Электронная библиотека » Евгений Титаренко » » онлайн чтение - страница 1


  • Текст добавлен: 28 октября 2013, 02:40


Автор книги: Евгений Титаренко


Жанр: Современная русская литература, Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Евгений Титаренко
Критическая температура

Исчезать виновнице торжества хотя бы на несколько минут было, конечно, неправильно. И все же Милка выскользнула во двор, куда Юрка незаметно увлекал ее.

Шел двенадцатый час ночи. И было уже темно, насколько это вообще возможно в большом городе, над которым до утра не угасает призрачное желтоватое марево от уличных фонарей, от витрин, реклам, светофоров, от вспышек автомобильных фар на шоссе. И хотя двор со всех сторон замыкался домами, просматривались темные арки, дорожки от них, грибки и беседка за тополями. А безлистые ветви четкими линиями перекрещивали грязно-желтоватое апрельское небо, и лишь самые верхушки деревьев исчезали в нем, будто растворяясь.

Милка не пошла в глубь двора. Высвободила из Юркиной ладони свою руку и прижалась к тополиному стволу, машинально поглаживая кончиками пальцев шершавую кору за спиной.

Воздух, пропитанный непривычными для города запахами распускающихся почек, влажной земли, дурманил Милкину голову, потому что она, как ни остерегалась, выпила два или три стаканчика рислинга, потому что был день ее семнадцатилетия и еще потому, что она вышла с Юркой во двор, хотя знала, что сейчас должно что-то случиться, что все будет на этот раз не как прежде, а необычнее, беспокойней. И когда Юрка осторожно взял ее за плечи – даже не испугалась. Была уверена почему-то, что он не обратит внимания на ее слова, когда, напрягаясь в легком сопротивлении, сказала шепотом: «Не надо…» Почему-то знала даже, что он и не должен обращать на это внимания…

Было прохладно. Но Милка, в одном легком платье без рукавов, не чувствовала прохлады. И дрожь, что мало-помалу охватывала ее, была не от холода…

Юркины руки тоже подрагивали. И хотя в его больших ладонях буквально исчезли Милкины плечи – он держал ее не грубо, а крепко и бережно.

«Мила…» – одними губами позвал он. А она повторила чуть слышно: «Не надо…» Но она уже почувствовала Юркино дыхание на своем лице, потом – его губы… Она ответила на его поцелуй. Вот этого Милка никак не могла понять. Она не хотела отвечать ему – заранее решила, что отвечать не будет, – это получилось как-то само собой.

А потом, когда ее правая рука потеряла шершавую тополиную кору, Милке стало вдруг некуда девать эту руку. И, в замешательстве поводив ею из стороны в сторону, Милка поняла, что руке удобно, что не надо думать, куда девать ее, лишь тогда, когда уже обняла Юрку. И они снова поцеловались. Так долго, что Милка задохнулась. Уперлась в Юркину грудь руками и отодвинулась от него. Прижалась всей спиной к тополю. И опять ощутила шершавую кору под кончиками вздрагивающих пальцев. Видел он или не видел ее полыхающее в темноте лицо? Заметил или не заметил, как сушит дыхание Милкины губы?

Сама она смотрела на занавешенное лиловыми гардинами окно своей квартиры, будто ничто другое ее не интересовало. А там уже кончили танцевать летку-енку и слышался вальс. Вальсы включались в программу танцев чаще всего по требованию Ляльки Безугловой. Она называла себя старомодной и выдавала это за достоинство, хотя прическа, туфли и платье ее были всегда самой последней моды.

Милка сделала вид, будто поправляет волосы, и осторожно глянула из-под ладони на Юрку.

«Я пойду…» Она шевельнула плечами, но не сделала и шагу от тополя.

«Постоим еще», – сказал Юрка и оперся рукой о ствол рядом с ее плечом.

Вот тогда-то Милка и разглядела за его спиной человека, который, видимо, находился до этого где-то неподалеку, а теперь вдоль стены торопливо шагал к арке, что вела на улицу Капранова. Милка ойкнула, невольно прячась за Юрку. «Нас кто-то видел!» – прошептала она.

«Ну и пусть!» – небрежно ответил Юрка.

Она не стала объяснять ему, что угадала в человеке болтливого Радьку Зимина из девятого «б». Со злостью подумала, что никому нет дела до того, с кем она, что… Нынче ее праздник. Ее – и ничей больше!

А двор словно ожил на несколько минут. Из дальнего его конца, где тускло светились лестничные площадки, послышался негромкий свист. А через некоторое время с той стороны появился и нырнул под арку Ашот Кулаев, чью огромную, как аэродром, кепку можно было узнать за восемь кварталов. Потом от беседки отделилась и скользнула в глубину двора еще одна мужская фигура…

Юрка одним движением снова обнял ее за плечи, крепко прижал к себе и подряд много-много раз поцеловал в губы. И хотя она, стараясь увернуться, уже не отвечала ему, но всем своим существом чувствовала на этот раз каждый горячий – до боли в губах – поцелуй, почти сломленная и не сопротивляющаяся в неспокойных, дерзких руках.

Ночное небо в перекрестьях тополиных ветвей раскачивалось над головой, и Милка неудержно проваливалась куда-то. Пока наконец не вырвалась и не убежала.

* * *

Все это было вчера. А сегодня Милка сидела в классе, немножко ошарашенная, и невидящими глазами смотрела в окно.

С утра брызнул дождичек, и на стекле поблескивали в солнечных лучах тоненькие ровные нити.


Занятия только начались. Урок истории проходил всегда немножко шумно, а на этот раз класс буквально гудел от разговоров. За девчоночьими партами то там, то здесь раздавались смешки. Но Милка плохо воспринимала окружающее.

Ничего особенного, в чем она могла бы винить себя, не произошло вчера. И все же Милка не смогла избавиться от ощущения, что событие, случившееся в их дворе накануне, имеет к ней самое непосредственное отношение.

А случилось вот что: вчера, когда она праздновала свой день рождения, а может быть, именно в то время, когда они с Юркой выходили во двор, кто-то забрался в кабинет директора школы на первом этаже и ограбил его…

Худой, лысый, в мешковатых брюках, которые постоянно обвисали сзади, и непомерно длинном пиджаке, с клочками седых волос над ушами, преподаватель истории ходил вдоль рядов, своими замечаниями лишь усиливая разноголосицу в классе.

Потерянность Милки объяснялась несколькими причинами. О краже она узнала утром, от матери, которая, в свою очередь, слышала это от самой жены директора, когда выбегала купить творожный сырок у молочницы. Жили они в соседних подъездах, и Милкина мать с давних пор была в некотором роде доверенным лицом Елены Тихоновны, жены директора, которая в общем-то не баловала соседей вниманием. Милка немножко посокрушалась вместе с матерью, но особого значения событию не придала. Тревога началась уже здесь, в школе, и стало как-то неуютно, даже боязно, словно бы именно ее, Милку, кто-то в чем-то мог вдруг разоблачить.

Неловкость ее усугублялась оттого, что сидела она за второй партой в среднем ряду, а Юрка – в левом ряду от нее, за предпоследней партой. Очень глупо сидеть, выпрямившись, как столб, и чувствовать, что кто-то смотрит на твою спину. Это и волновало, и пугало одновременно. Милка знала, что рано или поздно она обернется и встретится взглядом с Юркой. Но как вошла, села – еще ни разу не посмотрела в его сторону. Нет, она не боялась его… Наоборот, они стали теперь как бы сообщниками. И незримая ниточка волнующей тайны прочно связывала их через класс. Милка смело посмотрит на него во второй, третий, десятый раз – боязно было сделать это впервые. Словно бы первый взгляд его и ее должен сказать больше, чем все последующие, словно бы именно с этим взглядом должно все навсегда решиться…

Вдобавок слева, через проход от Милкиной парты, сидел Ашот Кулаев. Перехватив Милкин взгляд, он усмехнулся краешком рта, отчего недавно начавшие пробиваться усики едва заметно дрогнули. Милка пошевелила бровями в ответ, но не взволновалась. Ашот вчера видел, конечно, как они целовались. Но даже ощутив невольный румянец на щеках, Милка решила, что ей нет дела до чьих бы то ни было усмешек…

Наконец, в правом от Милки ряду и тоже на предпоследней парте сидел Стаська Миронов, давнишний, с детсадовского возраста, приятель Милки. Стаська жил раньше в ее дворе и всего несколько месяцев назад переехал в микрорайон. На Стаську Милка оглянулась. И то, что он сразу демонстративно отвернулся от нее, покоробило Милку. Вчера она, естественно, приглашала его к себе на день рождения. Но Стаська, вместо того чтобы явиться лично, довольно церемонно и по́шло передал ей цветы с каким-то дошколенком. Без записки. Что-то возомнил о себе.

Рядом нетерпеливо ерзала «старомодная» Лялька Безуглова, уже успевшая приобрести сверхмодные и потому экстравагантные босоножки на тонких каблуках. Лялька без конца порывалась что-то сказать ей, но Милка ее не слушала, она машинально чертила на обложке тетради: несколько штрихов вертикально, несколько – горизонтально. И никак не могла унять все возрастающее беспокойство.

* * *

Учителя истории звали Нестор Казимирович. Но это в глаза, на уроках, а за глаза просто: Неказич.

Засунув руки в карманы длиннополого пиджака, Неказич ходил между рядами, заглядывая через плечи своих воспитанников, и, похоже, был страшно доволен, что урок его оказался наполовину сорванным, что не надо ни объяснять ничего, ни спрашивать. И клочья седых волос над его ушами торчали бодро в стороны. А скрипучий голос лишь для порядка время от времени извещал: «Энергичней, ребята, энергичней!..»

Шум и разноголосица в классе имели причину. Опять надо было заполнять анкеты, или «опросные листы», как именовались они в действительности. Кто-то не слишком остроумно назвал их однажды «опоросными» листами.

Существование «опросников» было связано с появлением в школе «научной группы» москвичей. Называясь «группой», они явно преувеличили свое качество, поскольку было их всего двое: аспирант и аспирантка. Но и двух энергичных ученых (или будущих ученых) вполне хватило, чтобы завалить школу анкетами, которые нумеровались от единицы до бесконечности. О чем только не спрашивалось в них: «Ходишь ли ты в кино? Как часто?», «Где работают твои родители?», «Сколько книг ты прочитал (прочитала) за год?», «Дружишь ли с девочкой (мальчиком)?» Вопросы адресовались учащимся мужского пола, скобки – для женского. «Каким видом спорта ты увлекаешься? Не увлекаешься – почему?», «Любишь ли смотреть телевизор? Какие передачи нравятся тебе больше всего?», «Какую профессию изберешь в будущем?» И так далее, и так далее. Чаще всего «опросники» выдавали на дом, иногда, как сейчас, требовали заполнить их прямо в классе. Жертвой этих веселых кампаний становилась, как правило, литература, а на этот раз повезло истории. Причем «опросник» № 6 раздали вторично. Милка попробовала вспомнить, что писала она в шестом номере несколько недель назад, но это ей не удалось. Благо, вопросы были такими, что отвечать на них можно было, не задумываясь. «Как ты относишься к окружающим?», «Какое качество в себе и людях ты считаешь преобладающим?»

В пространной графе для ответов на вопрос: «Как ты относишься к окружающим?» Милка своим красивым детским почерком написала одно слово: «хорошо». А, переходя к вопросу «Какое качество…», неожиданно для себя резко оглянулась назад, на Юрку. Он в это время разговаривал с Колькой Болдыревым, что сидел за его спиной, и когда он так же быстро, как Милка, глянул в ее сторону – Милка успела отвернуться от него и сразу с преувеличенным вниманием уткнулась в отпечатанный типографским способом «опросник». Удостоверила: «трудолюбие» считает она главным качеством в себе и людях. То, что Юрке не удалось перехватить ее взгляд, принесло какое-то необъяснимое облегчение. Милка даже тихонько засмеялась про себя. А потом склонилась над «опросником» и покраснела. Машинально подчеркнула тонюсенькой линией свое и общечеловеческое «трудолюбие», выпрямилась, не находя объяснения ни внезапно охватившему ее веселью, ни своему смущению затем.

На Юрке была всегдашняя спортивная куртка и белая рубашка со свободно распахнутым воротником, так что в отворотах проглядывали загорелая грудь и шея. Раньше Юрка носил боксерский «ежик», а теперь зачесывал волосы, как остальные мальчишки, – прямо на лоб, и эта короткая челка его была густой, волнистой. Вчера Милке очень хотелось потрогать ее, не решилась почему-то. Но светлые Юркины волосы даже со стороны выглядели мягкими, как бы невесомыми. И глаза у него были тоже светлые. Точнее светло-серые. Временами, когда Юрка глядел на тебя, задумавшись о чем-нибудь, казалось, он смотрит не в лицо, а куда-то внутрь тебя и угадывает твои мысли, твои желания… Под этим его взглядом становилось немножко не по себе. Впрочем, раньше Милка не слишком замечала, как и на кого смотрит Юрка. Но, должно быть, именно о таких взглядах говорят, что они «с сумасшедшинкой»…

Все началось у реки, совсем недавно, каких-нибудь полторы недели назад. Милка не помнит, кто подал идею пойти всем классом позагорать на первом уже по-настоящему летнем солнце. Но в воскресенье все как один явились к реке. Мальчишки сразу стали небрежно бросать на траву пиджаки, брюки, рубашки. А девчонки ушли раздеваться к лодочной станции, чтоб их не видно было из-за понтонов. Потом, в купальниках, держа перед собой аккуратно сложенные платья и в сотый раз на всякий случай оглядывая себя, присоединялись к мальчишкам.

На Милке был новый японский купальник. И, может быть, это, а возможно, то, что купальный сезон и, следовательно, сезон купальников, еще не наступил, повергло ее в смущение. Она раскаивалась, что пришла к реке, раскаивалась в желании похвастаться новым купальником и уже намеревалась сбежать со своим платьем за понтон, когда заметила, что откровеннее всех глядит на нее Юрка. И, странное дело, она под его взглядом опустила свое платье на траву, приткнула рядом босоножки, выпрямилась и тоже уставилась на него, глаза в глаза. Наверное, это продолжалось не очень долго. Скорее всего, никто даже не заметил, что случилось вдруг между ними. Но этот взгляд, эти мгновения или секунды их загадочного общения с Юркой что-то перевернули в Милке. Она играла в волейбол, усаживалась вместе с другими девчонками на берегу, чтобы окунуть в холодную воду босые ноги. Но все вокруг было уже совсем не таким, каким воспринималось раньше.

Юрка один из немногих ребят успел загореть, и, куда бы ни смотрела Милка, уголком глаза ловила его коричневое, мускулистое тело. Тогда впервые оценила она Юркин задумчивый – куда-то сквозь нее – взгляд, и ей впервые сделалось не по себе под этим взглядом…

* * *

От Инги Суриной пришла записка: «Слышала?!?!?!»

Милка нарочито непонимающе повертела перед собой записку, как бы стараясь вникнуть в смысл многочисленных вопросительных и восклицательных знаков после единственного слова.

Из окон директорской квартиры хорошо просматривалось единственное выходящее во двор окно его школьного кабинета, форточка которого, закрытая с вечера, оказалась утром распахнутой… Потому-то Елена Тихоновна, жена директора, и заставила мужа проверить свое хозяйство задолго до начала занятий. Однако Милкиной матери она сообщила о вчерашнем происшествии хоть и негодующе, но под строжайшим секретом. Милкина мать со своей стороны, посвящая Милку в подробности ночного события, обязывала хранить их в тайне. И Милка безоговорочно согласилась с ней. Теперь подумала: неужели вся школа уже знает об этом? И опять стало необъяснимо тревожно на душе.

Повернулась к Инге, недоумевающе пожала плечами: мол, ничего не слышала, ничего не понимаю. Инга жестами показала: «На перемене объясню!» Мол, еще ахнешь.

Вчера Инга Сурина была на дне рождения. Но под предлогом домашних заданий ушла рано. Что она «зубрила» и что до трясучки боится выпускных экзаменов – общеизвестно. Но с вечеринки она ушла одной из первых не поэтому. Инга (что ни для кого не секрет) была влюблена в Стаську Миронова и ушла потому, что его не оказалось среди гостей. Ее чувств не замечал, пожалуй, один Стаська, хотя, достаточно было ему взглянуть на Сурину, та сжималась вся и посматривала на него трусливо, как мышка на кота. Милка подумала, что надо сказать Стаське про Ингину любовь… И когда подумала об этом, невольно вздрогнула, словно бы только теперь осознав смысл простейшего слова: любовь. Насколько легко произносилось оно раньше: вслух и мысленно. А на этот раз… И вдруг Милка пришла к неожиданному, хотя, казалось бы, и простейшему выводу: если аккуратненькая Инга Сурина влюблена в Стаську – Стаська тоже мог быть влюблен в кого-нибудь! И мысль об этом немножко напугала ее. Милка вторично с невольным любопытством оглянулась на Стаса.

Тот сдвинул к переносице брови, чего Милка раньше не замечала за ним, и стал глядеть в «опросник». Эта вызывающая отчужденность его опять неприятно кольнула Милку. Стас не имел никакого права дуться на нее. Пусть думает, что хочет, – решила Милка. А через минуту вырвала из тетради по русской литературе пол-листа и отправила Стаське дипломатическую записку: «Почему не пришел вчера? М.».

Ответ ждала злая – на Стаську и на себя. Чтобы покончить с «опросником», хотела подсмотреть Лялькины ответы, но та прикрывала их ладонью. «Кто из окружающих пользуется твоим наибольшим уважением?» – «Мама», – ответила Милка. «За что?». – «За то, что мама», – написала Милка.

Со Стаськой были связаны все впечатления детства. Побеги в кино, порция мороженого на двоих, даже рыбная ловля, к которой Милка пристрастилась не хуже мальчишек. Стас был в доме своим человеком. И если портился выключатель, перегорал утюг или надо было приладить новый карниз над дверью – мать, как о чем-то само собой разумеющемся, говорила: «Стася придет, сделает». Это Стаська умел: что-нибудь приколотить, приклеить, разобрать или собрать. Всегда молчаливый и мрачный, Стаська был «себе на уме», как она не однажды убеждалась. Дней пять назад Милка между делом сообщила ему, что поступать будет не в химмаш, как они планировали раньше, а в технологический. Стаська неожиданно заявил, что поступать вовсе никуда не собирается: пойдет работать… Кто его знает, Стаса, что он там обдумал про себя.

Ответ на записку пришел, когда учитель истории задержался где-то неподалеку, за Милкиной спиной. Ждать, чтобы он прошагал к учительскому столу или назад, в сторону «Камчатки», не хватило терпения. И, держа в правой руке занесенную над «опросником» ручку, Милка левой, вплотную к себе, развернула Стаськино послание.

Ответ был, мягко говоря, нахальным. Нахальным и грубым: «Не пришел, потому что не посчитал нужным». Без подписи.

Милка резко оглянулась через плечо и уставилась на Стаса в упор – чего он хочет?

У Стаськи не шевельнулся ни один мускул на лице в ответ на ее молчаливый вызов. Лишь скользнув отсутствующим взглядом по Милкиному лицу и сдвинув густые, сросшиеся у переносицы брови, он стал быстро-быстро что-то писать в «опроснике», будто надумал целое сочинение.

Стаська был чуточку ниже Юрки, но, широкоплечий, большерукий, казался намного ниже. Драться он умел, как никто. Но и дрался-то по-своему. Стоило зацепить его, и Стаська намертво сжимал челюсти, так что вспухали желваки на его монгольских скулах, и шел в потасовку без единого слова, по-бычьи. А потом долго приходил в себя, стараясь ни на кого не глядеть, и долго молчал, словно бы не в силах разжать зубы. В эти минуты Милка сама немножко побаивалась его. Но зато, когда Стаська был рядом в парке, на танцплощадке или у реки, можно было считать себя вне опасности. Два или три раза его за драки приводили в милицию. Учитель физкультуры говорил, что если бы Стаська занялся настоящим боксом, как Юрка, – мог бы далеко пойти. Но Стаська целиком полагался на свои тяжелые кулаки и в детстве частенько платился за это.

– По-моему, ты смотришь не в ту сторону! – язвительно прошептала Лялька.

Она ревновала всех мальчишек без исключения.

«Чтобы не ошибиться, надо смотреть кругом, во все стороны!» – ответила ей Милка в письменном виде.

Под вопросом анкеты: «Кто из окружающих пользуется твоим наибольшим уважением?» – у Ляльки значилось: «Надежда Сергеевна». Тут она не лицемерила. Милке тоже захотелось приписать к своему ответу «мама» имя бывшей учительницы химии Надежды Сергеевны. Ее все уважали за доброту, за веселый характер. По отношению к ученикам она совершила, пожалуй, единственное предательство: когда перевелась в школу юго-западного района. Но ездить автобусом через весь город было, конечно, хлопотно для нее.

Милка оглянулась на левые парты, что стояли вдоль окон. Юрка теперь словно бы ждал ее взгляда. Тихонько улыбнулся. От этой улыбки, от спокойствия и теплоты в светлых Юркиных глазах к Милке пришло неожиданное облегчение. Она выдрала из тетради по русской литературе вторую половину листа и размашисто, коряво написала Стаське: «Я не знала, что ты хам. Мне следовало узнать это раньше». Думала, Стаська не ответит. Но вскоре пришла записка от Юрки: «Сегодня в «Пролетарии» Карамазовы. Пойдем?» И одновременно от Стаса: «Нам обоим следовало узнать друг друга раньше». Милка положила на парту перед собой авторучку и невидящими глазами опять надолго уставилась в окно.

* * *

Как ни пыталась Милка делать вид, будто ничего не произошло, – все же вольно или невольно замечала, что приковывает к себе внимание класса: и тех, кто был вчера на дне ее рождения, и тех, кто не был. В причинах этого внимания она и пыталась разобраться. Если ее незаурядная персона стала вызывать любопытство только из-за Юрки – никому не удастся выбить ее из равновесия. Милка может поступать как ей нравится: она давно уже не маленькая. Почему ей должно запрещаться то, что разрешается другим? Лялька Безуглова, например, почти открыто встречается со взрослым человеком, двадцатипятилетним технологом с мехзавода, – и никто ей ни слова. Два или три раза она ходила с ним в кино, а раз их видели в парке дома офицеров «под ручку»… Или Милка слеплена из другой глины? Чуточку преувеличивая собственную отвагу, Милка думала даже, что о своих взаимоотношениях с Юркой готова заявить во весь голос, – никому до этого нет дела. Все становилось гораздо хуже, когда мысли ее сосредоточивались на другом…

Жена директора школы Елена Тихоновна, рассказывая Милкиной матери о несчастье, будто между прочим, поинтересовалась, кто из Милкиных друзей присутствовал на ее семнадцатилетии! Подозрение, что скрывалось за этим вопросом, было невероятным и, однако же, могло возникнуть не у одной Елены Тихоновны.

Да, веселились, танцевали, пели и пили весь вечер, до половины первого. И да, часто выходили во двор: мальчишки выходили, чтобы покурить, девчонки – подышать весенним воздухом. Выходили по парам, целыми группами – никто ни за кем не следил. И при желании напридумывать можно всякое.

Но за своих гостей Милка как раз не волновалась. С первой минуты, когда она вошла в класс и вдруг почувствовала тревогу, она уже знала, что к происшествию в школе имеют какое-то непосредственное отношение не те, кто праздновал ее день рождения, а те, кто все время был во дворе. До крайней мере, один из них. И он все обдумал при этом, чтобы подозрение пало на участников вечеринки.

Милка пробежала глазами последние пункты «опросника»: «Какими нравственными качествами должны, по-твоему, обладать люди будущего?» – «Добротой», – написала Милка. «Хочешь ли ты пожить в этом будущем?» – «Нет», – категорически заявила Милка. Хотела приписать: «Мне нравится в настоящем». Раздумала. «Чего тебе не хватает для того, чтобы чувствовать себя абсолютно счастливым (счастливой)?» – «Не знаю», – соврала Милка, отлично зная, что ей нужно для счастья, и даже зная, что почти все самое необходимое у нее уже есть для этого.

* * *

В ответ на Юркино приглашение Милка оглянулась и неуверенно шевельнула плечами – так, чтобы движение ее он мог истолковать двояко: то ли «да, пойдем», то ли «не знаю». Здорово хотелось оглянуться и посмотреть на Стаську: какое у него было лицо, когда он сочинял свою бесстыдную записку? Не оглянулась из принципа.

Раньше Стаська всегда сидел за самой последней партой, в углу, как бы отгороженный от класса. Прошлой осенью он впервые не успел захватить своего традиционного уголка. А то затискивался в него, как бирюк… И до четвертого класса включительно Милка садилась рядом с ним. Потом перешла на девчоночью половину. А Стаська остался в своем углу, еще более отгороженный от остальных, чем раньше. Он всегда немножко отгораживался от людей. Даже когда ходили всем классом в кино, в цирк или на речку, как недавно, – Стаська оставался чуточку сам по себе.

Взять хотя бы этот поход к реке. Все мальчишки, демонстрируя выдержку, окунулись, немножко поплавали, поныряли и вылезли. А Стаська прыгнул в воду, не оглядываясь, переплыл на другой берег, немножко посидел в одиночестве у кромки полой воды, потом надолго исчез в ольховнике и присоединился к общей компании, когда многие уже начали одеваться. Разговаривал Стаська да и отвечал на занятиях короткими, отрывистыми фразами, будто говорить для него – самая тягостная обязанность.

Милка опять невольно посмотрела на Юрку. Серые усталые глаза его были, наверное, все время прикованы ко второй, ее, парте. Ей вдруг нестерпимо захотелось встать, подойти к нему и обнять его голову, как вчера… Милка даже испуганно покосилась на Ляльку, потом на Ашота, словно бы эти преступные мысли можно было читать на ее лице.

Конечно, Стаська мог оскорбиться, если что-то возомнил о себе… Но ведь она не давала ему для этого ни малейшего повода! Все, что было у нее раньше, – это так, ребячество: и с другими мальчишками, и с тем курсантом, с каким познакомилась она однажды в парке дома офицеров, и со Стаськой… А теперь все настоящее, взрослое… И если вспомнить – все началось еще прошлой весной, уже год назад. Милка относила мусор к железным контейнерам и задержалась во дворе на обратном пути. Залетный ветер шевельнул тополиные ветви, Милка вдохнула его всей грудью, и захотелось вдруг чего-то неизведанного, такого, в чем даже боязно было сразу признаться. Нестерпимо захотелось, до боли в стиснутой предчувствиями груди. А ведь Стаська был, можно сказать, рядом. Но ни эта жажда, ни эта боль не имели к нему никакого отношения.

Значит, дружба дружбой, а это чувство приходит к человеку совсем заново, откуда-то извне, приходит вдруг и не подчиняется никаким закономерностям. Наверное, так устроена жизнь, что если существует на земле человек, – где-то существует для него второй, один-единственный, и только он: другого, при всем желании, быть не может. Ведь почему-то же любит Инга Сурина Стаську, хотя тот и замечать ее не замечает? Любит. Глаз не спускает. Косу свою распушивает для него, локоны укладывает колечками на висках для него, кофточку из-за него то и дело поправляет сзади… А Милка полюбила другого. И уж вовсе не за то, что он спортсмен, красавец…

Наверное, сначала любовь приходит не к кому-то, а сама по себе, просто – любовь: это и способность твоя, и необходимость перейти в новое, еще неизведанное состояние. И вдруг пересыхают в дыхании губы. И не уснуть ночами среди душных подушек. И случайное прикосновение ветра кажется прикосновением чьих-то губ: неосторожных, нетерпеливых. А ты даже не знаешь и не думаешь – чьих…

Дружба дружбой… Эти отношения между девчонками и мальчишками только называют одинаково, хотя ничего похожего между ними нет. Когда Милка встретилась на речке с Юркиным взглядом, она сразу испугалась чего-то: испугалась, что он подойдет, например, и вдруг возьмет ее за руку. Подумала сразу, что не позволит ему пальцем себя коснуться… И уже знала тогда, что он обязательно прикоснется к ней, что не имеет права не прикоснуться…

Ну разве мыслимо хотя бы представить себе, как она целуется с тем же Стаськой?

Нахал он. Нахал, и все. Жалкий рационалист, понятия не имеющий, как это все бывает. Он потому, наверное, и потакал раньше Милке, что считал ее своей собственностью, – как инструмент, которым он ладил выключатели.

Звонок прозвучал неожиданно для Милки, хотя весь шумный урок истории тянулся до бесконечности долго.

Она отдала свою анкету Ляльке, чтобы та положила ее на учительский стол, и поднялась из-за парты с необъяснимой уверенностью, что события сегодняшнего дня только начинаются, что все главные неприятности еще для нее впереди.

* * *

Первой, как и следовало ожидать, подскочила Инга Сурина, потащила в коридор. И хотя в общем гвалте здесь можно было кричать во весь голос, Инга спросила шепотом:

– Не слышала?!

– О чем? – уточнила Милка, придав лицу невинное выражение. И ни с того, ни с сего подумала вдруг, что Инга нисколько не ревновала ее к Стаське. Значит, Инга правильно оценивала их отношения. От этой мысли Инга стала на мгновение и ближе, и словно бы понятней. Но уже в следующую секунду, вопреки всякой логике, шевельнулась какая-то предательская настороженность: почему она все-таки не ревновала?.. Или считает Милку недостойной соперницей?

– Только смотри – это секрет! – предупредила Инга, оглядываясь по сторонам и дергая Милку за рукав.

Милка неопределенно кивнула, раздумывая про себя, что секрет Инги – уже ни для кого, наверное, не секрет.

– Вчера, когда мы гуляли у тебя… – зашептала Инга. И повторила все, что Милка слышала утром от матери. Спросила с ужасом в глазах: – Представляешь?!

Милка закусила палец и не ответила. К счастью, Инга отвлеклась, что-то рассмотрев через Милкино плечо. Милка проследила за ее взглядом и увидела Стаса, угрюмо поднимавшегося по широкой мраморной лестнице на второй этаж. Сверху по отполированным до блеска перилам один за другим со сверкающими от восторга глазами слетали первоклашки. В свое время Милка тоже с удовольствием носилась по этим перилам. Теперь хотелось подойти и надрать мелюзге уши: разобьется какой-нибудь…

Инга исчезла. Возможно, побежала делиться своим секретом еще с кем-то… Пушистая коса ее маячила уже в дальнем конце коридора, возле буфета. А Милка окликнула Ашота.

В черных усиках его затаилась усмешка.

– Ты вчера был во дворе?..

– А что?

– Просто, – сказала Милка.

– Был. Кто-то заземление выдернул у меня… Боишься, подсматривал? – напрямую спросил он, хитро прищуривая левый глаз и уже не скрывая ухмылки.

Милка покраснела. Но сделала вид, что намеки трогают ее мало.

– Подсматривать тебе было нечего.

– А я и говорю, что нечего! – с готовностью согласился Ашот. И хотел уйти, но задержался на полшаге. – Зря ты все же, Миледи, не за мной приударила. Знаешь, какой я хороший?

– Дурак, – сказала Милка.

– Ну вот… И слов у тебя нет поласковей для меня.

Милка хотела еще повторить вслед ему, что он дурак, но повторяться было глупо.

В коридоре то там, то здесь по двое, по трое шушукались десятиклассники. Подобные сценки можно было наблюдать и раньше, но тогда они почему-то не бросались Милке в глаза. Она подумала, что о вчерашнем событии Елена Тихоновна рассказала, видимо, не одной ее матери… А возможно, не удержалась Оля, дочь директора школы, Анатолия Степановича, или Андрейка, Олин брат, пятиклассник, или Никитка, их младший…


Страницы книги >> 1 2 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю


Рекомендации