151 500 произведений, 34 900 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Женщина-лиса"

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 4 ноября 2013, 21:12


Автор книги: Абрахам Меррит


Жанр: Научная фантастика, Фантастика


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Абрахам Меррит
Женщина-лиса

1

Древние ступени вились по склону горы сквозь высокие сосны, над ними нависло терпение прошедших двадцати столетий. Душа тишины, древняя и терпеливая, как эти ступени, жила здесь. Ступени широкие, двадцать человек могут пройти по ним в ряд; коричневые и оранжевые лишайники образуют странные символы на их древних камнях, а изумрудный мох покрывает подушками. Иногда ступени поднимаются круто, иногда совсем полого, но всегда по обе стороны стоят плечом к зеленому плечу высокие сосны, настороженные, бдительные.

У подножия сосен изогнутые лавры и карликовые рододендроны, одинаковые по форма и одного роста – как коленопреклоненный человек. Их жесткие блестящие листья напоминают звенья кольчуги… они похожи на зеленых лучников Квеньяна, которые охраняют богиню, когда она выходит весной, чтобы разбудить деревья. Высокие сосны как настороженные часовые, лавры и карликовые рододендроны как склонившиеся лучники, и говорят они так ясно, будто у них есть язык: «Подняться ты можешь, спуститься тоже, но пройти через нас нельзя!»

Один из бастионов обогнула женщина. Она шла упрямо, склонив голову, как человек, который идет против сильного ветра, или как тот, у которого только воля заставляет двигаться неповинующееся тело. Белое плечо и одна грудь обнажены, на плече ссадина и кровь, четыре алые полосы, будто плечо схватила жестокая рука с длинными когтями. Женщина плачет.

Ступени стали круче. Женщина подняла голову и увидела, как круто они поднимаются. Она остановилась, руки ее беспомощно двигались.

Она повернулась, прислушиваясь. Казалось, она слушает каждой напряженной мышцей, все тело ее превратилось в натянутую струну, по которой пробегают быстрые арпеджио ужаса. В сумерках юнаньских плоскогорий, как сквозь неосязаемый хрусталь, видны каштановые с медными прядями волосы женщины, прекрасное лицо, искаженное ужасом. Серые глаза смотрят на ступени, они как будто тоже не смотрят, а слушают…

Женщина беременна…

Они услышала за изгибом бастиона голоса, гортанные и монотонные, гневные и спорящие, приказывающие и протестующие. Услышала топот множества ног; идущие, казалось, колеблются, останавливаются, но продолжают неумолимо приближаться. Голоса и шаги ханг-худзе, разбойников, убивших ее мужа, Кенвуда и носильщиков какой-то час назад. Если бы не Кенвуд, они убили бы и ее. Но теперь они нашли ее след.

Она хотела умереть. Джин Мередит отчаянно хотела умереть. Она верила, что после смерти соединится со своим милым мягким мужем, которого она так любила, хоть он и был вдвое старше ее. Если бы они убили ее быстро… Но она знала, что этого они не сделают. И не могла даже подумать о том, что ждет ее до прихода смерти. И у нее нет оружия, чтобы убить себя. А под сердцем у нее новая жизнь.

Но сильнее желания смерти, сильнее страха пытки, сильнее зова нерожденного ребенка что-то в ней призывало к мести. Не мести ханг-худзе – они всего лишь стая диких зверей и поступают так, как велит их природа. Месть против тех, кто спустил их, кто направил. Потому что она знала, что это было сделано, хотя не могла бы сказать, откуда знает. Это быстрое убийство не было неожиданным и случайным. В этом она уверена.

Он как пульс, этот призыв к мести; пульс, ритм которого усиливается, заглушает горе и ужас, все сильнее бьется в ней. Как будто в ее душе забил с силой горький источник. Когда его темные волны поднимутся высоко, коснутся ее губ, они сможет напиться… и тогда к ней придет знание… она узнает, кто спланировал все это и почему. Но ей нужно время, время, чтобы пить эти воды, время узнать и отомстить. Она должна жить… ради мести…

Аз воздам, сказал Господь.

Как будто кто-то прошептал ей в уши древний текст. Она ударила себя в грудь сжатыми кулаками, холодными глазами без слез посмотрела в спокойное небо. И ответила:

– Ложь! Как и все, чему меня учили… Ты! Я покончила с Тобой! Месть! Тот, что даст мне отомстить, будет моим богом!

Голоса и шаги теперь слышались ближе. Странно, как медленно, как неохотно они приближаются. Как будто боятся. Она посмотрела на заросли у лестницы. Непроходимо; во всяком случае для нее. Если она попытается там спрятаться, они ее найдут. Она должна подниматься – выше по ступеням. Там, наверху, может быть какое-нибудь укрытие… может, святилище…

Да, она уверена: ханг-худзе боятся этих ступеней… они поднимаются так медленно, так нерешительно… спорят, возражают…

Она увидела впереди еще один поворот. Если она доберется до него раньше, чем они ее увидят, возможно, они за ней не последуют. Она начала подниматься…

В десяти шагах выше по лестнице сидела лиса, преграждая ей путь. Самка, лисица. С шелковистой красно-рыжей шкурой. Со странно широкой головой и раскосыми зелеными глазами. На голове пятно, серебристо-белое, в форме колеблющегося на ветру пламени свечи.

Стройная и грациозная лиса, подумала Джин Мередит, как изящная женщина. Безумная мысль пришла ей в голову, рожденная отчаянием и отказом от Бога, которого ее с детства учили считать всеблагим, всемудрым, всемогущим. Она протянула руки к лисе. Закричала ей:

– Сестра, ты женщина! Отведи меня в безопасность, чтобы я смогла отомстить… сестра!

Вспомните: она только что видела смерть своего мужа под ножами ханг-худзе, она ждала ребенка… кто знает, какие фантастические тропы нереальности могут возникнуть в таком состоянии?

Как будто поняв ее, лиса медленно спустилась по ступеням. И Джин снова подумала, что она похожа на изящную женщину. Лиса остановилась на расстоянии вытянутой руки, смотрела на Джин своими раскосыми зелеными глазами, яркими и блестящими, как драгоценный камень цвета зелени моря; никогда Джин не видела таких глаз у животных. В этом взгляде виднелась легкая насмешка, чуть заметная угроза. И когда взгляд лисы пробежал по окровавленным плечам Джин и опустился на ее большой живот, женщина могла поклясться, что увидела во взгляде человеческое понимание и жалость. Джин прошептала:

– Сестра, помоги мне!

Послышался внезапный взрыв гортанной речи. Они совсем близко, преследователи, сразу за поворотом, из-за которого она только что вышла. Скоро они увидят ее. Она стояла, с надеждой глядя на лису… она не знала, на что надеется.

Лиса скользнула мимо нее и, казалось, растаяла в кустах. Исчезла.

Черной отчаяние, отчаяние ребенка, который обнаружил, что тот, кому он верил, бросил его на растерзание зверям, сомкнулось над Джин Мередит. То, на что она надеялась, от чего ожидала помощи, было смутным и не поддавалось выражению. Чудо чуждого бога, теперь, когда она отказалась от своего? Или более глубокий импульс отразился в этом ее обращении к животному? Атавистическое пробуждение, антропоморфизм, восходящий к незапамятному прошлому, когда человек считал зверей и птиц обладающими такими же душами, как он сам, только они ближе к природе, которая дала им мудрость больше человеческой; они слуги и посланники могучих божеств, почти боги сами.

И не так давно святой Франциск Ассизский говорил с животными и птицами, как с мужчинами и женщинами, называя их брат Волк и брат Орел. И разве святой Конан не крестил тюленей на Оркнейских островах, как крестил он язычников? Прошлое и все мысли людей прошлого снова рождаются в нас. И иногда странные двери открываются в сознании, и из них выходят странные духи. И кто может сказать, насколько они реальны?

Лиса, казалось, поняла ее, пообещала… что-то. И покинула ее, убежала! Всхлипывая, Джин снова стала подниматься по лестнице.

Слишком поздно. Ханг-худзе показались из-за поворота. Хор воющих звуков. С непристойными жестами, выкрикивая угрозы, они побежали к ней. Впереди, с лицом, изрытым оспинами, с ножом в руке, предводитель, полукровка-тибетец, тот самый, что первым ударил ножом ее мужа. Неспособная пошевелиться, не в силах даже закрыть глаза, Джин смотрела, как они приближаются. Предводитель заметил это, понял, отдал короткий приказ, и вся свора пошла шагом, насмехаясь над ней, продлевая ее мучение.

