149 900 произведений, 34 800 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 1

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 12 июня 2018, 15:40


Автор книги: Елена Роговая


Жанр: Современная русская литература, Современная проза


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Елена Роговая
И здрасте вам через окно!

Мастер Шерман

Жарким летним днем у входа в парикмахерскую на улице Преображенской сидел худощавый мужчина лет сорока пяти. Одет он был в белую рубаху, кожаный жилет, широкие брюки со складками у талии и парусиновые туфли, которые он каждое утро начищал зубным порошком. Густая копна волнистых волос с проседью делала его не только солиднее, но и на пару лишних сантиметров выше, что было немаловажно при его весьма скромном телосложении.

Тонким брусочком шлифовального камня мужчина не спеша водил по режущему полотну ножниц, отглаживая сталь до нужной ему кондиции. Проведя бруском пять-шесть раз, он сначала оценивал качество работы на глаз, а потом брал клочок газеты, мочил его в чашке с водой и делал несколько надрезов на сырой бумаге, проверяя остроту инструмента.

Увидев на противоположной стороне улицы истопника знаменитых бань Исаковича, мужчина прервал свою работу и произнес, обращаясь к нему:

– Доброго вам утра, уважаемый Мотл! Буду очень признателен, если вы на минуточку задумаетесь и посчитаете совсем приблизительное количество помывочных мест, находящихся в использовании в настоящее время. Нет, я не настаиваю, но буду рад тому, что меня немножко обнадежат. Я должен знать, на что мне сегодня рассчитывать.

– Ждите, Израил, скоро от нас придут к вам, – отрапортовал истопник, вытирая руки о грязный фартук. – Даже номера заняты.

– Те, что по двадцать пять копеек или за семьдесят пять?

– Да отчепитесь вы от меня. Не мое это дело в билеты подглядывать. Билет – он не женщина, чего на него зенки лупить? С меня спросу мало, лишь бы пар в бане хороший был да в бассейнах вода подогретая.

– Вот и спасибо, уважаемый Мотл. Вы поговорили со мной пару слов, а мне уже забот на целый день.

После разговора Израил быстро встал, стряхнул с коротких брюк наждачную пыль, привычным движением закрепил ножницы в прорези жилета и скрылся в помещении. Он знал, что не позднее чем через полчаса из бани выйдет первый клиент и наверняка зайдет к нему побриться или сделать стрижку.

* * *

Уже много лет он работал на этой улице и каждый день благодарил Бога за милость и любовь, которую Он когда-то проявил к его семье, позволив родителям почти даром купить салон у сбегающего от большевиков хозяина. Обучившись парикмахерскому делу, Изя перенял семейный бизнес и, не успев сделать пару стрижек, с ним мудро расстался, передав в руки советской власти честно приобретенное имущество. Его поступок был оценен руководством города по достоинству, а за сей щедрый, а главное, пролетарский жест ему было разрешено работать в родных стенах на должности заведующего вплоть до ухода на фронт. Провоевав почти четыре года, он получил ранение в грудь, был прооперирован и по инвалидности комиссован из армии. Когда Одессу освободили от фашистов, фронтовик вернулся в родной город живой, почти здоровый и с двумя медалями на груди.

Первое, что он сделал по возвращении домой, – попросил у соседей лопату и направился к старому платану, чтобы откопать ящик с дорогим ему во всех отношениях инструментом, предусмотрительно спрятанным перед уходом на фронт. Самой большой ценностью в тайнике были марсельские щипцы, а также филировочные ножницы, которые по тем временам стоили огромных денег и попадали в Одессу из Америки лишь контрабандным путем.

Постижерный инструмент, состоящий из деревянных болванок для париков, тресбанка, кард и крючков для тамбуровки, он спрятал на чердаке дома. Зная, что конопляная парусина почти не пропускает влагу, он обмотал ей каждый предмет и аккуратно закопал под толстым слоем чердачного шлака. Собрав имущество, Изя любовно окинул его взглядом и, протерев все влажной тряпочкой, решил завтра же приступить к работе. Наш герой не был коммерсантом, но прекрасно разбирался в людях и понимал, что через неделю-другую у него не будет отбоя от клиентов. Война войной, а женщинам всегда хочется быть красивыми.

