112 000 произведений, 32 000 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 1

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 23 февраля 2016, 15:20


Автор книги: Елена Мищенко


Жанр: Юмористическая проза, Юмор


Возрастные ограничения: +12

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]

Александр Штейнберг
Елена Мищенко
ТОКИО И ПЛАНТАЦИИ ЖЕМЧУГА

ОТ ГАИТИ ДО НАССАУ

В 1998 году и нас потянуло в круиз, в страны дальные и неведомые, на Гаити, в Пуэрто-Рико и на Багамы на огромном корабле «Grandeur of the Seа». Это произошло сразу после конкурса на проект жилого массива для пилигримов в городе Мекке. Плыли мы из Майами. Это было еще то счастливое время, когда нас всех не пугали террористами, когда в аэропортах еще не раздевали догола. Дежурный задавал невинный вопрос: «Не везете ли вы случайно с собой наркотики» и, получив отрицательный ответ, с милой улыбкой отправлял нас в полет.

 
Чей корабль всех прочих краше?
Чей корабль гордость наша?
У кого ты не спроси
От Бермуд до Алабамы,
От Нью-Йорка до Панамы
От Кей-Вест до Сен-Суси —
Это «Grandeur ой the Sea». (Гренджер оф зе си).
Экстерьер, как лебедь белый,
Интерьер ужасно смелый,
Комнаты каютные
Светлые, уютные,
Кафетерии и бары,
Клуб любителей сигары,
Клуб для тех, кто любит карты,
Кости, шахматы и нарды
Лавки, шалы, магазины,
И роскошное казино.
В нем игральные столы
И прозрачные полы
А под ними ценности,
Бриллианты, драгоценности,
Жемчуга лежат в пыли,
Франки, доллары, рубли,
Йены, гульдены и лиры
И пиратские рапиры.
Атриум восьмиэтажный,
А этаж девятый – пляжный.
В атриуме лампионы,
Галереи и балконы.
И для пущей красоты
Сверхпрозрачные лифты,
Дорогие антуражи
И искусственные пляжи.
На шезлонгах и на лавках
Все в купальниках и плавках,
Все играют и поют,
Пунши и коктейли пьют.
И еще я не сказал
Вам про наш концертный зал,
И про стойки и буфеты,
Галереи, кабинеты,
Про шестую деку
И библиотеку.
 

Когда мы ознакомились со всей этой роскошью и пришли в каюту, нас уже ждало расписание завтрашних развлечений – и так каждый день.

 
Мы на острове Гаити,
И бунгало вдалеке,
Да, на острове Гаити,
Там, где жил-был Тити-Мити,
Жил-был негр Тити-Мити
С попугайчиком Кеке.
 

Под крышей из пальмовых листьев стоят рядами самодеятельные скульпторы и художники. Отоварившись маракасами и местной интерпретацией роденовского поцелуя, мы перешли к живописцам. Гаитянские художники выставили, в основном, примитивные пейзажи. Среди них выделялся только один, рисовавший своих соотечественников на сборе урожая кокосов в весьма стилизованной форме. Леночка подошла к нему и осторожно спросила: сколько стоят эти обезьянки? Я испугался, но он нисколько не обиделся, начал с нами торговаться и доторговался до 10 долларов. У нас была только 50-долларовая купюра. Он ее тут же схватил, она пошла по рукам и, в конце концов, исчезла. Мы уже думали распрощаться с нашими долларами, когда вдруг появилась сдача по доллару. Оказывается, ее собирали по всему рынку.

 
Мы слышим песни дальних стран
Звучит язык испанский,
И виден остров Сен Хуан,
Он Пуэрториканский.
Ах Багамы вы, Багамы,
Жить здесь так легко и просто.
Ах, тамтамы, ах, вигвамы,
Ах, Нассау-милый остров.
 

Сразу же по возвращении домой мы стали раскладывать и развешивать наши трофеи. Это скульптура «Поцелуй» почти по Родену, но с гаитянским уклоном, холст местного мастера, красивые раковины с океанских берегов. Одна раковина меня особенно привлекла искрящимся перламутровым многоцветьем от розового до фиолетового. Она мне кое-что напомнила…

В ГОСТЯХ У ИРИНЫ БОРИСОВНЫ

Однажды Леночка мне сказала:

– Я брала интервью у одной очень интересной дамы, и она пригласила нас в гости. Леночка работала на Гостелерадио Украины и брала интервью у всех знаменитостей: композиторов, певцов, музыкантов, писателей, артистов. Впоследствии, когда начали устанавливаться рыночные отношения, в круг ее интервьюируемых попали представители крупных международных фирм и бизнеса. Тогда появилась передача «Музыка, информация, реклама». Еженедельно под бравурную музыкальную заставку, мы слышали:

 
Ви чогось не знаєте? Це не драма,
Радiо включаєте – звучить реклама!
В ефiрi сенсацiя, в ефiрi програма —
«Музика, iнформацiя, реклама»!
 

Но в то время, когда она мне сказала о своей новой знакомой, интересном человеке, она брала интервью в основном у мастеров искусств. Я поинтересовался, кто же эта женщина. Она ответила:

– Это Ирина Борисовна Гурвич – корифей украинской мультипликации.

Я вспомнил, что были такие необычные и очень симпатичные мультики «Как жены мужей продавали» и «Как мужья жен проучали», режиссером которых была Гурвич. Как оказалось, она, кроме того, являлась художественным руководителем Объединения мультипликации Киевской студии научно-популярных фильмов. Эта студия считалась одной из сильнейших в Союзе. На ней делались лучшие мультипликационные фильмы Украины.

Я был неплохо знаком с работой этой студии, так как многие ее режиссеры и мультипликаторы, как это ни странно, были выпускниками нашего института: Дахно, Грачева, Драйцун, Пружанский, Черкасский.

Давид Янович Черкасский – блестящий режиссер и остроумнейший человек, сделал ленты, которые вошли в мировую фильмотеку мультипликации: сериалы «Остров сокровищ», «Приключения капитана Врунгеля». Ходили слухи, что в молодости, на вечере в одном проектном институте он, по глупости, совершил какой-то опрометчивый поступок. Сказалось, очевидно, действие горячительных напитков. Начальство этого не простило. Начались репрессии. Вот тогда, как мне говорили, за него вступилась Ирина Борисовна. Ей удалось его отстоять, и, как показало время, не напрасно: его фильмы стали гордостью нашего кино и получили многочисленные награды.

И вот к этой Ирине Борисовне мы отправились в гости. Ее маленькая двухкомнатная квартира-«хрущевка» находилась где-то на Лесном массиве. Мы потолкались в тесной передней, вручили цветы и конфеты, познакомились и прошли в комнаты. Пока хозяйка готовила чай, я осматривался. Первое, что меня поразило, это было кресло в гостиной. Я такие встречал в иллюстрированных каталогах среди очень дорогого антиквариата. Изогнутые элементы из твердого дерева переплетались в изящный узор. Я поинтересовался у хозяйки – уж не прибыло ли это кресло из Италии времен Возрождения?

– Вы правы, – ответила она. – Это кресло итальянской работы времен позднего Возрождения – где-то XVI век.

– А эти амфоры с отколотыми краями – они очень похожи на древнегреческие.

– Да. Этим амфорам уже больше 2000 лет. Они подняты со дна Средиземного моря.

Я начал разглядывать стены. На стенах висели акварельные этюды и эскизы. Я спросил, чьи это работы. Зная, что хозяйка художница, я уже заранее заготовил комплимент, так как работы были выполнены очень профессионально.

– А это Михаил Александрович Врубель. Они вам нравятся?

И вот тут я умолк. Я потерял дар речи. Когда мы сели за стол, я не выдержал и сказал:

– Как говорил Михаил Афанасьевич Булгаков: «Давайте объяснимся». Меньше всего я ожидал увидеть в стандартной маленькой квартире на Лесном массиве такой музей. – Объясните, ради Бога, где, действительно, антикварные ценности, а где бутафория, приготовленная, очевидно, для ваших фильмов большими умельцами.

– Это все подлинники, – сказала она. Да вы не волнуйтесь! Пейте чай и ешьте пирожки, я их сама напекла, а я вам все расскажу.

Оказывается, она была женой одного из наследников Адриана Викторовича Прахова – известнейшего деятеля культуры, художника, археолога, реставратора, искусствоведа. Он обладал большой коллекцией археологических и живописных ценностей, часть которых досталась и Ирине Борисовне. Благодаря ему Врубель оказался в Киеве, где он жил с 1884 по 1889 год. Прахов искал исполнителя для восстановления старых и написания новых фресок в Кирилловской церкви в Киеве и обратился с просьбой к Чистякову, чтобы он порекомендовал кого-нибудь из его лучших учеников Академии художеств в Санкт-Петербурге. Чистяков порекомендовал Врубеля. В его лице Прахов нашел великолепного ценителя древнерусского и византийского искусства.

В 1884 году Врубель прибыл в Киев и приступил к работе. В дальнейшем весь киевский период жизни Врубеля был тесно связан с Праховым и Мурашко. Он снял комнату на Маложитомирской улице и часто бывал в доме Прахова на Большой Житомирской, 40. По его же заказу он выполнил еще и фрески ангелов для Софийского собора и орнаменты для Владимирского собора в Киеве. Все работы, особенно крупные, связанные с Кирилловской церковью, он обсуждал в мельчайших деталях с Адрианом Викторовичем. Об этом свидетельствует их переписка. Бывая у них в доме, он подружился со всем семейством: с его супругой Эмилией Львовной, дочерьми и с сыном Николаем Адриановичем, который написал о нем впоследствии интереснейшие воспоминания. Врубель был неутомимым художником. Он беспрестанно рисовал и делал эскизы. Причем зачастую, не окончив начатой работы, приступал к новой. В частной коллекции Праховых сохранилось большое количество эскизов, этюдов, акварелей и рисунков великого мастера, как законченных, так и незавершенных.

«В кармане своей бархатной куртки Врубель постоянно носил маленький альбомчик, в который заносил все, что, бывало, случайно заинтересует его в минуту короткого отдыха на пути от дачи Богговут до Кирилловской церкви. Альбомчик этот бережно хранится в нашей семье, вместе с другим «Венецианским», – пишет Н.А. Прахов. Члены семейства Праховых – Эмилия Львовна и Елена Адриановна – стали прототипами некоторых фресок Врубеля.

Даже первые признаки жестокой болезни Врубеля прошли на глазах Праховых. Как-то поздно вечером к ним пришел Михаил Александрович в крайне возбужденном состоянии. На вопрос Адриана Викторовича «Чем он так расстроен?», он ответил: «Отец умер, надо ехать в Харьков его хоронить».

Зная крайнюю стесненность художника в средствах, Прахов с приятелями собрал деньги ему на дорогу, что было нелегко, учитывая щепетильность Врубеля, и он уехал. А на следующий день к Праховым пришел отец Врубеля, живой и здоровый. Это были первые признаки болезни, погубившей мастера.

Таким образом, вся личная и творческая жизнь великого художника в его киевский период была связана с семейством Праховых. Поэтому немудрено, что у них осталось большое число работ художника, часть из которых досталась Ирине Борисовне. Она поведала нам, как нелегко им было все это сохранить.

Рассказала, как пришли агитаторы в дом Праховых с проверкой и обратились к Елене Адриановне, всесторонне образованной женщине, с вопросами по анкете:

– В школе, институте учились?

– Нет, – ответила она.

– Так и запишем – малограмотная.

Ирина Борисовна показала нам синего алебастрового льва – скульптуру Врубеля.

– Вы не подумайте, что я из жадности все эти ценности храню дома, боясь передать или продать что-либо музею. Этого льва я показывала в музее русского искусства. Они оценили его в 200 рублей. Я увидела их отношение к этим ценностям, и у меня пропало желание показывать им врубелевские работы.

– А вот эта чудесная раковина мне страшно знакома.

– Да, это та самая раковина, с которой Врубель писал свою знаменитую акварель.

Впоследствии я увидел, что акварель «Раковина» была им написана в 1904 году, а Врубель уехал из Киева в 1889. Так что я не берусь утверждать, что это именно та самая раковина, но, во всяком случае, она на нее была очень похожа.

Все, что связано с именем Врубеля, было для меня невероятно ценно. Критерии оценки талантливых людей типа: способный художник, великолепный мастер, талант, гений – весьма относительны и субъективны. Вспоминая крупнейших мастеров живописи и литературы конца XIX – начала XX века, можно назвать Репина и Серова, Алексея Толстого и Бунина, Лансере и Бенуа, Добужинского и Остроумову-Лебедеву, Блока и Маяковского и многих других. Но для меня лично вершиной художественного мастерства этого времени были два Михаила: Михаил Афанасьевич Булгаков и Михаил Александрович Врубель. И не за глубокое знание языка первым, и не за мастерство колорита второго я их так высоко ценю, а за бурный накал творческих страстей, звучавший в их произведениях. Читая в который раз «Мастера и Маргариту», все так же переживаешь за судьбы героев, наслаждаясь писательским мастерством автора, и в двадцатый раз, рассматривая фрески Кирилловской церкви и рисунки к «Демону», не можешь от них оторваться. Недаром эти два совершенно разных художника одним из основных мотивов своего творчества избрали такие вечные темы, как символ добра и Бога в религии и символы зла – Воланда и Демона.

Мы покидали гостеприимный дом Ирины Борисовны со смешанными чувствами – мы сознавали, что знакомство с такими ценностями должно быть доступно многим, а, с другой стороны, мы знали, что они находятся в достойных руках. Ирина Борисовна получила хорошее образование и в институте, и в семье Праховых. Она была человеком высокой культуры, училась в Киевском художественном институте вместе с моим отцом в 30-е годы, только отец заканчивал архитектурное отделение.

В наше время вузы Украины выпускали очень мало архитекторов -10 специалистов Художественный институт и 25 – Инженерно-строительный институт.

Архитекторы из художественного института были людьми творческими и весьма скептически относились к действующим строительным нормам и режиму рабочего дня. После года борьбы с тяготами проектной жизни многие из них перебирались в научное отделение, где жизнь была более вольготной, облагороженной творческими днями и походами в библиотеки.

В начале 80-х к нам пришли сильные молодые архитекторы. Игорь Авдеев, ставший впоследствии крупным архитектором, лауреатом Государственной премии, Юрий Ржепишевский – талантливый архитектор, с которым мы проработали много лет и сделали много интересных проектов. Сейчас он возглавляет крупную архитектурно-строительную фирму «Аркада – Термодом», проектирует и строит наиболее интересные и оригинальные жилые дома – особняки.

Я стремился привлечь их к любой интересной работе, особенно к экспериментальным объектам. А таких у меня хватало. Как раз в этот период я начинал один из них.

ПАВЛЫШ

Леонид Ильич Брежнев посетил образцовую школу на Кубе. Он пришел в восторг от современного здания и оборудования. По приезде в Москву он вызвал к себе министра просвещения и потребовал все это внедрить у нас. Что тут началось! Посыпались постановления ЦК КПСС и Совета Министров, нагоняи, выговоры и приказы. В результате родилось недоношенное дитя – постановление о создании 16 экспериментальных школ, по одной в каждой республике.

На Украине долго выбирали место и, наконец, выбрали – поселок Павлыш Кировоградской области. Выбор был весьма «удачным»: здесь не было ни строительной базы, ни источников финансирования, и количество учащихся было в три раза меньше, чем нужно было для такой школы. Павлыш вспомнили потому, что там жил и работал в свое время знаменитый педагог Сухомлинский. В самом поселке от его идей ничего не осталось. В школе мы обнаружили лишь книжки Сухомлинского: «Сердце отдаю детям» и «Рождение гражданина». В Кировоградском музее был стенд, посвященный Василию Александровичу, на котором скромно пропустили период его жизни, когда он был гоним. Нам выдали программу, составленную Академией педагогических наук, мы съездили в Павлыш, смогли убедиться, что выбранное место совершенно не соответствует программе, и приступили к проектированию. Кремлевские деятели, готовившие постановление, не учли одного нюанса: в этом деле участвовали три крупнейшие всесоюзные организации – Госстрой, Академия педагогических наук, Министерство просвещения. Единственное, в чем были все солидарны, это в том, что проект нужно закончить в кратчайшие сроки. Во всех остальных вопросах был полный разброд.

Если Минпрос требовал сделать классы площадью 72 квадратных метра, то Госстрой вставал на дыбы, пораженный таким кощунством, и требовал не более 60.

Все они не разговаривали друг с другом и апеллировали только к нам. Во время этого противостояния появлялся представитель Академии и требовал никого не слушать и увеличить классы до 80 метров.

Эскизы летели в корзину, а мы отправлялись на поиски правды в Москву. В это время Академия предлагала сделать два спортзала 18x36 метров, а Госстрой – один 12x24. Если «академики» требовали создать блок сельхозмастерских, то сотрудники министерства вставали все как один с требованием сделать только столярную и слесарную мастерские.

В Москве, толкаясь в кабинетах и приемных, мы узнали много нового. Мы выяснили, что руководитель отдела, составившего программу, не разговаривает со своим заместителем, но уволить его не может, так как тот кавалер многих орденов. Если один из них приходил на работу, то второй, выяснив ситуацию, оставался работать дома. В общем, у них все было, как у Станиславского с Немировичем-Данченко, с тем только отличием, что те ставили различные спектакли, а эти писали одну программу. В Академии нас встретил руководитель одного из отделов, увел в конец коридора и шепотом сообщил:

– Вы знаете, что такое Министерство просвещения? Они же не дают нам работать. Они ставят палки в колеса всем нашим внедрениям, а сами никогда не были в школе.

В Министерстве нам конфиденциально сообщали, что с Академией невозможно работать, так как они ни в чем не разбираются и вообще никогда не были в школе. Но бороться с ними невозможно, так как они раздали чины академиков сильным мира сего, например, Сергею Михалкову.

При посещении Академии мы застали там дикий переполох. Оказалось, что умер вице-президент, что на его место претендуют два академика, что все силы брошены на борьбу претендентов, что схватка будет жестокой, в связи с чем им глубоко наплевать на какие-то там экспериментальные школы.

– Приезжайте через три месяца. Попробуем с вами разобраться. Или лучше напишите письмо на имя вицепрезидента Николая Петровича.

– Но его же еще не избрали, – включался очередной деятель науки.

– За это время, я надеюсь, изберут. Или вы тоже снюхались с ренегатами из НИИпедагогики? – подозрительно вопрошал первый.

Единственными людьми, кто принимал нас любезно, были молодые соискатели. Они писали диссертации и мечтали внедриться. Они тут же пытались всучить нам три тысячи анкет, чтобы выяснить самые наболевшие вопросы, как то: кто больше увлекается биологией – мальчики или девочки и в каком возрасте, или какой учебник геометрии лучше – Киселева или Привалова. Проку от них тоже было мало.

Апогеем всего этого была наша беседа с начальником строительного отдела министерства. Тут мы сказали твердо:

– Мы сейчас принесем одеяла, ляжем у ваших дверей, и будем лежать до тех пор, пока вы нам не дадите подписанную программу.

– Ну что я могу сделать? – сказал он, и заплакал. – Я вам сейчас покажу один документ, который я не имею права никому показывать.

И он нам его показал. На самом верху бумаги располагалась грандиозная шапка с рисунком зубчатой стены, Спасской башней и надписью «Кремль». Под ней значилось «Служебная записка». Далее шел текст, сообщавший, что президент Академии педагогических наук, министр просвещения и председатель Госстроя должны немедленно собраться и решить все спорные вопросы, связанные с проектированием экспериментальных школ. Ниже стояла подпись – первый заместитель председателя Совета министров СССР Мазуров.

– Знаете, сколько было таких бумаг? Их было три. Знаете, когда появилась эта бумага? Полгода назад. Вы думаете, кто-то на нее прореагировал? Никто.

– Но почему?

– Амбиции. Сначала никто не хотел быть инициатором, потом не могли договориться, на чьей территории будет проходить совещание, а потом сделали вид, что об этих бумагах просто забыли – авось, пронесет.

– Но что же делать?

– Я вам могу вот что предложить. Сейчас мы с вами пишем новую программу, в которой будут все нужные слова: «новая школа», «прогрессивные методы преподавания», «догоним и перегоним Америку», «новейшее информационное оборудование», «дидактические игры» и т. д. И где-то в конце маленький пунктик: «состав и площади помещений смотри в приложении». Такую программу я вам подпишу у всех этих деятелей за три дня. А вы приедете, сами напишете приложение и проектируйте на здоровье. У вас уже столько бумаг, что вы оправдаете все, что угодно.

На том и порешили. По прибытии в Киев мы обнаружили, что члены авторского коллектива, измученные дрязгами, министерскими склоками и, наконец, просто бездельем, стали вести себя не совсем серьезно. Один из них просто запил. Трезвым он появлялся только по утрам. На мое утреннее приветствие: «О, Владимир Михайлович, сегодня вы неплохо выглядите», он отвечал:

– Знаете ли, все это обманчиво. Утром с похмелья я всегда хорошо выгляжу. Лицо опухает, морщины разглаживаются, и я смотрюсь моложе. Вот только беда – трудно переходить дорогу. Такое ощущение, что машины за мной гоняются. Знаете, так и норовят переехать ненароком. Но это не страшно. После обеда я обычно выгляжу хуже, зато чувствую себя увереннее, – сообщил он и тут же после обеда в ближайшем кафе подтвердил свою версию, приобретя уверенность, потеряв, правда, работоспособность.

Второй архитектор совсем ошалел за это время и завел знакомства с веселыми девушками из Голосеев-ского парка, который находился напротив института.

Прибегала его супруга выяснить, куда он исчез. С веселыми девушками он выпивал и, очевидно, обсуждал архитектурные проблемы. Девушки не остались в долгу, и тоже наградили его кое-чем. В результате его, вместе с супругой, пришлось отправить на месяц на лечение в диспансер, именуемый в простонародье «трипердача».

Несмотря на все эти потери, проект удалось добить довольно быстро и отдать на утверждение. Экспертиза дала замечания, которые мы исправили в один день. Утверждали тоже довольно быстро, так как он всем надоел, как горькая редька. Начали рабочие чертежи, и почти одновременно начали строительство. Своих строителей там не было. Пришлось создавать подвижную механизированную колонну. В Кировоград мы ездить боялись. На первых порах нас встречали как дорогих гостей, выдали обкомовскую «Волгу» с шофером. Он нам показывал город и делился последними новостями:

– Вчера приехал наш шеф из Москвы и рассказал нам по секрету ужасную новость. Оказывается, ночью какие-то неизвестные люди пробрались на кладбище и поставили страшный памятник Хрущеву.

– Это ерунда какая-то, – сказал я.

– Этот человек никогда не говорит ерунду, – обиделся шофер. – Чего вы смеетесь?

Я, действительно, засмеялся. До меня доехало, что его шеф услышал, что Эрнст Неизвестный сделал памятник Хрущеву. Новость шла из уст в уста, обрастая искаженными подробностями, связанными с неизвестным скульптором.

Теперь на нас в Кировограде смотрели, как на врагов. Оказывается, эта школа сжирала все деньги области, отпущенные на просвещение и здравохранение.

Вырыли котлован и заложили фундамент. И тут наступило прозрение. «Как будто солнце вышло из-за туч», – как сказал сатирик. А на кой черт нам нужна эта школа? Да ведь у нас и детей поблизости нет в таком количестве. А где взять столько учителей, которым, кстати, некого будет учить? Ах, направить! Ах, обеспечить жильем! Ах, построить новые жилые дома! А за какие деньги? И опять покричали друг на друга великие мужи из Госстроя и Минпроса, и строящуюся школу тихонечко заморозили на неопределенное время. Вытаскивать из земли двухтонные блоки было некому, их присыпали грунтом, и так они и лежат в единой братской могиле. Отдельные блоки торчат над землей как памятник нереализованной идее, изложенной Сухомлинским в книге «Рождение гражданина». Гражданин так и не родился.

Нас ждали новые взлеты и падения с ушибами, новые проекты, новые здания. А меня ожидал приятный сюрприз – мою кандидатуру утвердили на поездку в Италию. Рим – Флоренция – Венеция – Виченца – Милан.

Страницы книги >> 1 2 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю

Рекомендации