Они остановились! Что-то похожее на язык рыжего пламени мелькнуло на ступенях между ними и ею. Это лиса. Она стояла, спокойно разглядывая их. Надежда вернулась к Джин Мередит, растопила холодный ужас, от которого она оцепенела. К ней вернулась способность двигаться. Но она не пыталась бежать. Не хотела бежать. Крик о мести снова рвался из нее. Она чувствовала, что этот призыв достиг лисы.

Как будто услышав, лиса повернула голову и посмотрела на нее. Джин увидела, как сверкнули ее зеленые глаза, как, будто в улыбке, оскалились белые зубы.

Когда она отвела взгляд, чары, сдерживавшие ханг-худзе, спали. Предводитель достал пистолет и выстрелил в лису.

Джин Мередит увидела – или подумала, что видит – невероятное.

На месте лисы стояла женщина! Высокая и стройная, как молодая ива. Джин Мередит не видела ее лица, ей видны были только рыжие волосы, уложенные на маленькой красивой головке. Шелковое красно-рыжее платье, без рукавов, падало к ногам женщины. Женщина подняла руку и указала на предводителя. За ним его люди стояли молча, неподвижно, как только что Джин Мередит, и ей показалось, что их держит тот же ледяной ужас. Глаза их не отрывались от женщины.

Женщина опустила руку – медленно. И вслед за рукой опустился тибетец. Он встал на колени, потом на четвереньки. Смотрел ей в лицо, оскалив зубы, как собака, на губах его показалась пена. Потом он, как волк, набросился на своих людей. С воем прыгнул к ним, вцеплялся в горло, рвал зубами и ногтями. Они в гневе и страхе закричали. Пытались отбиться и не могли.

Блеснули ножи. Предводитель, дергаясь, лежал на ступенях. По-прежнему крича, не оглядываясь, его люди устремились вниз по лестнице и исчезли.

Джин Мередит закрыла лицо руками, потом опустила руки: на месте женщины стояла лиса, шелковистая, красно-рыжая. И смотрела на нее. Джин видела, как сверкнули зеленые глаза, словно в улыбке, обнажились зубы. Лиса изящно по ступеням направилась к ней.

Слабость охватила Джин; женщина согнула голову, опустилась на колени, закрыла глаза дрожащими руками. Она ощутила незнакомый аромат – беспокойный, пробуждающий странные беглые образы. Услышала низкий сладкий смех. Услышала, как мягкий голос прошептал:

– Сестра!

Она подняла голову. Над ней склонилось женское лицо. Изысканное лицо… раскосые глаза цвета морской зелени под широким белым лбом… красно-рыжие волосы спускаются на лоб… серебристо-белая прядь, напоминающая по форме пламя свечи, колеблющееся на ветру… длинный, но изящный нос, ноздри слегка раздуваются… маленький рот, красный, как королевский коралл, в форме сердца, губы полные, древние.

На этом изысканном лице, как вуаль, легкая насмешка, слабая угроза, в нем мало человеческого. Руки белые, длинные и стройные. Они коснулись сердца Джин Мередит… успокаивая ее, укрепляя, прогоняя страх и горе.

Джин снова услышала голос, странный, со сливающимися звуками, слегка насмешливый, голос существа, которое понимает человеческие чувства, но само никогда их не испытывает и знает, насколько они неважны:

– Ты получишь свою месть, сестра!

Белые руки коснулись ее глаз… Джин забыла… забыла… больше она ничего не помнила, даже себя самое…


Джин Мередит казалось, что она лежит на чем-то мягком в мягкой, слепой тьме, безграничной, непроницаемой. Она ничего не помнила и знала только, что она это она. «Я это я», – подумала она. Тьма, в которой она лежит, мягкая, добрая. Она подумала: «Я нерожденный дух в чреве ночи». Но что такое ночь… и что такое дух? Она подумала: «Я довольна, я не хочу рождаться вновь». Вновь? Это значит, что она уже рождалась… раньше… и тут в ее сознании всплыло слово: Джин. Она подумала: «Я Джин… но кто это Джин?»