В первый же день после открытия парикмахерской Лиза Шпигельглас проходила мимо и увидела, как какой-то мужчина, до боли напоминающий мастера женских причесок Израила Шермана, аккуратно раскладывает на столике инструмент. Она приостановилась, заглянула сначала в окно и, убедившись, что это не кто иной, как маг и чародей парикмахерского дела, не зашла, а буквально влетела в салон, захлебываясь от радости и открывающихся перед ней перспектив.

Увидев Лизу, Израил вознес руки к небу и поблагодарил Бога за милость. Он знал совершенно точно, что через несколько часов после ее ухода вся Одесса будет знать об открытии салона. Вознесенную благодарность к Богу Лиза приняла на свой счет и, как в довоенные годы, протянула руку для поцелуя.

– Мадам Шпигельглас, вы ангел! Вижу, вижу, что во время моего отсутствия вашей хорошенькой головки не касалась рука настоящего мастера. Выпьем чашку чая или сразу сделаем шаг навстречу красоте?

Губы Елизаветы в ту же секунду расплылись в улыбке, и она уселась в откидное кожаное кресло, чудом уцелевшее от бомбежек на чердаке дома.

– С какой прической мадам желает видеть себя сегодня? – поинтересовался Израил. – Как и до войны? Я вас понимаю. Красоту еще никто не отменял. Волосы – это единственное богатство женщины, не зависящее от войн и кризисов мировой экономики. Значит, как и раньше: делаем прямой пробор и по бокам коки.

Надев на себя фартук, Израил перво-наперво помыл роскошные волнистые волосы куском душистого мыла, купленного ранним утром на Привозе, и, вооружившись расческой и ножницами, приступил к стрижке неровных концов.

Работал мастер с упоением и неторопливо, давая огрубевшим рукам вновь почувствовать шелковистость женских волос, их мягкость, воздушность и струящуюся красоту. Он снова тот укротитель, который из строптивых и непослушных прядей создаст произведение искусства. Как он скучал без всего этого! Не было на фронте и дня, чтобы не вспоминал он о парикмахерской, ее тишине, а особенно о запахах, которые буквально преследовали его в каждом сне. По завершении работы Израил взял небольшое круглое зеркало, чтобы клиентка смогла увидеть прическу сзади. Заметив восхищение и блеск в глазах женщины, он не стал скрывать свою радость от полученного результата и, более того, отказался от денег за работу.

– Мадам, вы моя первая клиентка после открытия и мой пригласительный билет в светлое будущее, а потому я не возьму с вас ни копейки.

Несмотря на добрые сто килограммов веса, из парикмахерской мадам Шпигельглас выпорхнула с легкостью ласточки и с полной уверенностью в завтрашнем дне. Она даже не сомневалась, что с этого момента красота ей гарантирована до конца Изиной и, на худой конец, ее жизни. Одно из двух, и третьего не дано.

Провожая Лизу, Израил не стал долго прощаться, потому как увидел у входа Розу Гольд, с любопытством и восхищением разглядывающую выходящую из парикмахерской женщину с очаровательной прической.

– Уважаемая Роза! Вы ко мне, и это правильно, – радостно произнес Израил, приглашая даму зайти в салон…

* * *

Роза Карловна снисходительно взглянула и величественно переступила порог, позволяя Израилу поддерживать ее под локоток. Она окинула взглядом помещение, покачала головой и, глубоко вздыхая, уселась в кресло.

– Да, да, да. Кому сейчас легко, – озабоченно проговорила она. – Но! Изенька, ви живой, здоровый, и это значит, что вас ждет доход и процветание. Поверьте мне, я знаю, что говорю. Работайте и зарабатывайте на красоте. Только она спасет мир и всех нас.

– На это и рассчитываю. Я могу вам предложить журнал с прическами или окунемся в прошлое?

– «Марлен Дитрих» меня вполне устроит, – произнесла Роза, внимательно рассматривая свое изображение в зеркале. Повернув голову направо, потом налево, она похлопала себя по отвисшему подбородку, затем быстрыми легкими постукиваниями пальцев пробежалась по щекам и, дойдя до глаз, растянула кожу век в разные стороны, придавая взгляду таинственность. – Да, красота ускользает, и годы нам не друзья. Раньше я была молода и красива, а теперь только красива, поэтому доверимся «Марлен», мой друг.

– Роза Карловна, уважаю ваш вкус и верность стилю. Значит, делаем косой пробор и пускаем мягкую волну, переходящую в завиток на концах. Или все же перманент?

– Да ви интриган! Но за это я вас ещче больше уважаю. Дорогой мой, конечно же, перманент. На сегодняшний день это практично. К тому же пышная прическа замечательно смотрится с маленькой шляпкой. Оставим «Марлен Дитрих» до лучших времен, и пока ви накручиваете коклюшки, я вам задам деликатный вопрос. Ви уже коммунист?

– Товарищ Роза спрашивает за поговорить или имеет конкретный интерес?

– Изенька, пока ви воевали на фронте, за это время могло многое измениться, а у меня работа.

– Так вам есть-таки что сказать, а вы молчите!

– Ну не могла же я сразу, хотя сами понимаете, что сваха – это навсегда, и никакие пули с фугасами не заставят меня безмолвствовать. Понимаете, к вам приходит много дам, и все хотят поговорить за счастье. Изя, если ми с вами объединимся, то сможем сделать хороший гешефт[1]1
  Гешефт – мелкое предприятие, дело ради барыша (нем., иврит).


[Закрыть]
, а город немножечко счастливее. Скажу вам по секрету, несмотря на трудное время и большой дефицит приличных мужчин, их у меня есть. У Розы все под карандаш, и пусть это вас не сомневает.

На этой фразе Роза Карловна нащупала ногой сумку, которая лежала возле кресла, и, не желая отвлекать мастера от работы, решила достать ее сама. Не успел Израил предложить ей помощь, как Роза с акробатической легкостью носком левой туфли подцепила ридикюль за ручки, после чего для удобства перекинула на правую и начала медленно поднимать согнутую ногу, чтобы можно было дотянуться до нее рукой.

Изя прекратил накручивать коклюшки и замер от удивления, а еще больше оттого, что по мере изменения высоты подъема в зеркале все отчетливее появлялось отражение обнаженного тела и шелкового нижнего белья розового цвета, обрамленного по краю тонким кружевом. «Похоже, у старушки дела идут лучше, чем я ожидал», – сделал вывод мастер и стыдливо отвел глаза, дабы не смутить ничего не подозревающую Розу Карловну. Поставив сумку на колени, она недолго в ней порылась и вытащила пухлый конверт, перевязанный атласной лентой.

– Вот! Вот, Изенька, что я хотела вам показать. Ви только посмотрите, какие красавицы ждут своего счастья: Рахиль, двадцать девять лет, брунетка, замужем не была, рост сто пятьдесят восемь, а самое главное – приятной полноты. Взгляните теперь на эту фотографию. Какая экзотика! Гюзель, тридцать два года, рост выше среднего, с уважением относится к иудеям и всем сердцем желает стать женой одного из них. Единственный нюанс – это пятилетняя дочь. Красавица? Я тоже так считаю. Так, а это кто у нас? «Увы, уже пятьдесят, но я их совсем не ощущаю». Пардон, это мое фото, – произнесла Роза Карловна и, шустро спрятав картотеку в ридикюль, перевела разговор на другую тему:

– Ви не думайте, Изенька, что было трудно только на фронте. Мы здесь без дела тоже не сидели. Раз уж зашел такой разговор, то мне нужен ваш совет. Ви, конечно, понимаете, что, когда пришли немцы, жизнь в городе не закончилась, и нам было-таки чем заняться. Так вот, в соседнем доме, справа от меня, квартировался вражеский офицер. Ничего не могу сказать о нем плохого. Хоть и немец, но очень интеллигентный мужчина и руководил ихней немецкой хозяйственной частью. Так вот, стал он мне знаки внимания оказывать, и чем дальше, тем больше. Сами понимаете, что женщчина я привлекательная и беззащитная. Как-то раз он пригласил меня к себе. Ну, я подумала, что, может быть, у него дело какое ко мне, но на всякий случай решила обратиться к контрабандисту Толе Шмуклеру. Толя человек серьезный, понял все с полуслова и со словами «Он поразит все, кроме маникюра» продал мне дамский пистолет «Беретта». Все случилось так, как ожидал Толя, и через пару часов прогулки по катакомбам мы были на румынской стороне. Так что я хотела вас спросить. Как ви думаете, меня представят к награде?

– За что?

– Как «за что»? За освобождение Одессы от фашистских захватчиков.

– Роза Карловна, вы, конечно, красавица и храбрая женщина, но я вам немножечко подскажу: в вашем случае за лучшее будет помолчать.

– Жаль, Изенька, жаль. Награда обойдет меня стороной, но ви таки правы. С этой минуты я вам ничего не рассказывала…

– Скажу больше, я уже все забыл. Волосы будем укладывать в сеточку или несравненную пышность и красоту вы сдержите шляпкой? И правильно. У вас замечательный головной убор. Я почти такой же видел на голове у английской принцессы. Жора Пикель на Привозе мне предлагал купить эту фотокарточку, чтобы показывать моду клиентам. Так я правильно сделал, что не купил. Зачем нам английская королева, когда есть вы!

– Изя, хоть ви и шутите, но делаете мне приятно, и сказать, что я вам снова рада, – это не сказать ничего.

Расплатившись за услугу, Роза Карловна еще раз подошла к большому зеркалу, внимательно себя осмотрела со всех сторон, подкрасила губы и абсолютно счастливая направилась к выходу. Потом как бы невзначай обернулась и произнесла:

– Израил, ми с вами договорились. Не забывайте, делайте мицвот[2]2
  Мицвот – доброе дело (иврит).


[Закрыть]
, сообщайте всем заинтересованным женщчинам и мужчинам, что у Розы Карловны есть все, о чем они мечтают. Любовь – она не просто так, ею надо заниматься. И не слушайте тех, кто говорит, что деньги – это зло. Зло, Изенька, так быстро не кончается.

– Как я вас понимаю, мадам Гольд! Мы с вами начинаем гешефт и должны быть готовы к тому, что у нас все получится, – произнес Израил, улыбаясь. – Хорошего вам дня, Роза Карловна, и будьте мне всегда здоровы.

Провожая Розу Гольд, Израил увидел пожилого мужчину с потертым коричневым саквояжем, сидевшего на скамейке у входа в парикмахерскую.

– Вы ко мне? – поинтересовался мастер.

– И только к вам, Израил Гершевич.

– Тогда – прошу…

* * *

Мужчина не спеша встал со скамьи, благодарно кивнул на приглашение и вошел в салон. Что-то до боли знакомое было в его благородном лице и походке. Израил лихорадочно перебирал в голове фамилии и имена клиентов, но все было безуспешно. И только тогда, когда он предложил клиенту чашку чая, его осенило, что постаревший мужчина есть не кто иной, как Ефим Петрович, бывший управляющий известной чайной фирмы Крапивина.

– Ефим Петрович, какими судьбами? Вы откуда?

– Из бань Исаковича, что через дорогу от вас, милейший. До сих пор не привык называть их Гарнизонными, хотя на сегодняшний день они таковыми и являются. В парилке услышал, что вы снова работаете, и сразу же направился к вам, в самом что ни на есть чистом виде. Разрешите полюбопытствовать, каким чаем вы меня собираетесь напоить?

– Сборным, Ефим Петрович. Щепотка черного с Привоза, а остальное – сушеная зелень из луговых трав и сада. Времена сейчас трудные, – как бы оправдываясь, произнес Израил.

– Вот и замечательно, что из трав. По крайней мере это намного вкуснее и безопаснее, чем покупать у спекулянтов невесть что. А помните, какими чаями мы торговали? Семь сортов черного, три – желтого, столько же лянсин и цветочного. А зеленый! Жемчужный, шанхайский, фучанский. Голова закружится от воспоминаний. Вы какой больше всего уважали?

– В то время родители могли себе позволить качество, поэтому мы пили «желтый лянсин» в железной чайнице с замком, ну и, конечно же, фруктовый.

– Да, да, – оживился Ефим Петрович, и его глаза вновь засияли, как и много лет назад. – А к празднику его продавали в жестяных коробочках, обтянутых ярким китайским шелком с изображением павлинов, райских птиц и причудливых рыбок. Несколько видов сахара в магазинах – обычное дело! Россыпью, кусковой, очищенный, коричневый. Пирамиды из сахарных «голов» помните? Клиент просит раздробить на крупные куски – пожалуйста. Мелкий размер надобен? И тут все для удовольствия! В каждом магазине стояли дробильные машины. Продавец расколет до нужного размера и лопаточкой по кулечкам, да не в простую бумагу, а специальную – синюю. Что говорить, какой сервис был! Пересылка чаев по требованию клиента в любой порт за наш счет. Собственные суда имели! Могли себе позволить! Даже привередливые клиенты не смели на нас обижаться. В любое время можно было прийти на склад, выпить кружечку-другую чая и лишь потом (если понравится) купить. «Вы уже определились, какие сорта иметь желаете?» – «Замечательно! Мы вам пришлем их на дом». Какое обслуживание! Израил, куда все это делось после революции?

На этих словах бывший управляющий сник и даже осунулся, став в одно мгновение тем же незнакомым пожилым мужчиной, который несколько минут назад зашел в салон. Взглянув на него, Израил молча направился к выходу и прикрыл дверь.

– Правильно сделали, – с благодарностью произнес Ефим Петрович. – В последнее время я очень плохо переношу шум. Я так от него устал. Возможно, вы знали, что до революции мы жили в прекрасной квартире недалеко от Коммерческого Императорского училища? Моей зарплаты хватало, чтобы оплачивать такое жилье. Я не буду говорить, с каким трудом нам удалось остаться жить в этой квартире после прихода советской власти, но за неделю она превратилась в коммуналку. У нас забрали не только жилплощадь, но и мебель, посчитав, что в двух оставленных комнатах все равно нам некуда будет ее поставить.

В первые же дни туалет перестал функционировать, и пока его не прочистили, все жители ходили в деревянный во дворе. На кухне появилось пять столов, и на каждом из них по керогазу. Бегающие по коридору дети, вечно висящее мокрое белье на веревках, которое то и дело бьет по лицу всяк проходящего, и я уже не говорю за отношение между жильцами и ежемесячные разборки при оплате за свет… Один раз из-за того, что кто-то воровал лампочки в коридоре, соседка ошпарила другого соседа супом, который она несла в свою комнату. Все это вы, милейший, знаете не хуже меня. Мир перевернулся. С этим я уже смирился за много лет, но год назад к нам въехал майор НКВД. К своей полученной по ордеру комнате он присвоил не только «лишние» метры вдовы Петряковой, но и нашу мебель, которой она пользовалась уже много лет. Вы бы видели ее лицо! Израил Гершевич, первый раз в жизни я радовался, глядя на то, как люди страдают. Она потеряла имущество! Заметьте, не свое имущество! Да-да, это низко и недостойно приличного человека, но только так она смогла почувствовать то, что нам пришлось пережить с их приходом. Представляете, до чего нас довели! Мы стали радоваться человеческому горю.

После заселения майора в нашу квартиру стало практически невозможно пользоваться ванной. Теперь все по расписанию. На ее дверях висит замок, и у каждого жильца есть специально отведенное для этого время. Нашей семье разрешено один раз в неделю постирать белье и помыться. На все про все у нас четыре часа. Абсолютная бесправность унижает и отнимает здоровье. С тех пор я регулярно хожу в баню и только сегодня этому обрадовался, потому что снова встретил вас.

– Я тоже, – тихо произнес Израил. – Ну давайте не будем расстраиваться. Как только закончится война, в городе начнут строить жилье. Не сомневайтесь, Ефим Петрович, мы с вами еще поживем в отдельных квартирах. Ну-с, а теперь приступим к делу! Какую прическу предпочитаете? Конечно, «полубокс»! Только он подчеркнет все достоинства вашей внешности.

Вооружившись ножницами, Израил быстрыми и точными движениями сделал окантовку, сняв волосы по кругу, и только потом приступил к основной части стрижки. Особенно старательно он работал в области виска, срезая волосы под углом. Он делал несколько подрезов, немного отходил в сторону, внимательно смотрел и, возвращаясь, вновь подправлял длину с помощью филировочных ножниц. Неровности на затылке он убрал с помощью машинки, продвигаясь уже в обратном направлении к густой волнистой шевелюре. Все это время клиент не проронил ни слова и сидел с закрытыми от удовольствия глазами. Когда работа была закончена, Ефим Петрович взглянул на себя.

– Это кто? Познакомьте меня с этим пожилым, но еще приятным мужчиной, – довольный результатом произнес он и, оглядев себя со всех сторон, добавил: – Раз уж я к вам зашел, поработайте надо мной еще немного. Побрейте меня.

– С удовольствием, – произнес Израил и потянулся за безопасной бритвой.

– О нет, уважаемый Израил, оставьте ее для молодого поколения. Опасной, и только опасной! Надеюсь, она еще не заржавела в вашем чемоданчике?

– Как можно! Берегу ее для солидных и понимающих клиентов.

С этими словами Израил достал из тумбочки небольшой видавший виды чемоданчик, раскрыл его и извлек оттуда две бритвы. Положив обе на ладонь, он протянул их для выбора.

– Какой из них клиент желает быть побритым?

– Конечно же, «Карлом Радером», – улыбаясь и закатывая от удовольствия глаза, произнес Ефим Петрович.

– Я и не сомневался, но ради уважения к вашей личности не мог не спросить. Как я люблю работать с понимающими людьми! «Карл Радер» – это же настоящий «роллс-ройс» в бритье!

Израил извлек из чемоданчика кожаный ремень и один край закрепил на крючке, привинченном для этой цели к столу. Потом он нанес на кожу пасту и приступил к правке. Натянув ремень, он взял бритву за «голень» и, положив ее плашмя, плавными и неторопливыми движениями начал протягивать по шлифовальной поверхности «гребнем» вперед. Сделав около пятидесяти движений в ту и другую сторону, он достал из чемоданчика лупу и внимательно осмотрел кромку лезвия с двух сторон. Удостоверившись в высоком качестве своей работы, он аккуратно отложил бритву и принялся помазком взбивать пену.

Откинув кресло немного назад, Израил приступил к бритью. В отличие от других брадобреев у него был свой фирменный «хват», который позволял ему ловко передвигаться по поверхности лица, аккуратно обходя родинки и крылья носа. Одного-двух движений было вполне достаточно, чтобы кожа лишилась жесткой щетины на несколько дней. После бритья он протер лицо, нанес на него травяной бальзам и укрыл на несколько минут мокрым горячим полотенцем.

– Отдохните, уважаемый Ефим Петрович, – проговорил мастер, обмывая инструмент после работы.

Закончив обработку бритвы, он подошел и снял полотенце с лица клиента. Ефим Петрович спал сном младенца, посапывая и потрясывая губами при каждом выдохе. Израил постоял в замешательстве несколько секунд и со словами «Шерман все понимает» тихонечко отошел от кресла.

* * *

Пока Ефим Петрович пребывал в блаженной дреме, Израил решил продолжить изготовление шиньона. Дело это хлопотное, требующее большого терпения, а главное – сноровки. Тресбанк он закрепил на столе еще пару дней назад, рассчитывая начать, как только появится свободное время. Война войной, а без накладных волос в парикмахерском деле никак не обойтись.

До революции этим занималось заведение «Трините», которое находилось на пересечении Дерибасовской и Екатерининской. Там искусно плели парики и шиньоны, спасая модниц от однообразия, лысеющих – от безжалостной потери волосяного покрова, а криминальных элементов – от зорких глаз царской полиции. Свои первые навыки в постижерном деле и солидную клиентуру Шерман получил именно там, за что по сей день был благодарен хозяину заведения «ложных волос», вспоминая его добрым словом.

Надев очки, Израил аккуратно развернул холщовую тряпицу, в которой были купленные для парика волосы, и, смочив руки водой, вытянул из общей массы первую тоненькую прядь. Разложив ее на столе, он несколько раз провел рукой по волосяной ниточке, увлажняя и расправляя ее, и, покрутив край вокруг пальца, пропустил между средней и нижней натянутыми на тресбанке нитями. Торчащий кончик он ловко подцепил крючком и цыганской иглой подшил к первому узелку. «Самое сложное в любом деле – это начало», – думал Шерман, осторожно подтягивая колонки́ на тресбанке. Вновь закрепленный пучок волос он подбил к предыдущим, строго соблюдая плотность вязания, от которого зависели прочность и густота шиньона. Увлекшись работой, мастер не заметил, как в салон вошел мужчина.

– Израил Гершевич, здравствуйте, шоб вы были здоровые!

– И вам мое почтение, – ответил Израил, внимательно рассматривая вошедшего.

Перед ним стоял не кто иной, как известный в узких кругах карточный шулер Гоша Пик. Одет он был по последней моде и выглядел весьма прилично для своих неполных пятидесяти лет.

– Гоша, какими судьбами!

– Услышал, что ви на прежнем месте, и сразу до вас. Если бы ви знали, какое уважение я испытываю к мастерству ваших рук!

На этой фразе спавший Ефим Петрович зашевелился. Смущаясь и извиняясь за то, что позволил себе заснуть, он подхватил стоящий в ногах саквояж и, спешно попрощавшись, удалился, забыв рассчитаться за оказанную услугу.

– Гоша, своим громким голосом вы напугали мне клиента. Он ушел, не заплатив, – улыбаясь, произнес мастер.

– Прошу пардону. Надеюсь, Фима встрепенется от склероза по пути домой, а если нет – ваш расход лежит на мне.

Окинув быстрым взглядом интерьер парикмахерской, со словами «Ежик и бритье по двойному тарифу» Гоша уселся в кресло.

– Как ваша жизнь, уважаемый? Откуда вы? – смачивая волосы клиента, поинтересовался Шерман.

– Оттуда, где нас всегда хотит видеть народ.

– Сколько на этот раз?

– Немного, но хватило, чтобы испортить настроение на пять лет. Знаете, лагерь уже не тот. Политические сильно пошатнули порядок, норовя даже блатных форшмануть своими идеями. Изя, я их не раз слышал и скажу справедливости ради, там есть-таки на что заострить слух и зрение. С нами сидел доктор Болдин, ученик самого профессора Филатова! Золотые руки! Его бы пальчики да к нашему делу. Оперировал всех. За это лагерная администрация разрешала ему свободно передвигаться. К нему везли больных со всей округи. Однажды в госпиталь доставили одного из наших, который уже несколько лет ничего не видел. Иван Николаевич провел ему несколько операций и вернул зрение. Так вот, после этого исцеленный написал письмо начальству, а другое – в Москву с благодарностью, что его сослали в лагеря, потому как, если бы не ГУЛАГ, он бы никогда не попал под нож знаменитого доктора. Я, конечно, недолюбливаю врагов народа, но и среди них есть уважаемые люди. А какие планы на будущее у бывшего фронтовика?

– Восстановить парикмахерскую и спокойно работать. Хане без меня было трудно, поэтому не хочу ее огорчать. А почему вы спрашиваете? У вас есть интерес?

– Я просьбы не имею, уважаемый Израил Гершевич, но разговор до вас есть. Обращаюсь к вам как к понимающему в нашем деле человеку и закаленному в боях герою. Время сейчас беспокойное, тяжелое, а салон и семья нуждаются в финансовых подкреплениях… Так вот, на днях в город приехал ростовский шулер по-крупному играть. Фраер он «жирный», но держал фасон, пока про него не заявили. Мы к нему стали различно подходить и отправили делегацию проевших зубы наводчиков. Склонив его на «око», сыграли пару раз. Он, разумеется, виду не подавал, но мы его враз узнали «по когтям». В первый вечер он проиграл нам немного денег и отказался от продолжения, мол, голова шибко разболелась. На следующий день мы его склонили на штос[3]3
  Штос – карточная игра.


[Закрыть]
. Он снова проиграл, но уже хорошую сумму. Сказал, что не понимает наших правил, и уехал к себе в гостиницу. На третий день мы согласились на его правила, заложили банк и выдали свою колоду карт. Пару раз он выиграл очень деликатно, и мы уже перестали волноваться. На следующей раздаче он не дал присмотреться и сразу накрыл карты рукой. Потом объявил, что его масть, и забрал несколько тысяч. Видя такой расклад, наши шулера заволновались и захотели остановить игру, но «собаку съевший» фраер бросил укор за трусость и после этого выиграл у нас крупную сумму, обезжирив приличных людей на несколько кусков.

После этого вечера мы захотели сделать ему угрозу, но потом передумали и направились к «жирным феям»[4]4
  Жирные феи (жарг.) – ростовщики у картежников.


[Закрыть]
с большим желанием одолжить немного денег, сами знаете, под какой процент. Утром снова заложили банк, пригласили интересного фраера на продолжение, но не успели поиграть и пятнадцати минут, как он взял банк и удалился, оставив нас в незавидном положении и позах. Так что я хотел вас попросить, уважаемый Израил Гершевич. Учитывая ваш шикарный карточный опыт, легкие руки и то, что он никогда вас не видел, не смогли бы ви сегодня поработать у нас, простите за выражение, «Иудой». Я вас умоляю, ничего сложного. Вам даже не нужно с нами играть, просто стоять рядом и, посмотрев мельком в его карты, с помощью установленных знаков сообщить расклад. Один палец на столе – это бубны, два – трефа, а можно и глазами в сторону или вверх и вниз. Ну как, согласны?

– Гоша, только не делайте удивленных движений руками. Я вас тоже очень уважаю, но, учитывая серьезность игры и высокий процент, мне моя жизнь дорога как память. Хана не переживет мой уход навсегда. Могу вам предложить для крапа фосфорные спички, которые сохранились со времен моего азарта. Прошлый век? Вот видите, я отошел от дел и безнадежно устарел. Гоша, с недавних пор я стал трепетно относиться к жизни и удачу рассматриваю под другим углом. Она как хор в нашей синагоге: голос есть – поешь, а нет – только подпеваешь. Иногда я думаю: «А вдруг я на фронте израсходовал весь ее запас?» Нет, Гоша, я больше не смею рисковать. Единственное, чем я могу вам помочь, – это респектабельно выглядеть, а еще – пожелать удачного крапа на рубашке карт и хорошего зрения.

– Израил Гершевич, я составил себе представление, и как говорил мой покойный папа: «На бога надейся, а на работу все-таки устройся». Так?

– Так, Гоша, именно так, – произнес Израил, опрыскивая клиента кельнской водой из пульверизатора.

Гоша Пик встал с кресла, посмотрел на себя в зеркало и, оставшись довольным своим внешним видом, как и обещал, рассчитался с мастером по двойному тарифу. Уходя из парикмахерской, он оглянулся и, подмигнув на прощанье, весело произнес:

– Как говорите, «израсходовал весь запас»? А я вам по-другому скажу. Если тебе выпадают удача со счастьем, то подбирай их побыстрее, а иначе такое богатство подхватят самые хитрые и расторопные.

Израил покачал головой, глубоко вздохнул и с грустью посмотрел на уходящего, как будто предчувствуя беду.

* * *

– Жид вернулся! Изька-жид снова мысли острыми ножницами у людей отрезает. Головы всем чистит, готовит к суду Божьему, чтобы человеки прощение Всевышнего смогли получить красивым видом. Изька старается, а люди не идут к нему, потому что не хотят с грехом расставаться, помыслы свои наружу выпустить.

Израил оглянулся. На тротуаре с гордым видом стоял блаженный Боря Тряпочка. Правую руку с оттопыренным указательным пальцем он вознес к небу, то и дело угрожающе потрясывая ею. В другой руке сумасшедший держал авоську, набитую скомканными газетами, среди которых торчали горлышки пустых бутылок и уголок потрепанной книги. Старый твидовый пиджак свисал с торчащих острых плеч, подчеркивая худобу хозяина, а рваные грязные штаны еле прикрывали синюшные ноги, обутые в резиновые калоши. Свою речь блаженный закончил так же внезапно, как и начал. Потом он подошел к Шерману, заглянул в глаза и, ткнув его тремя пальцами в лоб со словами: «Вот тебе крестное знамение!», тихо поплелся по тротуару, позвякивая при каждом шаге пустыми бутылками.

Страницы книги >> 1 2 3 4 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации