151 500 произведений, 34 900 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 8

Текст книги "Кристалл Авроры"

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 13 августа 2018, 13:01


Автор книги: Анна Берсенева


Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 13

Декорации, сделанные Олей Андреевой к антрепризному спектаклю, Нэле понравились, но сам спектакль оставил ее равнодушной. Он был поставлен по сценарию голливудской комедии, и поставлен изобретательно, но по сути являлся тем, что называется спектакль-аперитив, то есть сделан был для того, чтобы респектабельные люди могли приятно провести полтора часа перед ужином в респектабельном ресторане, не обременяя себя ни чрезмерными чувствами, ни излишними размышлениями. Нэла распознавала такое с первой же сцены, такие спектакли ставились в любой богатой столице, и Москва не оказалась исключением.

Но компания, в которую Оля зазвала ее после премьеры, не старалась выглядить респектабельной. Показной богемности тоже не наблюдалось – не было в этой компании странных типов маргинального вида, все улыбались открыто и доброжелательно, шутили остроумно, смеялись весело, одеты были дорого и неброско. У выхода из театра на Тверской после спектакля собрались, решая, куда пойти, человек семь, а потом, когда этот вопрос был решен, в ресторанчике на Рождественском бульваре людей оказалось уже побольше, потом стало поменьше, потому что кто-то ушел, потом снова побольше, потому что кто-то пришел. В общем, и эта переливчатая компания, и пестрый ресторанчик под названием «Раешник», и его посетители были такие же, как в Париже или в Берлине, или почти такие же.

«Раешник» располагался в полуподвале со сводчатым потолком и стенами из старого кирпича. Фриз был расписан в духе наивной живописи сценками из представлений народных театров. Были на этих картинках Петрушка, Арлекин и Коломбина, и немецкий Ганс Вурст, и испанский Грасьосо – в общем, по всему было понятно, что сюда ходят люди не простые, но и не то чтобы богатые, а такие, которые составляют самую соль мегаполиса.

Выяснилось, что алкоголя не подают, это Нэлу удивило. Не так уж ей хотелось выпить, но «Раешник» совсем не выглядел школьной столовой.

– Они лицензию на алкоголь никак получить не могут, – объяснил Олин муж.

– Как же они открылись без лицензии? – не поняла Нэла.

– Открылись с лицензией, они уже пять лет здесь. Но теперь ее велели заново всем получать, а это дорого и волокита.

– Зачем тогда велели заново, раз волокита?

– Не бери в голову. – Он улыбнулся беспечной улыбкой. – Это необъяснимо. А нам что? Мы при совке их дурацкие законы обходили и сейчас обойдем.

Он был постарше Нэлы, поэтому в самом деле помнил, наверное, те времена, когда дурацкие законы не меняли, а обходили, но веселая гордость, с которой он об этом сказал, почему-то была ей неприятна.

Впрочем, компания была по всему понятная, и брать в голову такого рода глупости действительно не стоило. Тем более что бутылки вина и виски появились на столе мгновенно и никто не собирался их отнимать.

Спектакль не обсуждали – болтали обо всем понемногу, а в общем, каждый говорил о своем: о фильме, который недавно снял Кончаловский, о природе зла, которую он в этом фильме исследует, о надоевшем всем ремонте улиц, на которых чертову плитку меняют уже третий раз за год, о литературном журнале, который Аллочка открыла в Барселоне и который сразу же сделался модным, о распродаже в Сохо, на которой Марина за сто долларов без примерки купила Андрею пальто, стоящее вообще-то тысячу, о новом начальстве на единственном культурном телеканале, удастся ли с ним найти общий язык, о сценарии для сериала про Октябрьскую революцию, который почему бы и не написать, раз заказывают… Все было понятное, и все было чужое. Нэла почувствовала себя чужой так неожиданно и так остро, что почти растерялась.

«Почему вдруг? – подумала она. – Я тоже купила пальто на распродаже, только не в нью-йоркском Сохо, а в лондонском, я знаю Аллочку, я чуть не сломала сегодня ногу на ободранном под плитку тротуаре, и даже сценарий о революции мне хотят заказать тоже, для французского канала…»

Да, ощущение собственной чуждости было странное, необъяснимое. Хорошо, что Марина – та, которая купила мужу пальто, – отвлекла Нэлу каким-то вопросом.

– А? – вздрогнув, как неожиданно разбуженная старушка, переспросила она.

– Спрашиваю, ты фильм Кончаловского посмотрела уже? – повторила Марина.

– Нет, – машинально ответила Нэла. – И не собираюсь.

Если бы она не впала в дурацкое оцепенение, то, наверное, подумала бы, стоит ли это говорить, но от неожиданности сказала, и теперь не увильнуть было от того, чтобы отвечать на следующий неизбежный вопрос.

– Почему? – удивилась Марина. – Совершенно не старческий фильм, не думай!

– Я и не думаю, что он старческий, – пожала плечами Нэла.

– А почему тогда смотреть не собираешься?

Это спросил уже ее муж Андрей. Пальто из Сохо висело рядом на прикрепленной к стене вешалке, он достал из его кармана очки и, надев, пристально посмотрел на Нэлу.

Пришлось ответить:

– Мне не интересно, что думает Кончаловский.

– О природе зла? – не отставал Андрей.

– О ней особенно.

– Почему?

«Да что ты ко мне привязался? – рассердилась Нэла. – Думай как себе знаешь, с какой стати я должна тебе объяснять?»

– Так почему же? – повторил он.

Лицо его при этом приобрело такое упрямое выражение, что понятно было: уйти от ответа не удастся.

– Потому что он хорошо пристроился ко злу и ради этого готов его оправдывать, – сказала Нэла. – Всей силой своего таланта.

– Это ты так считаешь, – хмыкнул Андрей.

– Я и не говорю, что так считаешь ты.

– Так было всегда. – Его лицо сделалось теперь просто каменным. – От того, что художник будет жить в нищете, зло не уменьшится. И, кстати, еще спорный вопрос, зло ли это.

– Что спорный вопрос? Надо ли в Москве третий раз за год плитку перекладывать?

– Если бы не перекладывали плитку, эти деньги просто разворовали бы.

– Ты считаешь, это нормально?

– Это так. И никогда не будет по-другому.

– Правда, Нэлка, нельзя быть такой категоричной, – заметила Марина. – В Германии при Гитлере тоже кино снимали. А что, всем в концлагеря надо было идти? Ты в своих заграницах перестала понимать, как у нас жизнь устроена. Здесь же всегда так было, – снисходительным тоном добавила она. – Хоть при Иване Грозном, хоть при Сталине, хоть сейчас. Такая страна.

– Южная Корея тоже была такая страна, – сказала Нэла. – А теперь другая.

Она чувствовала невыносимую досаду от того, что произносит банальности и позволяет разговаривать с собой как с наивной дурочкой. Но что было делать, чтобы не позволить? И так уже возникло из-за нее за столом ненужное напряжение, это глупо, неуместно.

Но как же несправедливо считать ее категоричной! Да ей в голову не придет требовать, чтобы люди переделывали себя под ее вкус, и, может, с меньшей вероятностью это может прийти в голову ей, чем любому из сидящих сейчас за столом, стильно сколоченным из грубых досок.

По счастью, не только она, но и Марина с Андреем, кажется, не хотели продолжать этот разговор.

– Ой, Виктор Палыч! – вдруг воскликнула Марина. – Тоже в «Раешник» заглядываете?

Нэла сидела спиной к двери, и Марина смотрела ей за спину на кого-то входящего.

– Вай нот? – ответил тот. – Мы гуляем, зашли согреться.

Нэла узнала голос и обернулась. По ступенькам, ведущим от входной двери, спускался Кузнецов. Рядом с ним прыгала вниз на коротеньких лапах рыжая корги.

Он снял куртку, оставшись в светлом кашемировом свитере, сел на свободный стул и сказал:

– Здравствуйте, Нэла.

В том состоянии досады, в котором она находилась из-за никчемного разговора, ей показалось неприятным, что он поздоровался только с ней, когда за общим столом сидят человек десять. Вид у него при этом был подчеркнуто невозмутимый. С кем считаю нужным, с тем и здороваюсь, говорил этот его вид, мое дело.

Нэла кивнула Кузнецову и отвернулась. Но отворачиваться вообще-то было некуда – он сел ровно напротив нее, и надо было бы старательно вертеть головой, чтобы не встречать его взгляд.

Корги, запрыгнув на соседний с хозяином стул, стала с таким доброжелательным вниманием разглядывать Нэлу, что та невольно улыбнулась.

– Это Лиззи, – представил Кузнецов. – В честь королевы Елизаветы Второй.

Все стали восхищаться Лиззи, и вышло, что общее внимание, почти заискивающее, уделяется именно ей. Хотя неизвестно, привлекла бы такое внимание другая, не кузнецовская собачка, да и пустили бы сюда другую собачку вообще.

– Ну, рассказывайте, что интересного происходит в культурной жизни столицы! – весело предложил Кузнецов.

На этот раз он обратился ко всем одновременно, и одновременно же все включились в разговор, вернее, повторили для него то, о чем только что шла речь: спектакль по голливудскому сценарию, новый фильм Кончаловского, Аллочкин журнал… О пальто из Сохо и о перекладывании плитки, правда, говорить не стали.

Кузнецов заказал облепиховый чай, для Лиззи поставили на пол миску с водой, она выпила немного, потом снова взобралась на стул и завертела головой с таким живым интересом, словно принимала участие в разговоре.

– Умнейшее существо, – видя общее внимание к корги, сказал Кузнецов. – На выставки на историческую родину летает, медали берет.

– Олимпийский резерв! – засмеялся Андрей.

– Для олимпиады по программированию тогда уж, – ответил Кузнецов. – Интеллект соответствует. А если лапу ей краской намазать, картину нарисует не хуже любого концептуалиста. Даже лучше. В Нью-Йорке можно будет продать. Правда, Нэла? – спросил он.

Досада от недавнего глупого спора уже прошла, и Нэла улыбнулась.

– Если куратора ей хорошего найти, то можно попробовать, – ответила она.

Как ни старались все сохранить беспечный тон, с появлением Кузнецова обстановка перестала быть непринужденной. С ним старательно общались, перед ним заискивали, но никто не считал его своим, это чувствовалось. Общий разговор затухал, несколько человек выпивали на посошок, двое уже поднялись, чтобы уйти.

«Мы с ним оба оказались чужими за этим столом, – вдруг поняла Нэла. – Хотя между нами нет ничего общего. Как странно!»

Проститься со всеми сейчас было очень кстати, что она и сделала.

Рождественский бульвар был ярко освещен, лампочки сверкали на деревьях, превращая осенние листья в чистое золото, а туман вокруг каждой такой лампочки – в золотые же шары. От этого казалось, что идет какой-то нескончаемый праздник, и хотелось его во мгле, которая уже накрывала Москву, чтобы длиться всю осень и всю зиму, а может, и всю весну.

Что-то близкое сердцу было и в этой октябрьской мгле, и в детской потребности праздника, что-то, бывшее в душе еще до рождения.

Кузнецов окликнул Нэлу, когда она собиралась переходить дорогу, чтобы идти к метро не по раскуроченному тротуару, а по аллее посередине бульвара.

– Подождите нас! – крикнул он. – Мы с Лиззи не успеваем за вашей легкой походкой.

Пришлось ждать, не убегать же.

– Что это вы так скоро ушли? – спросил, подходя к ней, Кузнецов.

– Совсем не скоро, – ответила она. – Мы довольно долго уже сидели.

– И вам надоела компания?

– Почему вы так решили?

– По вашему лицу. Вы плохо умеете скрывать свои мысли.

– Я и не старалась скрыть свои мысли, – пожала плечами Нэла. – К тому же в этом не было необходимости. Они никого не интересовали.

– А вам и обидно!

– Нисколько. Действительно нисколько, – повторила она. – Это не обидно, но грустно.

– Что именно вам грустно?

Кузнецов смотрел с прищуром, как будто ему в самом деле важно было это знать.

– Не мне грустно, – уточнила Нэла. – Грустно, что люди перестали интересоваться кем-либо кроме себя. Как Ионыч.

– При чем тут Ионыч? – Удивление Кузнецова было непритворным. – Это же из школьной программы что-то?

– Ну да, – кивнула она. – С годами Ионыч деградировал, и это выражалось в том, что он переставал интересоваться другими людьми. Эта компания сегодняшняя, эти люди – лучшие, ну пусть условно лучшие, по образованию своему хотя бы, по положению в жизни. И они – не кто-то из них, а они как целое – перестали интересоваться другими.

– Кем – другими?

– Всеми, кто не они. Это очень плохо.

– Для кого плохо?

– Вообще плохо. Для страны.

– Вы это серьезно сейчас сказали?

– Конечно.

– Потрясающе! – воскликнул Кузнецов.

– Что вас так потрясло?

– Да вам-то какое дело до этой страны? – Он смотрел на Нэлу со все возрастающим интересом. – Вы в ней и не живете даже.

– Это неважно, где я живу.

– Очень даже важно. Ну вы меня удивили! – Он покрутил головой. – Красивая, более того, манкая женщина, только не говорите, что вы этого не знаете – и что при этом в голове? Страна, Ионыч какой-то… Вам что, жить больше нечем? – Он обвел широким приглашающим жестом бульвар. – Осень золотая, красота кругом, мужчины на вас оглядываются – живите своей жизнью!

– Послушайте, – наконец рассердилась Нэла, – зачем вы затеяли этот разговор? Чего вы от меня хотите?

– Если я скажу, чего от вас хочу, вы обидитесь, – весело сказал Кузнецов. – Даже, может, по морде мне двинете. И хорошо еще, что у нас тут не Америка, а то и в суд бы на меня подали. Так что говорить я этого не буду. – Он окинул Нэлу странным взглядом и добавил: – А Саблин меня не зря вами завлекал. Вы на самом деле интересная штучка.

Это прозвучало так неожиданно, что Нэла даже приостановилась. Антон завлекал ею Кузнецова?!

– В каком смысле… завлекал? – проговорила она.

– Не волнуйтесь, в постель мне вас не предлагал, – спокойно ответил тот. – Хотя если бы я поставил такое условие, кто знает… Нет, чего не знаю, того не знаю, предполагать не буду. А что вы родственница Гербольда, потомок, так сказать – это да, показалось мне забавным. Не решающим, конечно, но для затравки. Прадед построил, правнучка перестраивает – согласитесь, в этом что-то есть. Дом конструктивистский на Плющихе, – заметив наконец, что Нэла смотрит на него изумленно, объяснил он. – Его же ваш родственник построил, вы не знаете, что ли?

Господи, дом на Плющихе!.. После того вечера, когда Антон показал ей свой долгожданный заказ, она больше и не интересовалась тем домом. Просто поразительно, насколько не интересовалась – он словно попал в какое-то слепое пятно ее внимания, она даже не удосужилась почитать, что за дом такой, даже в Википедию не заглянула!

Это было так странно, так выпадало из ее обыкновения, что она как вкопаная остановилась посреди бульвара. Лиззи тут же остановилась тоже и уселась на мелкий гравий аллеи, поворачивая туда-сюда умильную мордочку.

– Да что вы в самом деле? – удивленно произнес Кузнецов. – Говорю же, никаких похабных предложений ваш супруг относительно вас не делал. Нашел чисто культурную зацепку: моя жена – правнучка того самого Гербольда. Мне интересно стало, захотелось на вас взглянуть, вы на меня произвели благоприятное впечатление, я подумал: почему нет? Пусть Саблин берет этот заказ. Всегда же так и получается, – поснил он. – Личное общение – важный фактор. Муж ваш это знает.

– Да. Он знает, – с трудом проговорила Нэла.

Она не понимала, отчего ей противно – так, будто Антон в самом деле предлагал ее Кузнецову в обмен на вожделенный заказ. Такого не было, конечно, не было, наверняка не было, но… Такое могло быть, она понимала. Все, что она знала об Антоне, говорило ей об этом отчетливо и ясно.

– Виктор Павлович, мне пора идти, – сказала Нэла. – Хорошего вечера.

– Вы на машине? – поинтересовался Кузнецов.

– На метро.

– Ну дает Саблин! – воскликнул он. – Еще пешком бы жену ходить заставил! Может, зря я ему заказ отдал?

– Вам виднее, – ответила Нэла. – Всего доброго.

Она шла под переливчатыми фонарями и фонариками Рождественского бульвара, мокрый гравий ласково поскрипывал у нее под ногами, и на душе у нее было так тяжело, словно не огоньки вечного праздника, а лишь холод и мрак окружали ее.

Глава 14

Холода в этом году наступили рано – еще и октябрь не закончился, а небо уже опустилось так низко, словно снег вот-вот должен был прорвать мешок туч и высыпаться на землю.

Гербольд спешил вселиться в новый дом прежде, чем это произойдет.

Пожитки его были невелики, вернее сказать, их совсем почти не было, но кое-какую мебель он все же приобрел, и ее надо было доставить на Сокол до вселения, иначе в доме просто не на чем было бы ни спать, ни есть.

Вообще с мебелью вышла заминка. Можно было, конечно, выбрать что-нибудь на Сыромятнических складах – там хорошей мебели было в избытке на любой вкус, и ордер на нее Гербольд получил бы. Но делать этого не стал, после того как узнал ее происхождение. Поскольку до революции Москва жила таким образом, что на лето горожане уезжали за город, то и были оборудованы специальные склады, на которые можно было сдавать вещи для летнего хранения. А когда в восемнадцатом году стали уезжать уже не на дачи, а в эмиграцию, то многие оставляли вещи там же, на Сыромятнических, полагая, что безумие не продлится долго и по возвращении они получат их в целости и сохранности. Эту мебель теперь и раздавали по ордерам, но получить такую мебель Гербольд не считал для себя возможным.

Выручила бывшая однокурсница Наташа Ябузова. Он случайно встретил ее на Тверском бульваре, неподалеку от своего архитектурного бюро, разговорились, и выяснилось, что Наташа теперь проектирует предметы быта, и проекты эти воплощаются, так что ее мебель можно не только увидеть на чертежах, но и заказать в мастерской, которая к тому же и находится неподалеку от Сокола, за Петровским парком. Все это вышло кстати, хотя сама встреча с Наташей сначала показалась совсем некстати, потому что та была в Гербольда влюблена все время учебы во ВХУТЕМАСе, это знал весь курс, и сам он, конечно, тоже: она не могла, а может, и не хотела скрывать свое чувство.

И вот теперь он спешил забрать готовую мебель и доставить в свой новый дом.

К его неудовольствию, Наташа была в мастерской. Маловероятным казалось, чтобы она присутствовала при выдаче всех заказов, выполненных по ее чертежам; наверняка пришла сюда именно ради Гербольда.

Профессор Толковников когда-то сказал о Наташе: «Кто бы мог подумать, что у существа с такой эфемерной внешностью окажется такое уверенное дарование», – и это было в самом деле так.

О даровании свидетельствовала мебель, выставленная вдоль стен к приезду Гербольда. По всему своему виду стулья, письменный стол, шкаф и кровать были конструктивистскими – у Наташи и дипломный проект относился как раз к этому стилю, – однако все это было удобно и отлично приспособлено для повседневной жизни.

Гербольд убедился в этом, посидев на стуле, похожем на скелет диковинного синего животного, открыв волнообразный шкаф со множеством толково расположенных полок, и положив руки на темно-зеленую поверхность письменного стола.

– И на кровати полежи, – предложила Наташа.

Ее голос при этих словах стал еще трепетнее, чем обычно, и Гербольд почувствовал неловкость, представив, как укладывается на широкую кровать, а она стоит рядом и ожидающе смотрит на него голубыми нежными глазами.

– Кровать хороша, и так видно, – сказал Гербольд. – А у меня сапоги в глине, запачкать могу. Спасибо, Наташа.

– Так можно отправлять? – спросила она.

– Конечно.

– Григорий сейчас придет и за полчаса упакует. А мы с тобой пока можем выпить вина, – предложила Наташа. – За мою успешную работу.

Тут Леонид сообразил, почему мебель не была упакована к его появлению – не для демонстрации ее удобства, а лишь для того, чтобы он задержался в мастерской. Наташина невинная и, может быть, даже трогательная хитрость его раздосадовала. Все-таки она современная девушка, не пошлячка, не должна была бы прибегать к таким уловкам! А если учитывать ее дворянское происхождение, то не должна тем более.

Не было ничего особенного в том, чтобы полчаса провести за винопитием с однокурсницей, даже если не испытываешь к ней никаких чувств. Но Леонид по какому-то странному упрямству не мог заставить себя сделать эту малость. Общество Наташи, так явно не скрывающей своей влюбленности, было ему тягостно, и к тому же он понимал, что в разговорах за вином, во взглядах сквозь бокалы, в невольных улыбках все будет выглядеть многозначительно или во всяком случае будет именно так ею воспринято.

– Извини, Наташа, – сказал он, – работа в самом деле замечательная. Но у меня назначена встреча с коллегой. Грузовик внизу стоит, грузчики ждут. Шофер знает, куда везти.

От необходимости лгать Леониду было не по себе, но он ощущал свою ложь именно как небходимость, которая состояла в том, чтобы не ввести Наташу в заблуждение ни в малейшей мере и сделать это как можно более деликатно. Жаль, что деликатность должна представать в образе лжи, но ничего не поделаешь.

Успокоив себя этим умозаключением, Леонид сбежал по лестнице вниз – мастерская располагалась на чердаке двухэтажного дома – и, сказав шоферу нанятой загодя машины, чтобы доставил мебель в поселок Сокол, где он будет ее ожидать, быстро пошел прочь, надеясь взять извозчика у выхода из парка.

Гербольд еще помнил Петровский парк в его роскошном виде – с дачами под железными крышами, с умно проложенными аллеями и живописными искусственными прудами. В девятнадцатом году, когда он приехал в Москву и изучал ее с понятным любопытством провинциала, все это еще пребывало в дореволюционном состоянии, хотя и ветшало уже без ухода. Парк ему тогда понравился, и он предполагал, что будет приезжать сюда часто, но потом узнал, что год назад здесь публично расстреляли заложников – бывших царских чиновников и, кажется, священников, – и бывать в Петровском парке перестал, хотя признавал, что показательный красный террор был необходимой мерой на первом этапе становления молодого советского государства.

Поэтому теперь, шагая через парк, Гербольд оглядывал окрестности все равно что впервые.

Впрочем, они изменились настолько разительно, что так и можно было считать. В общем-то это было хорошо, потому что изменения были связаны с начавшимся строительством стадиона, но все-таки жаль было разрушенных летних павильонов, и засыпанных прудов, и вырубленных столетних деревьев.

Деревьев, впрочем, оставалось еще достаточно. Поодаль от главной аллеи под ними горели в туманной мгле костры, слышались голоса и конское ржание. Голоса были резкие, сердитые, надрывные и напоминали птичий грай. Как будто кто-то бросил камень в гнездо.

Через минуту это случайно пришедшее в голову сравнение стало более основательным. Раздался выстрел, еще один и еще, потом крик, мужской, потом женский, крик перешел в визг и от костров во все стороны бросились люди. Высокий мужчина в ярко-красной рубашке едва не сбил Гербольда с ног. Он держал на руках двоих детей, за ним бежала женщина, тоже с ребенком на руках, еще двое детей бежали самостоятельно, держась за ее юбку. По этой цветастой юбке, да и по всей внешности бегущих Гербольд понял, что это цыгане.

– Что случилось? – спросил он женщину.

Из-за детей та приотстала от мужчины, но в ответ на его вопрос испуганно вскрикнула, отшатнулась и, звякнув то ли монетками в косах, то ли браслетами на запястьях, пустилась быстрее. Дети оторвались от ее юбки, упали в грязь и заплакали.

– Да что же вы?! – крикнул ей вслед Леонид.

Цыганка не обернулась ни на детский плач, ни на его крик, а дети, когда он наклонился над ними, завопили так, будто он намеревался их зарезать, вскочили и, мелькая босыми пятками, бросились вслед за матерью.

Еще через мгновенье Леонида едва не смела целая цыганская лавина. Мужчины, женщины, дети, лошади мчались прямо на него, он едва успел отпрянуть в сторону и прижаться спиной к большому дубу.

Вслед за цыганами между деревьями показались трое в милицейской форме и еще один в кожаной куртке. Над его поднятой вверх рукой узко вспыхнуло пламя, сухо и резко щелкнул выстрел.

Через минуту милиционеры поравнялись с Леонидом. Тот, что стрелял, приостановился, будто увидел его боковым зрением, подошел к нему и спросил:

– Вы что тут делаете? Документы предъявите.

– Пожалуйста, – пожал плечами Леонид. И, протягивая свое профсоюзное удостоверение, на всякий случай уточнил: – Вы тоже из милиции?

– Уголовный розыск, младший оперуполномоченный Петров. – Он быстро изучил удостоверение и вернул со словами: – Проходите, товарищ Гербольд, не задерживайтесь.

– А что здесь происходит? – все-таки поинтересовался Леонид.

– Да цыгане вот, – ответил младший оперуполномоченный. – Чисто вши, не выведешь. С Нескучного сада погнали их, так они сюда перебазировались. Тут стадион строится, а тут они. Воровство, гадания, чуждые явления, короче.

– Но куда же им деваться, если нигде нельзя? – удивился Леонид.

– А пускай как все люди живут. На работу устроятся, – усмехнулся Петров.

– Все люди живут по-разному. И на какую же, интересно, работу возьмут цыганку с пятью детьми? – усмехнулся в ответ Леонид.

– А это не мое дело, – с неожиданной злостью бросил тот. – И не ваше, между прочим. Проходите, не задерживайтесь. Мы парк будем прочесывать.

– Уцелевших детей гонять?

Этот вопрос прозвучал в кожаную спину; Петров не обернулся.

Оставаться здесь, впрочем, не хотелось и без начальственных указаний. Леонид пошел к выходу из парка.

Из-за густеющих сумерек и из-за того, что не горели фонари, вдруг показалось, что он идет не через обычный городской парк, прежде даже аристократический, а через дремучий лес, что в лесу этом он совершенно один, и случись что, помочь будет некому. Это ощущение было странным, но очень сильным, оно вызвало такой мгновенный страх, от которого Леонида пронзила дрожь и сердце остановилось на несколько секунд. Никакого рационального объяснения этот страх не имел, но ощущение собственной беззащитности было таким острым, что справиться с ним было невозможно. Леонид остановился и, чувствуя, как слабеют ноги, схватился за растущий у аллеи раскидистый куст. Шипы укололи ладонь – куст был шиповниковый – и эти мелкие уколы оказались кстати, помогли прийти в себя.

– Ч-черт…

Он вытер пот со лба, несколько раз шумно вдохнул и выдохнул, стараясь выровнять сердечный ритм. И в то же мгновенье совсем рядом, за кустом, раздался еще один вздох.

Если бы необъяснимый страх не обострил его чувства, Леонид едва ли расслышал бы его, так он был тих и так резко оборвался, будто кто-то зажал кому-то рот. Но чувства его были сейчас обострены просто-таки как у барышни из института благородных девиц, все он поэтому расслышал, а расслышав, повел себя совершенно уж необъяснимым образом: не обращая внимания на колючки, резко раздвинул ветки куста – и увидел прямо перед собой глаза. Они были темны, но блестели так, будто в парке, где не горел ни один фонарь, откуда-то бил в них яркий свет.

– Здравствуйте, – глядя в эти невероятные глаза, сказал Леонид. – А я все время думал о вас.

И опять-таки, если бы он не впал так неожиданно во взбудораженное состояние нервов, то не произнес бы с ходу именно эти, унизительно сентиментальные слова.

– Здравствуйте, – сказала Донка. – Что же вы обо мне думали?

Без сомнения, это ее случайный прерывистый вздох он только что слышал. Но сейчас в ее голосе звучало спокойствие. Или, может, не в ее голосе Леонид его расслышал, а в себе самом – да, сам он почувствовал спокойствие при первых же звуках ее голоса.

– Я вас искал, – невпопад произнес он.

– Где же?

Ему показалось, что ее вопрос звенит отчужденностью, даже обидой, и он поспешно ответил:

– Во всех театрах. И в Мюзик-холле. Что в саду «Аквариум», знаете?

– Знаю. Но это не те места, где меня можно было найти.

– Я везде искал, – с мальчишеской глупостью заверил Леонид. – В ресторанах, пивных…

Ему показалось, что теперь она обидится совсем и, пожалуй, уйдет, но она рассмеялась:

– Это уже теплее! Но теперь меня и в пивных не найти.

– Но почему?

– Да ведь я вам говорила, Леонид Федорович, забыли?

От того, что она помнила его имя, Леонида охватило такое счастье, что он улыбнулся блаженной, от уха до уха улыбкой. Она же, наоборот, нахмурилась.

– Я говорила, что останусь без работы – так и вышло.

– Я и на актерской бирже искал, – зачем-то объяснил Леонид. – На Рождественке, угол Кузнецкого.

Он вспомнил экстравагантную толпу у подъезда актерской биржи, располагавшейся в первом этаже бывшего доходного дома – лилипутов, красавиц, музыкантов с инструментами, дрессировщика с медведем, который просил милостыню, держа шляпу в когтистой лапе, – и то, как орал на них швейцар… Это было такое явное зрелище человеческого унижения, что Леонида и сейчас передернуло при воспоминании о нем.

– Зачем?

Донкины глаза сузились и сверкнули.

– Я хотел вас видеть. – Он расслышал собственные жалобные интонации, но даже не устыдился их. – Это меня мучило.

– Что вы хотели меня видеть?

– Что я не могу вас найти.

От этих его слов, в общем-то глупых, ее глаза снова сделались огромными и длинными, как лодки. Подобие улыбки, чуть живое, появилось на ее губах.

– Леонид Федорович, вы просто растеряны, – сказала она.

– Почему вы так решили?

– У вас все руки будут в колючках. И щеки. – Она отвела ветку от его лица. – Оставьте этот куст.

Он послушно опустил руки и сразу схватился за колючий шиповник снова, потому что за высвободившимися ветками исчезло Донкино лицо. Но она уже вышла из-за куста и остановилась в шаге от него.

Теперь он видел ее всю, не лицо только. Она похудела, от чего стала еще стройнее, хотя это, казалось, было уже невозможно, глаза блестели еще ярче, чем прежде, хотя невозможным казалось и это, а волосы, наоборот, потускнели, и только по этой единственной перемене не к лучшему, произошедшей с ней, можно было увериться в том, что она настоящая, живая женщина, а не выдуманный призрак какого-то невозможного идеала.

– Пойдемте отсюда, – сказала Донка.

И, не дожидаясь его ответа, пошла прочь так быстро, что он едва нагнал ее.

– Куда вы теперь? – спросил Леонид, когда вышли из парка. И, испугавшись, что она резонно заметит, что это не его дело, поспешно добавил: – Если нам по пути, мы могли бы вместе взять извозчика.

– Нам не по пути.

Ее голос был холоден, как лед, но именно поэтому Леонид расслышал, что этот лед не целен и что льдинки звенят в нем тоской и даже отчаянием. Растерянность его мгновенно улетучилась, и он сказал уже обычным своим голосом:

– Послушайте, Донка, я понимаю, что не могу претендовать на вашу откровенность, но все же мне кажется, вас что-то сильно гнетет.

Она была высокая, одного с ним роста, но, остановившись, смотрела на него не прямо, а исподлобья. Возможно, так казалось оттого, что взгляд ее был настороженным, даже мрачным. Она смотрела так едва ли не минуту в полном молчании, потом наконец проговорила чуть слышно и будто нехотя:

– Да.

– В таком случае, – сказал Леонид, – предлагаю обсудить это у меня дома.

Ее лицо исказила такая болезненная гримаса, что он похолодел. Как можно было сморозить такую бестактность?! Теперь она наверняка развернется и уйдет, и он не увидит ее больше никогда, потому что запас счастливых случайностей у жизни не бесконечен.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 3 Оценок: 2
Популярные книги за неделю

Рекомендации