Она услышала два голоса. Один женский, мягкий и сладкий, со сдерживаемой дрожью, как у натянутой струны. Она уже слышала этот голос… раньше, когда была Джин. Мужской голос низкий, полный спокойствия, человеческий… да, в нем есть что-то человеческое, чего нет в сладком голосе женщины. Она подумала: «Я Джин, я человек…»

Мужчина сказал:

– Скоро она должна проснуться. Прибой сна высок на берегу жизни. Он не должен накрыть жизнь.

Женщина ответила:

– Прибой подчиняется мне. И он начал убывать. Скоро она проснется.

Он спросил:

– Она будет помнить?

Женщина сказала:

– Да. Но страдать не будет. Как будто происшедшее случилось с кем-то другим. Ей будет жаль эту другую, но она как будто умерла вместе с ее мужем. Да так оно и есть. Эта умершая унесла с собой печаль, боль, горе. Никакого наследия не оставила – только память.

Тут ей показалось, что прошло какое-то время… хотя никакое время не может существовать в окутавшей ее темноте… да и что такое время?

Тишину нарушил задумчивый мужской голос

– Для нее, пока она жива, с памятью не может быть счастья.

Женщина рассмеялась, звонким насмешливым звоном:

– Счастье? Я считала, что ты достаточно мудр, чтобы не цепляться за эту иллюзию, священник. Я дала ей спокойствие, а это гораздо больше счастья. Да она и не просила счастья. Она просила мести. И получит ее.

Мужчина ответил:

– Но она не знает, кто…

Женщина прервала его:

– Знает. И я знаю. И ты знаешь, после того что вырвал из сознания тибетца, до того как он умер. А если все еще не веришь, поверишь, когда виновник придет – а он придет, чтобы убить ребенка.

Мужчина прошептал:

– Убить ребенка!

Голос женщины стал холодным, он не утратил сладости, но стал звучать угрожающе:

– Ребенок не должен достаться ему, священник. Не сейчас. Позже, когда ты получишь сигнал…

Снова в голосе ее послышалась насмешка…

– Я собираюсь совершить путешествие… я слишком долго жила среди этих холмов. Пора посетить другие места… и я не хочу, чтобы опрометчивость спутала мои планы… – Снова Джин Мередит услышала насмешливый смех. – Не бойся, священник. Они помогут тебе, мои сестры.

Он спокойно ответил:

– Я не боюсь.

Голос женщины стал мягким, вся насмешка исчезла из него. Она сказала:

– Я знаю это. У тебя хватило мужества и мудрости, чтобы открыть запретные двери. Но меня держат тройные путы: обещание, клятва и желание. Когда наступит время, я дам больше… а пока я беспомощна, эти путы держат меня. Поэтому мне нужен ты, священник. Человек, который придет…

Голоса стихли. Тьма, внутри которой она лежала, медленно начала рассеиваться. Медленно, медленно она сменилась зеленоватой серостью. Она в отчаянии подумала: «Я должна родиться. Но я не хочу этого!» Свет безжалостно усиливался. Среди серости показался изумрудный круг. Он становился все ярче, ярче…

Она лежит на низкой постели, в гнезде из шелковых подушек. Рядом с ней огромный древний бронзовый сосуд, похожий на купель для крещения. Его гладили ладони тысячелетий, оставив глубокую патину, похожую на мягкие зеленоватые сумерки. Солнечный луч упал на сосуд, и там, куда он упал, патина засверкала, как крошечное солнце. На боках древнего сосуда странные геометрические рисунки, спирали и изгибы ли-вен – символ грома. Сосут стоит на трех ножках, на треножнике… да ведь это древний обрядовый сосуд, купель династии Танг, которую Мартин привез из Юнани несколько лет назад… она дома… ей снилось, что она была в Китае и что Мартин… что Мартин…

Она резко села и через широко раскрытую дверь посмотрела в сад. Широкие ступени полого спускаются к овальному бассейну, на берегах его гибкие ивы опускают зеленые щупальца в голубую воду, глицинии с висящими цепями цветов, белых и светло-желтых, азалии, подобные языкам пламени. Розовые лилии лежат на груди бассейна. А в дальнем конце маленькая пагода, сказочная, покрытая разноцветной черепицей, и по обе стороны пагоды стройные кипарисы, как часовые… да ведь это же их сад, сад голубой пагоды, который Мартин скопировал с того места в Юнани, где живет его друг, старый мудрый священник…

Но что-то здесь не так. Горы не такие, как вокруг их ранчо. Конические, их ровные голые склоны из розового камня окружены деревьями… похожи на огромные каменные шляпы с зелеными полями…

Она повернулась и снова осмотрела комнату. Комната широкая и длинная, но насколько длинная, ей не видно, потому что солнце, вливавшееся в высокое окно и ударявшее в древний сосуд, образовало непроницаемый занавес. Джин видела на потолке мощные балки, потемневшие от времени, со странными резными символами. Она видела слоновую кость и сверкающий лак. Низкий алтарь из зеленого гагата, странно изогнутый, на нем церемониальные предметы незнакомой формы, большой бронзовый кувшин, с крышкой в форме головы лисы…

Из тени за древним тангским сосудом показался человек. С ног до головы он одет в шелковое серебристо-голубое одеяние, на котором искусно, как паутиной, вышиты таоистские символы, а под ними, призрачно на серебряной груди, голова лисы. Человек лыс, лицо у него тяжелое, лишенное выражения, кожа гладкая и слегка желтоватая, как древний пергамент. Ему можно дать и шестьдесят лет – и триста. Но глаза его приковали к себе Джин Мередит. Большие, черные, подвижные, поразительно живые. Молодые глаза, противоречащие лишенному возраста тяжелому лицу. Лицо как будто маска, сквозь которую глядят эти глаза, сосредоточившие в себе всю жизнь. Это взгляд вливал в нее силу, спокойствие, уверенность, и все сомнения, все страхи, вся неясность исчезли из ее сознания. Впервые с момента нападения ее мозг стал ясным, хрустально чистым, мысли снова принадлежали только ей.

Она вспомнила, вспомнила все. Но все это как будто случилось с кем-то другим. Ей было жаль этого другого, но печали она не чувствовала. Она была спокойна. Черные молодые глаза вливали в нее спокойствие.

Она сказала:

– Я вас знаю. Вы Ю Чин, мудрый священник, которого любил мой муж. Это Храм Лис.

2

– Я Ю Чин, дочь моя. – Тот самый мужской голос, который она слышала из своего убежища во тьме.

Она попыталась встать, но снова опустилась на постель, побежденная слабостью.

Он сказал:

– Ночь и день, и еще ночь и часть дня ты спала, а теперь тебе нужно поесть. – По-английски он говорил медленно, будто не привык говорить на этом языке.

Он хлопнул в ладоши, и у зеленого сосуда сквозь столбы солнечного света скользнула женщина. Такая же лишенная возраста, как и он, с широким умным лицом и большими раскосыми черными глазами, добрыми, но и очень мудрыми. Халат покрывал ее от полной груди до колен, она была сильная, крепкая, смуглая, как будто вырезана из выдержанного дерева. В руках у нее поднос, на нем чашка с дымящейся похлебкой и овсяной хлеб.

Женщина села рядом с Джин Мередит, подняла ее голову, прислонила к своей полной груди и начала кормить, как ребенка. Джин увидела, что сама она обнажена, на ней только тонкая рубашка из мягкого голубого шелка, с серебристым символом лисы.

Священник кивнул, глаза его улыбались.

– Фьен-ви будет ухаживать за тобой. Скоро ты окрепнешь. Я вернусь. И мы поговорим.

Он вышел в широкие двери. Женщина до остатка скормила ей похлебку и хлеб. Потом ушла и вернулась с бронзовыми бутылками, в которых была горячая и холодная вода. Она раздела Джин, вымыла, вытерла, снова одела в свежую серебристо-голубую рубашку: одела на ноги сандалии, ушла. Трижды Джин принималась говорить с ней, но женщина только качала головой, отвечая на каким-то диалекте. Джин не понимала ни слова.

Солнце передвинулось с большой тангской купели. Джин лениво лежала в постели. Мозг ее был прозрачно ясен. Джин помнила все, через что прошла, но оставалась спокойной, невозмутимой, как лесной пруд, который отражает тучи, но чья поверхность остается неподвижной. Происшедшее казалось всего лишь отражением в сознании. Но под этой спокойной поверхностью скрывалось что-то безжалостное, алмазно твердое, что-то такое, что внушало бы боль и горечь, если бы Джин не знала, что это чувство будет удовлетворено.

Она вспомнила, что рассказывал ей Мартин о Ю Чине. Китаец, чьи предки были просвещенными правителями за десять столетий до того, как Человек из Галилеи был поднят на кресте; он изучал западный образ мысли в Англии и Франции, но не нашел удовлетворения своей жажде мудрости; вернулся в землю своих отцов, принял философию Лао-Цзе и уединился от мира в древнем храме в Юнани, известном как Храм Лис; с этим храмом связывались странные легенды, все в округе почитали и боялись его; здесь проводил он жизнь в размышлениях и науке.

Как же Мартин его называл? А, да, хозяин тайных забытых знаний, хозяин иллюзий. Она знала, что Мартин уважал Ю Чина больше всех людей, любил его… она подумала, не является ли женщина, ухаживавшая за ней, одной из его иллюзий… не исходит ли мир, который она ощутила, от него… может, это он сделал для нее боль и печаль иллюзиями… и, может, он поместил эти мысли в ее мозг… но думала она об этом сонно, это ее не волновало…

Он показался в дверях, подошел к ней, и опять глаза его казались источниками спокойствия, она глубоко пила из этих источников. Попыталась приподняться, приветствовать его; мозг ее ясен, но тело слабо. Он коснулся ее лба, слабость исчезла. Он сказал:

– Все хорошо, дочь моя. Теперь нам нужно поговорить. Мы пойдем в сад.

Он хлопнул в ладоши. По его сигналу появилась смуглая женщина – Фьен-ви, и с ней двое одетых в голубые одежды мужчин. Они несли кресло. Женщина подняла ее, усадила в кресло. Мужчины вынесли кресло в широкие двери, спустились по пологим ступеням к голубому бассейну. По дороге она осматривалась.

Храм построен на выступе горы. Он из коричневого камня и коричневого дерева. Стройные колонны, изгрызенные зубами столетий, поддерживают изогнутую крышу, крытую голубой черепицей. От широкой двери, через которую она прошла, спускается двойной ряд статуй лисиц, похожий на дорогу сфинксов в Фивах. Ряд заканчивается на полпути к бассейну. По склону горы вьется древняя лестница, по которой она поднималась. Там, где она подходит к храму, растет покрытое белыми цветами дерево. Оно колеблется на ветру, как пламя свечи.

Странно, но весь храм похож на голову лисы, морда лежит между лап – рядов скульптур, вершина горы – лоб, а белое цветущее дерево как белое пятно в волосах женщины…

Они у бассейна. Лицом к синей пагоде, стоит скамья. Женщина, Фьен-ви, накрыла скамью подушками; ожидая, Джин Мередит увидела, что у скамьи есть ручки, и в конце каждой ручки голова лисы, а на спинке скамьи вырезана цепочка танцующих лис; и увидела она по обе стороны скамьи выбитые в камне маленькие тропки, как для лап небольших зверьков, которые спускаются на водопой.

Ее посадили на скамью, и она погрузилась в подушки. Если бы не скамья и не маленькие тропки, она как будто сидит у бассейна, который Мартин построил на их калифорнийском ранчо. Там, как и здесь, ивы опускают зеленые щупальца в воду, там, как и здесь, свисают веревки глицинии, бледно-аметистовые и белые. И там, как и здесь, мир.

Ю Чин заговорил:

– Камень брошен в пруд. Рябь расширяется и достигает берега. Но вот она стихает, и пруд становится таким же, каким был. Но когда камень ударил, когда он погружался, когда распространялась рябь, микроскопические организмы в пруду изменились. Но ненадолго. Камень коснулся дна, пруд снова затих. Все кончено, и крошечные жизни такие же, как раньше.

Она спокойно ответила, ощущая прозрачную ясность сознания:

– Вы хотите сказать, Ю Чин, что убийство моего мужа – такой камень!

Он продолжал, как будто не слышал:

– Но есть жизнь внутри жизни, и над жизнью, и под жизнью – насколько мы знаем жизнь. И то, что произошло с крошечными существами в пруду, могли ощутить те, что под и над ними. Жизнь – это пузырь, в котором еще много пузырей, мы их не видим, и пузырь, который мы знаем, сам по себе лишь часть большего пузыря, который мы также не видим. Но иногда мы воспринимаем эти меньшие пузыри, ощущаем красоту больших, чувствуем свое родство с меньшими… и иногда меньшая жизнь касается нашей, и тогда мы говорим о демонах… а когда нас касается большая жизнь, мы называем это небесным вдохновением, ангелом, говорящим нашими губами…

Она прервала, по-прежнему ощущая кристальную ясность мысли:

– Я поняла вас. Убийство Мартина – это камень. Он уйдет вместе с рябью… но он потревожил некий пруд, внутри которого меньшие пруды. Ну, хорошо, и что же?

Он ответил:

– В этом мире есть места, где занавес между нашим миром и другими мирами тонок. «Они» могут войти. Почему это так, я не знаю… но я знаю, что это так. Древние узнавали такие места. Они называли тех, кто незримо живет в таких местах, genii locorum – буквально духи места. Эта гора, этот храм – такое место. Поэтому я и живу здесь.

Она сказала:

– Вы имеет в виду лису, которую я видела на ступенях. Женщину, которая появилась на месте лисы и свела тибетца с ума. Лису, которую я попросила о мести и назвала сестрой. Женщину, которая прошептала мне, что я получу возможность отмстить, и которая назвала меня сестрой. Ну, хорошо, и что же?

Он ответил:

– Это правда. Убийство твоего мужа послужило камнем. Нужно подождать, пока уляжется рябь. Но это место… и это время… и теперь рябь не может улечься, пока…

И снова она прервала, новая мысль мелькнула в ее мозгу, как отражения солнца от камней на дне пруда.

– Я отвергла своего Бога. Существует он или нет, но я открылась этим другим жизням. И сделала это там и тогда, где и когда эти другие жизни могут проявиться. Я принимаю это. И опять-таки – и что же?

Он сказал:

– У тебя сильный дух, дочь моя.

Она с оттенком иронии ответила:

– Оставаясь в темноте, до своего пробуждения, я как будто слышала разговор двоих, Ю Чин. Один голос был ваш, а другой – женщины-лисы, которая назвала меня сестрой. Она обещала спокойствие. Что ж, оно у меня есть. И обладая этим спокойствием, я такая же нечеловеческая, как ее голос. Скажите мне, Ю Чин, вы, кого мой муж называл хозяином иллюзий, эта женщина на ступенях – одна из ваших иллюзий, а ее голос – тоже иллюзия? Исходит ли это спокойствие от нее или от вас? Я не ребенок и знаю, что вам легко было бы это сделать – с помощью наркотика и или просто вашей волей, пока я лежала беспомощно.

Он сказал:

– Дочь моя, если это иллюзии, они не мои. И если это иллюзии, то и я, как ты, подвержен им.

Она спросила:

– Вы тоже видели – «ее»?

Он ответил:

– И ее сестер. Много раз.

Она проницательно сказала:

– Но это не доказывает, что она реальна. Она могли пройти от вашего мозга в мой.

Он не ответил. Она резко спросила:

– Я буду жить?

Он без колебаний сказал:

– Нет.

Она немного подумала, глядя на щупальца ив и веревки глициний. Прошептала:

– Я не просила счастья, но она дала мне спокойствие. не просила жизни, так что она дала мне… месть. Но меня больше не интересует и месть.

Он серьезно ответил:

– Это неважно. Ты столкнулась с другой жизнью. Ты просила и получила обещание. Рябь на пруде не уляжется, пока обещание не будет выполнено.

Она обдумывала это, глядя на конические холмы. Рассмеялась.

– Они похожи на большие каменные шляпы с широкими полями. Интересно, какое под ними лицо.

Он спросил:

– Кто убил твоего мужа?

Она подняла руки, сплела их вокруг шеи. Сказала, так равнодушно, будто читала по книге:

– Мне только исполнилось двадцать лет, когда я встретила Мартина. Только что кончила колледж. Ему было пятьдесят. Но в глубине души – это был мечтательный мальчик. О, я знала, что у него очень много денег. Но это не имело значения. Я любила его, любила этого мальчика в нем. Он попросил меня выйти за него замуж. Я вышла за него.

– Чарлз с самого начала возненавидел меня. Чарлз – это его брат, он на пятнадцать лет моложе. И жена Чарлза тоже меня ненавидела. Видите ли, у Мартина, кроме Чарлза, никого не было, пока не появилась я. Если бы Мартин умер, все деньги доставались Чарлзу. Они и не думали, что он женится. Последние десять лет Чарлз управлял делами: шахтами, инвестициями. Я не виню Чарлза за его ненависть ко мне, но он не должен был убивать Мартина.

– Медовый месяц мы провели на ранчо Мартина. Знаете, у него бассейн и сад такой же, как у вас. Тоже прекрасно, но горы вокруг покрыты снежными шапками, они не такие каменные, с зелеными полями. И у него большой бронзовый сосуд, как у вас. Он рассказал мне, что скопировал сад, в котором у голубой пагоды живет Ю Чин. И что у сосуда есть двойник в Храме Лис Ю Чина. И он… рассказывал мне… о вас…

– Потом ему пришла мысль вернуться к вам в ваш храм. Мартин оставался мальчишкой, желание захватило его. Мне было все равно, раз уж это делало его счастливым. И мы отправились. До Нанкина нас сопровождал Чарлз. И ненавидел меня – я знала – на каждой миле этого пути. В Нанкине… я сказала Мартину, что у меня будет ребенок. Я знала это уже несколько месяцев, но не говорила ему, боялась, что он откажется от путешествия, и это разобьет ему сердце. Но больше я не могла держать в тайне. Мартин был так счастлив! Он рассказал Чарлзу, который еще больше возненавидел меня. И Мартин написал завещание. В случае его смерти Чарлз, как и раньше, будет исполнять обязанности доверенного лица, управлять состоянием, его доля даже увеличится. Но все состояние – а это миллионы – переходит ко мне и ребенку. Было также завещательное распоряжение на полмиллиона в пользу Чарлза.

– Мартин прочел ему завещание. Я присутствовала при этом. И Кенвуд тоже, секретарь Мартина. Я видела, как побледнел Чарлз, но внешне он казался довольным, озабоченным только тем, чтобы ничего не случилось с его братом. Но я догадывалась, что у него на сердце.

– Кенвуду я нравилась, а Чарлз нет. Однажды вечером в Нанкине, за несколько дней до нашего выхода в Юнань, он пришел ко мне. Старался отговорить меня от участия в путешествии. Насчет причин он не распространялся, говорил о моем состоянии, тяжелом пути и так далее, но это ведь нелепо. Наконец я прямо спросила его: в чем дело? Он сказал, что Чарлз тайно встречался с Ли Конгом, известным китайским деятелем. Я ответила, что у Чарлза есть право выбора знакомых. Кенвуд сказал, что Ли Конга подозревают в связях с преступниками, действующими в Сычуани и Юнани, в том, что он получает и реализует их добычу. Кенвуд сказал: «Если вы с Мартином умрете до рождения ребенка, Чарлз унаследует все. Он ближайший и единственный наследник, потому что у вас никого нет». Кенвуд сказал: «Вы отправляетесь в Юнань. Как легко известить одну из этих банд. И тогда братец Чарлз получит все. Конечно, бесполезно что-нибудь говорить вашему супругу. Он верит всем, а Чарлзу больше всех. Все кончится только моим увольнением».

– И, конечно, он был прав. Но я не могла поверить, что Чарлз, несмотря на всю ненависть ко мне, так поступит с Мартином. Нас было двое, да еще Кенвуд и приятная шотландка, мисс Маккензи, которую я отыскала в Нанкине и которая согласилась сопровождать меня, так как мне нужна будет помощь. А всего в группе было двадцать человек, остальные китайцы, все очень хорошие и надежные. Мы медленно, неторопливо двигались на север. Я сказала, что в Мартине жил мальчишка. Нет надобности говорить о его отношении к вам. И он любил Китай, старый Китай. Он сказал, что старый Китай теперь сохранился в немногих местах, и прежде всего в Юнани. И он хотел, чтобы наш ребенок родился… здесь…

Страницы книги >> 1 2 3 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации