149 900 произведений, 34 800 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 12

Текст книги "Указка"

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 4 октября 2013, 00:36


Автор книги: Алексей Кошкин


Жанр: Социальная фантастика, Фантастика


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

И она заставляла его читать. А до нее книги уходили на костры.

Да, ничего не было в их квартале новее и ярче ее веселья. И даже когда пьяные парни, которых никто не знал, надавали ей оплеух и изваляли в пыли, она кричала им вслед:

– Успокойтесь! Что могут ваши жадные лапы против моего заговора? Я вижу скорый переворот в вашем гнусном гнезде и ваш крах. Солнце ежедневно показывает вам путь к истине, семеня с востока на запад; только там оно и может найти свой приют – в безопасности и добре!

И когда пришло известие, что избили их сумасшедшую, мужики вскочили. Они догнали тех парней и нарисовали их мордами на тротуаре сложные, но внушающие уважение символы.

Хасани пытался сопротивляться ее напору. Слова его казались неуклюжими даже ему самому, а она только веселилась. Не успев повзрослеть к моменту их знакомства, Хасани еще сохранял способность к детским обидам, но совсем не владел логикой и знаниями, из-за чего Юнче приходила иногда в шоковое состояние.

* * *

Что тогда было сказано про интим? Так ничего и не было. Скорее всего, просто не успели. Началось.

Да, президент Великодержавии издал Указ и губернатора Побережья и Острова выгнали, назначив другого. Милиционеров тоже выгнали. На их место пришли странные люди в масках и зеленой одежде, они говорили со столичным произношением и были еще более жирные, более потные, более уверенные, более жадные. Эти отнимали всё. И врывались по ночам в квартиры, хватали сонных людей и уводили куда-то насовсем.

И люди стали шепотом обсуждать, где взять оружие. А потом не шепотом. И оружие появилось – его неожиданно стали раздавать на рынках, и люди в масках молча смотрели, словно кто-то приказал им не вмешиваться. Словно они не догадывались, в кого люди будут стрелять! А потом взорвался сам рынок, да так громко, что Юнче и Хасани подскочили на своих койках и моментально оказались у окна. Над рынком стояло зарево, розовое и прекрасное!

– Надо убираться из этого города, – спокойно сказала Юнче. – Они добились своего. Ты знаешь, у меня уже есть револьвер. Кажется, ему найдется работа.

Было непонятно, кто это «они», но утром все стало неважно. К ним ворвались те самые люди в масках. Револьвер они не нашли, да они и не искали ничего. Они страшно ударили Юнче, и она упала без сознания. Наверно, ей повезло; на нее перестали обращать внимание.

А Хасани пришлось плохо. Его били железной цепью. «Зачем?» Сапогами ему сломали ребра. «Вы кто?» И перебили позвоночник, и выбили глаза. А потом ушли, зачем-то застрелив тетку, которая торговала восковыми свечами и керосином… Керосин унесли.

* * *

Когда Юнче пришла в себя, горели заборы и дома, но никто уже не кричал. В молчащий город входила армия Великодержавии. Юнче забинтовала Хасани и приволокла его на кровать, там он лежал. А тетку она не смогла сдвинуть с места.

Прошло два дня. Окраину города не трогали. Из приморских поселков приходили странные вести, что собирается армия мятежников. Собирается обосноваться на Острове и объявить войну Великодержавии.

Юнче села возле неподвижного Хасани.

– Знаешь, – сказала она, – давно слышала одну сказку. Хочешь, расскажу? Слушай. Далеко на севере, среди льдов и чистоты живут боги. Раньше они жили с нами, но потом испугались нас и ушли…

Она прислушалась. По улице валили люди в масках. Они грязно ругались и топтали все вокруг. К счастью, в доме Юнче не горел свет. Хасани издал непонятный звук – у него была сломана челюсть. Юнче продолжала свою сказку:

– Боги… Они странные. Так вот, они испугались, но иногда спускаются к нам с ледяного Олимпа. Они такие умные, что даже сами иногда удивляются. Только они очень наивные.

Знаешь, как они говорят, когда собираются вместе? А вот как они говорят, и при этом качают седыми гривами – у них на головах за много тысяч лет наросли целые гривы:

– Ну что, ребята! – начинает Главный Бог. – Есть для нас работа. Существует некий народ, живущий, по нашему пониманию, во грехе. Пока неизвестно – каннибалы или мужеложцы, а может, у них не соблюдаются права человека. Что будем делать?

Боги возмущаются, трясут гривами. Кричат: «Позор, позор! Так не должно быть!»

Главный:

– Предлагаю войти в этот народ и научить его, как жить без греха. Мы подготовим миссию и войдем в этот самый народ. Мы учить умеем – никто еще не ушел от нас, не согласный с нами. Dixi.

(Это слово означает – «я сказал».)

Тут поднимается маленький бог и возражает:

– Да ты чего, Главный! Не помнишь, что ли, чем это всегда кончается? Слишком много страха, страданий, беды!

Все с укоризной смотрят на него, но маленький бог не смущается:

– Нет, – поправляется он. – Я не имел в виду наши с вами страдания. Мы привыкли. Я о страданиях людей, тех, кого мы учим. С ними-то по-другому не бывает, особенно в таких вот грешных народах. Тяжело им расстаться с привычкой, перестать быть мужеложцами и каннибалами и начать соблюдать права человека. О них-то вы подумали?

Главный Бог пожимает плечами.

– Это общеизвестно, – говорит он. – Действие всегда встречает противодействие, и страдания, как трение, возрастают в результате этого столкновения, и, возможно, нас проклянут, потому что у нас будет огонь… Мы можем даже сгинуть, но в конечном итоге народ заживет счастливо, страдания исчезнут. Трение исчезнет, все успокоится, только уже на своих местах… Но ты меня раздосадовал своим упрямством. Иди и потренируйся на каком-нибудь народе и сам убедись, что его счастье, принесенное тобой, стоит страданий. И не возвращайся без результата.

И спорщик пошел вниз с горы, покинул ледяную страну.

Что же дальше? А вот что: проходят века… Маленький бог появляется посреди этого сонма. Его просят рассказать, где он был и чего добился.

– Я удивлен, изумлен, растерян, раздавлен, – говорит маленький бог. – Совершенно непредсказуемые результаты! Даже не знаю, как и сказать…

«Говори, говори!» – волнуются остальные.

– Мы все ошибались! Результат абсолютно симметричный, – кричит маленький бог. – Все будет одинаково – вмешайся мы или нет! Я-то всегда был против вмешательства, – напоминает он, – но только потому, что оно ведет к страданиям и бедам, однако я и не думал, что улучшения и не привидится! Страданий и бед сколько угодно, только все попусту! Я очень устал, – говорит маленький бог, – но не смог нарушить тот баланс, который был до меня. Нет, я не потратил силы впустую: кое-что из плохого стало хорошим, но и кое-что из хорошего стало плохим, вопреки моим усилиям. Почему я такой слабый? – заплакал он. – Кому я такой нужен?

Тогда боги пожалели его и умолкли, а Главный Бог долго думал – он думал много-много лет – вот, а потом он спросил:

– А как называется страна, где ты действовал?

– Велико… Великодержавия, кажется, – всхлипывая, ответил маленький бог.

Главный Бог облегченно вздохнул:

– Слава богу… Я-то подумал, что ты и правда слабак. Но теперь я вижу, что ошибся… Боги! – обратился он к остальным. – Эта страна давно уже существует по иным, неведомым нам законам. Наше вмешательство тут и впрямь ни к чему не приведет. Кто-то или что-то более могучее, чем все мы, прибрало ее к рукам. В Великодержавии ничто не подчинено логике, никто не владеет здравым смыслом, и это их великая гордость. Поэтому оставим их и помолимся.

Тогда маленький бог сказал:

– Но мне жалко эту страну. Если не справимся мы, боги, то пусть попробуют сами люди! Я снова пойду туда и буду раздавать свою силу людям и дарить им надежду. Я верю, они справятся…

Юнче снова прислушалась. Улица была пустынна.

И с минуту она стояла и беззвучно плакала. Рот ее тихонько дышал, а ногтями она порвала себе ладони. Потом вдруг что-то почувствовала позади себя – что?.. Сердце ее на миг приостановилось, но молчаливо стало работать дальше; Юнче считала его удары. Хасани, кажется, заснул. Юнче на цыпочках сбегала в другую комнату и вернулась с револьвером. И вот – она прицелилась в забинтованную голову Хасани.

– Будь со мной, ладно? – попросила она.

И выстрелила. Потом повернулась и навсегда ушла из этого дома.

* * *

Шхуна «Альбатрос»? Да, ее захватили мятежники и угнали на остров. На шхуне был самый молодой экипаж – подростки, жестокие и знающие свое дело. Те, чьих родителей прибивали гвоздями к деревьям, чьих бабушек и дедушек забивали саперными лопатками, чьих друзей обливали керосином и поджигали, а над всем этим стоял смех, железный и серый потный смех, который принесли они по приказу президента… Среди этих подростков видели Юнче.

Но был тот, последний бой, когда они столкнулись со сторожевым катером и перебили его команду, но почти все погибли под пулеметным огнем, а шхуна была разбита при столкновении. И четверо, кто остался, пригнали ее к берегу и сожгли.

И трое товарищей Юнче обратились к ней:

– Нам нужна передышка. Мы ранены и не уйдем далеко, а Побережье занято врагами. Мы собираемся сдаться и притвориться, будто нас взяли в заложники, а мы сбежали во время перестрелки. Может быть, нам поверят, потому что те, кто видел нас близко, мертвы. Нас отправят в лагерь для беженцев, там нас вылечат. Другого выхода все равно нет. А в лагере мы попробуем набрать новый экипаж.

Юнче ответила им:

– Идите без меня. У меня нет времени сидеть в лагере. Я должна сражаться, пока есть сила и огонь, а они скоро уйдут. Я попробую пробиться.

– Какие сила и огонь? – спросили ее.

– А она смотрела, как догорает шхуна.

«Сила и огонь. Я подчинила их себе, и подчинилась им. Нет спасения тому, кто мой враг, и нет спасения мне. Тайная, неведомая, невероятная прежде сущность приблизилась к моему лицу, и я гляжу сквозь ее зрачки. И я не вижу ничего, кроме врагов и того, что они обречены. Я закручусь в танце тысяч смертей, как ядовитый прах, подброшенный ветром; у меня нет больше друзей, и я не могу плакать. Может, во мне судьбы многих, разных людей, но я не подозреваю об этом; может, во мне сойдется гнев божий и историческая справедливость, но я уже мертва; вероятно, иерихонская труба всего мира у моих губ, но я только закрутилась в этом танце, неся беду. Солдаты, выполняя долг, охотятся за мной, но их судьба погибнуть вместо меня».

Такая вот речь могла прозвучать на берегу. Но Юнче молча сидела, обхватив коленки, и смотрела на пламя над водой, а те трое, кто остались, переглядывались, не понимая, в чем дело. А потом Юнче пошла по ночному лесу босиком, туда, где темно, и пропала.

Из остальных никто не двинулся с места.

Они и вправду устали.

САМЫЙ КРАСИВЫЙ ДОМ НУЖДАЕТСЯ В РЕМОНТЕ

Почему Загорск не отпускает меня? Он снится мне по ночам. Зовет обратно. Я вижу, как его зеленая маска проступает сквозь лики всех городов, больших и малых, где я был. Или он ничто без меня? Зачем я этому городу?

О, это великий город, надежда армии, а следовательно, всего государства; послушно он штамповал и поставлял генералам безотказные машины убийства; поставлял он и самих генералов, а также их марионеток-политиков. В нашем Загорске трава по пояс, вдоль сотен железнодорожных путей она растет, сквозь миллионы шпал, между полуразрушенными заводами-убийцами; в ней смертельно больные дети ловят кузнечиков и давят их ладошками. В траве живут и другие букашки – укус их если и не убьет вас, то наверняка парализует и согнет в три погибели пожизненно. Если город-убийца дал вам жизнь, она принадлежит ему – вы с рождения больны городом, больны ленью, провинциальностью, чисто деревенским коллективизмом. Кто не с городом, тот против нас.

Мы не отстаем от культуры. У нас есть волейбол. Девки размером с лошадь мощными ударами выбивают из мячика дух уже три десятка лет и больше; Европа отдыхает. У нас есть филармония. Эту бедную даму посещает несколько десятков старичков, ее заплесневелых любовников. У нас есть Опера и Балет. Тонкий настил сцены гнется и взвизгивает под фаршированными тушами балерин, при виде которых Уланову и Плисецкую стошнило бы друг на друга.

У нас есть футбол. Третьесортная команда уверенно набирает очки в матчах с пятисортными, а ее фанаты скандируют фашистские речевки и оскорбляют чужих игроков. Это самоуверенное быдло, остановившееся в развитии на пубертатном периоде. Кажется, их болезнь заразна. Люди, казавшиеся мне умными и воспитанными, в атмосфере пота, мата, плевков на скамьях, чада от шашлыков, хлебнув пива, делают вместе со всеми жест «хайль». Кто остановит вакханалию?

Толкиен, отец хоббитов, не увидит этого. Он думает, что орки побеждены в конце его трилогии, и спит спокойно.

Однако нет, у нас в обществе орки установили свой порядок. Их порядок – ничего не скажешь – отнюдь не хаос. Они держат марку. У них есть четкие понятия о жизни. И эти «понятия» они пытаются внедрить в сознание людей, расставить души и умы, образы и чувства на кристаллической решетке понятий. Все, кто против – не наш. Он должен стать изгоем, «петухом». Его место – у параши. Параша – его дом.

А их икона, комиссар, идеолог ежедневно являет себя населению на местном канале телевидения. Орк или прислужник орков; у него поразительный нюх на беду, слезы, несчастный случай. Его камера несется к месту трагедии впереди всех – успеть рассказать, пока другие раньше не узнали. Его смотрит весь город, программа заканчивается рано утром. Ни капельки жалости, сочувствия нет в глазах этого черного, только удовлетворение циника, который якобы задолго предупреждал о чем-то, цедил сквозь зубы свой апокалипсис; теперь он, видите, торжествует впереди занавеса. Он жмет руку прискакавшим всадникам: спасибо, что не подвели.

Он также идол студентов – будущих учителей, юристов, офицеров, программистов и финансистов. Они с пеной у рта отстаивают его мораль, его безупречную объективность, его профессиональные качества. И невдомек им, что профессиональные качества – ничто без доброты и чувства такта, особенно у человека, который у всех на виду занимается своей деятельностью. Почему, ну скажите, почему за монстрами нашего века, за этими людоедами-шерханами послушно семенят молодые волки? Потому что боятся не стать такими сильными и крутыми, как они?

Люди, ни во что не верящие, не принесут вреда. Люди, ни во что не верящие, пассивны. Есть те, которые верят в нечто. Это «нечто» уже убило миллионы. А убьет миллиарды.

* * *

В жизни все связано. Полет ласточки над вами в вечернем небе и ее говно на плече; живая природа и мертвая, сумасшедший и врач. И мои знакомые связаны с тем, что происходит с другими, кто незнаком мне. Словно электроны в проводе, вся внешняя мразь накатывается на маленькие сообщества, а члены сообществ, подверженные внешнему грубому воздействию обстоятельств, начинают сжиматься и разжиматься, расшатывая старые связи.

А и правда, что нам связи?

О, обстоятельства, проклятый мусор! Мы учимся копаться в мусоре, добывать пропитание. Обстоятельства делают нас самовлюбленными надутыми перцами, мусор придает нам толику нескромного обаяния. Может быть, научиться любить даже этот мусор, признав, что с дороги его не убрать? Кормить им свой двигатель?

Копаясь в мусоре, мы становимся мелочны. Из-за случайно оброненной фразы, из-за категорично высказанного мнения, из-за своего домысливания неоконченных разговоров (пусть даже на пустяковые темы) вызовем собеседника на диспут, на риторический ринг, бросим в лицо перчатку обвинения. Обвинения в давнем и злом умысле против здравого смысла, адептом которого мы являемся в этом мире. Для нас ничего нет важнее Слова, и на этой высоте исчезают дружеские связи. Чем мы оправдываем такой максимализм? Мы оправдываем его любовью к культуре, философии, которую оскорбляет неверный тезис, любовью к своим идеалам.

Но культура и идеалы начинаются с детства, с детских книжек, как бы ни было серьезно взрослое отношение к ним. Тот, кто не читал «Три мушкетера», «Остров сокровищ», «Дети капитана Гранта», – немножко кастрат. И прямота, и отточенность его суждений недобирают искренности, доверчивости, бескорыстия. Нельзя быть уверенным в своем литературном вкусе, начав читать в семнадцать и начав со сложных, многогранных произведений. Все они производные от простых; лучше бы сначала научиться разбираться в простом, чтобы не быть потребителем от литературы. Такой порадуется шедевру и все; максимум – он предложит прочитать это другим. Лучше бы он проникся простой и вечной истиной и сберег ее для других.

Может, нам всем надо помнить о них:

Дружба;

Верность;

Достоинство.

* * *

Человек, великодержавец, должен чувствовать над собой власть. Власть – тоже люди, только другие, не мы; она как цепочка. Люди, имеющие над вами власть, подвластны другим, те – третьим, и так далее.

Ну, власть я чувствую. Не считая власти Минотавра, это власть шпаны, власть отморозков. Они сейчас так в себе уверены, те, кого раньше какой-нибудь Кузьмич-дружинник мог запросто скрутить и поставить на место. Теперь это их страна. Ничего с ними не сделать, они всплывают на поверхность жизни, как говно. Известно, что говно всплывает тем быстрее, чем тяжелее жидкость. Да, наша жизнь тяжела почему-то именно теперь, когда так сильна власть Минотавра и длинного доллара.

Еще это власть хамства, оно у всех в крови, словно маленькие красные тельца. Оно везде, и оно старается подчинить меня. Оно налетает в магазине и у киоска, долбит меня, как голубь, по затылку в трамвае, врывается в квартиру сквозь телеэкран и телефонную трубку, мерзко шуршит, как юная любопытная крыса, сползая мне на живот со страниц ежедневных газет.

Насколько я вижу, Великодержавия – одно из немногих мест, где свобода тяготит людей. Те, кому предоставлена свобода выбора, делают выбор, первый осознанный выбор гражданина этой страны: выбор себе хозяина и господина. Мы вообще стремимся к состоянию, когда мы рабы наших привязанностей, общественного мнения, страха, лени; а если посмотреть на детские, например, состояния – мы рабы родителей, хулиганов во дворе, школы; взрослый – он уже раб своего начальника, другой – любовницы, тот – телевизора… Привыкли! И огромные народы в силу привычки избирают себе царьков.

Я называю это обычно синдромом лизания жопы. Понимаете, язык у нас работает постоянно, мы горазды чесать языком. Произносим звуки, слова, пробиваем языком себе дорогу в жизнь (кстати, забывая, что долгие и регулярные занятия жизнью ведут к смерти)… Наконец, чувствуя, что язык работает вхолостую или он заблудился в лабиринтах ошибок и ожогов, мы закрываем глаза и, как в жару эскимо, представляем, вырисовываем в темноте изнанки наших глаз такую жопу, лизнуть которую было бы смыслом нашего существования. Другой-то смысл надо искать, а не выдумывать!

Причем обычно мы не только ее лижем сами, мы еще стремимся убедить и всех остальных в необходимости и почетности этого занятия. Мы говорим, что жопа права, потому что выдумали ее сами, верим, что достойны этой жопы, потому что какие мы, такая и она. Уловка тут в том, что лижем мы всегда с закрытыми глазами, потому что открыть их – значит увидеть, что хуже она, чем выдумали мы, и не медом мазана, а говном.

* * *

Я забросил повесть со стрельбой, наплевал на те события. Мое воображение оказалось гораздо сильнее и красивее меня самого. В мою голову стреляют изнутри, но пули не вырываются наружу. Наверно, они бы мне больше помогли, чем воплощение художественных замыслов. Вернувшись из путешествия, я вновь пойду в дворники. Толя мне обрадуется.

– С тебя пиво, – задумчиво напомнит он.

– А ты Борхеса не приноси на работу…

Так и пойдет.

Изредка я еще буду вспоминать, что я писатель, и даже буду пытаться выдумать сюжеты для своих будущих книг, других. Я стану патриотом и оптимистом, а все концы у книг будут счастливые. Содержание я, конечно, возьму из жизни моей страны. Уже сейчас, в дороге, готово несколько сюжетов.

Первый.

Обыватель, поссорившийся с хулиганами, вызвал милицию. Хулиганы, дав милиции взятку, пришли к обывателю и потребовали откупного. Обыватель назначил им встречу и позвал знакомого спецназовца. Спецназовец избил хулиганов. Хулиганы позвали «крышу». В момент разборки «крыши» и спецназовцев появилась милиция и арестовала всех. В милиции обывателя побили, а спецназовца услали вне очереди на войну. Обыватель рассказал об этом газетчику, который написал ядовитую статью. После этого милиция побила и газетчика. Газетчик обиделся и написал еще более ядовитую статью про милицию, а заодно и про «крышу». «Крыша» объединилась с милицией и прикончила газетчика, а заодно и обывателя. В конце сюжета растет любовь между «крышей» и милицией, множатся связи, в будущее смотрится с надеждой.

Второй.

Старичок со старушкой решили выпить водочки. Кряхтя и бранясь по поводу испорченного лифта, старичок спускается с шестнадцатого этажа на улицу. Грохочет трамвай, несется и смердит улица, сверху придавило неоновой рекламой, прохватило ветром, и старичок растерялся. Кто-то его немедленно толкает, кто-то посылает по матушке, кто-то, не стесняясь, лезет в карман, ребенок подошел и пописал на носки его ботинок – все смеются над некоммуникабельным старичком. Организм старичка не выдерживает, и последнего хватает кондрашка на виду у всего города.

Долго ли, коротко ли, нашелся один сердобольный еврей, поднявший старичка. Старичок благодарит еврея, плачет и зовет с собой пить водочку, которую еврей тут же и покупает. А к старушке в это время приехал на заработавшем лифте другой старичок, давний друг семьи, и принес свою водочку. Он пристает к старушке, она пристает в ответ, однако тут приходит первый старичок с евреем. Весело пьют вчетвером. Но четверо – это слишком много, обеих водочек не хватает. Все это чувствуют, и у всех портится настроение. В кульминации первый старичок бьет старушку и другого старичка молотком в висок, в ту же минуту раскаивается и кончает жизнь самоубийством с шестнадцатого этажа.

В эпилоге еврей, привыкший в силу истории своего народа уходить от ударов молотком, арестован подоспевшей милицией. Помимо тройного убийства ему приписывают похищение миллиарда долларов из здания областной прокуратуры и подрывание национальных устоев Великодержавии.

Следующий!

В центре Загорска есть тайный городок Загорск-19. Седовласые академики, живущие в нем, делают бактериологические бомбы. У этих бомб есть секрет – они рассчитаны на то, чтобы от них умирали только люди Западного мира, а великодержавцы оставались живы и здоровы. В процессе самый седовласый академик героически засыпает на посту и последним движением роняет стекляшку со смертоносной смесью. Смесь испаряется, распространяется за забор и разносится по всему Загорску. Все думают, что великодержавцам это оружие не страшно и спят спокойно, однако вымирает полгорода. Академики раздавлены, они вынуждены признать перед генералом ВСБ свою никудышность. Но генерал справедливый. Он говорит:

– Мы изначально ориентировали это оружие на Запад. То, что жители Загорска умерли от нашей смеси, не говорит о ее несовершенстве. Это говорит только о том, что, к несчастью, много великодержавцев – и в Загорске, и в других городах – давно отравлены западным образом мысли, будучи жертвами идеологической диверсии. Это отравление я закодирую словом «западничество». Как выясняется, западничество снижает иммунитет организма к воздействию нашим великодержавным оружием. Отсюда вывод – необходимо укрепить круговую оборону, усилить бдительность, удлинить карающую десницу ВСБ, а также научно обосновать вредность западничества для нашей Великодержавии.

В конце полным ходом идет строительство Загорсков-20, —21, —22… и так далее, сколько угодно, благо места для них в вымершем городе предостаточно.

А вот приготовленная мною для одной вечеринки антреприза. Она посвящена моей бабушке, которая любит нашего президента за то, что он поднял ей пенсию.

Утро рабочего дня. Президент один в кабинете. Слышен веселый щебет воробьев. Над площадью бьют часы. Президент весело и живо работает с документами.

Осторожный стук в дверь.

Президент (весело): Минуточку! (Быстро переворачивает по старой привычке все документы текстом вниз). Войдите!

Появляется бабушка.

Президент (живо): А, Любовь Ефремовна! Как же, как же! Давно вас жду.

Бабушка (робко): Здравствуйте.

Президент: Доброе утро! А у меня для вас приятные новости. Решили вам пенсию повысить, на целых двадцать процентов. Что скажете?

Бабушка (недоверчиво): Милый, дорогой господин президент! Вы шутите? Ведь у вас столько дел, а вы вдруг о моей пенсий вспомнили?

Президент (мягко): Это моя работа.

Бабушка (нерешительно): А вдруг тот, кто пенсию выдает, не поверит, что вы ее повысили?

Президент (строго, но в то же время с иронией): Пусть попробует! Захватите с собой Конституцию Великодержавной Федерации. В первом пункте написано: надо верить президенту.

Президент встает, они с бабушкой берутся за руки и поворачиваются к залу.

Президент (громко): Я всегда буду помнить, что именно благодаря вам, простым людям, я занимаю столь высокий, ответственный государственный пост. Вы должны жить лучше! Потому что вы имеете на это право.

Звучит государственный гимн. Занавес.

Вот такой вот катарсис…

А в голове все-таки стреляют. Я слышу это даже сейчас. Дорога бежит навстречу, я разговариваю с водителем и слышу выстрелы в своем воображении! Я думал, с ними покончено…

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации