112 000 произведений, 32 000 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 1

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 31 мая 2016, 15:20


Автор книги: Герман Де Бетс


Жанр: Личностный рост, Книги по психологии


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Герман де Бетс
Искусство говорить на суде

Предисловие переводчика к 1-му изданию

Переведенное мною сочинение «L`art de plaider» принадлежит перу гентского адвоката, занимающего, очевидно, высокое положение в среде своих товарищей, так как на заглавном листе французского подлинника значится, что Hermann de Baets состоит адвокатом при апелляционном суде (avocat pres la Cour d`appel), членом Совета (membre du Conseil de discipline) и председателем французской Конференции молодых адвокатов (president de la Conference), в собрании которой он и читал свои лекции об искусстве говорить на суде (l`art de plaider). Впоследствии он издал их отдельною книжкою (я переводил с издания 1891 г.), посвященною состоявшим при нем стажерам (a mes stagiaires).

Конечно, к этому труду может быть в значительной мере применено замечание его автора о риторике, которая, говорит он, «ни одного человека не сделала оратором». Но если верно древнее изреченье, что «oratores fiunt», то лекции де-Бетса могут, мне кажется, оказать значительную услугу молодым юристам, посвящающим себя сознательному служению благородной профессии адвоката. Говорю «служению», потому что одно «занятие адвокатурой», особенно когда оно сразу, как это часто, к сожалению, случается в нашей среде, превращает человека, по меткому выражению переведенного мною автора, «в извозчичью лошадь по два франка за час», не располагает к тому упорному и тяжелому труду, который один только делает адвоката достойным его высокого призвания и вознаграждает его внутренним удовлетворением за все тернии нашей важной, интересной и благородной, но и весьма трудной профессии. Но, конечно, чтобы испытывать это спокойное внутреннее удовлетворение от выполненного тяжелого труда, требуется, чтобы адвокат был посвящен в рыцари своего ордена благородным мечом Фемиды, а не приманен к нему рогом изобилия бога Плутуса, которого многие, к стыду нашему, склонны считать истинным покровителем адвокатуры. О, если бы и русская адвокатура, которой, я уверен, – что бы ни говорили наши враги, – предстоит блестящая будущность, скорее и единодушно воскликнула вместе с де-Бетсом: «Мы не риторы, произносящие наши речи по заказу наших клиентов! Мы – сотрудники судей!».

Для русской адвокатской молодежи советы де-Бетса могут иметь особенное значение в виду общего направления нашего судебного красноречия, которое по преимуществу требует от своих служителей простоты, деловитости, основательного знания добросовестно изученного дела, сердечной искренности и отсутствия пафоса, а эти качества, как читатель увидит, автор кладет во главу угла при приготовлении к нашей профессии. Между тем как часто приходится наблюдать, что подражание дурным образцам преимущественно Французской школы, отсутствует в этом отношении почти всякого руководительства со стороны старших товарищей, в свою очередь не имевших его от первых поколений русской адвокатуры, неуместный пафос и – что всего хуже – недобросовестная болтовня «поспешившего сказать речь, не изучив дела», как выразился бы де-Бетс, – портят наших молодых адвокатов! Не смею говорить о наших старших товарищах, но, вероятно, и многие из них, положа руку на сердце, не откажутся принять на свой счет некоторые замечания де-Бетса об его коллегах.

Конечно, повторяю, этот небольшой труд де-Бетса не сделает ни одного русского адвоката Плевако или Спасовичем[1]1
  Кстати, пользуюсь случаем объясниться здесь по поводу этого сопоставления, возбуждавшего некоторый специальный интерес: Плевако, по моему убеждению, является среди русской адвокатуры поразительным талантом, самородком, оратором от природы, а Спасович – образцом эрудиции поражающим знанием и искусством.


[Закрыть]
; но если он поможет убедиться хотя бы одному призванному к своей профессии молодому юристу в том как много нужно трудиться, чтобы сделаться истинным «сотрудником судьи» и обнять «высокую концепцию роли адвоката», по выражению де-Бетса, то я буду убежден, что не напрасно предложил вниманию русских читателей мой перевод, вызванный между прочим тем соображением, что наша отечественная литература, насколько мне известно, не дала ни одного сочинения в этом роде[2]2
  Есть очень хорошая работа г. Левенстима «Речь государственного обвинителя», но она, как показывает самое заглавие, посвящена нуждам прокурорской трибуны. Статья г. Обнинского «Судебная речь, ее значение в вердикте и форма» («Юрид. Вестн.», 1887 г., № 8) говорит преимущественно о роли судебных прений на суде с присяжными заседателями.


[Закрыть]
.

В. Быховский
Мазилово, 28 июля 1896 г.

Предисловие ко 2-му изданию

Я с удивлением узнал от моего книгопродавца, что представляется необходимым выпустить второе издание моего перевода, так как несмотря на сравнительно короткое время, прошедшее со времени появления первого издания на русском. языке лекций де-Бетса, это издание все разошлось и многие требования на него не могли быть удовлетворены. Говорю, «с удивлением» потому, что нет более печальной судьбы, как судьба многих наших юридических книг: несмотря на их выдающийся интерес, они часто лежат годами на полках книжных магазинов, не находя читателей среди наших юристов, которые, к сожалению, по многим внутренним и внешним условиям своего образования и профессиональной деятельности весьма часто относятся довольно равнодушно к науке, книге и презрительно именуемой ими «теории».

Очевидно, теории судебного ораторского искусства у нас посчастливилось, и она по-видимому, находится в исключительном положении, пользуясь значительным вниманием юристов.

Может быть, это явление объясняется более практическим характером этой отрасли «теории». Решать этого вопроса я здесь не берусь, но важно отметить, что, несмотря на появление в течение последних двух лет нескольких работ посвященных данному предмету, (Тимофеев, Речи сторон в уголовном процессе. 1897 г.; Ляховицкий Л. Характеристика известных русских судебных ораторов с приложением избранной речи каждого из них. 1897 г.; Глинский. Б. Русские судебные ораторы; А. Говорова. Ораторское искусство в древнее и новое время) – руководство де-Бетса нашло себе многих читателей. Несомненно, что в значительной мере мой перевод обязан этим сочувственному отношению к нему специальной прессы, почти все органы которой оказали ему свое внимание. В заключение мне остается, в добавление к сказанному в предисловии к первому изданию, рекомендовать читателям лекции де-Бетса в следующих, принадлежащих автору рецензии о них в № 8 Журнала Министерства Юстиции за 1897 г.

«Много умных советов заключается в этой небольшой книжке гентского адвоката де-Бетса, написанной им для своих стажеров и мы уверены, что большая часть этих советов может быть с пользою усвоена и нашими начинающими судебными ораторами…. брошюра де-Бетса заключает в себе множество мелких замечаний о том, как речь должна быть произносима, о том, в какой мере должно при этом участвовать чувство и увлечение относительно стиля произношения, жестов, размера речи и т. п. Повторяем, что отчасти претендует сам автор, – но все таки поможет начинающим судебным деятелям установить для себя правильный взгляд на то, как должны произноситься судебные речи, что они должны содержать в себе и каких промахов и ошибок следует избегать оратору на своем поприще.»

В. Быховский
Москва 15 июня 1898 г.
* * *

Мм. гг. и дорогие товарищи!

Я явился к вам с целью побеседовать об искусстве говорить на суде. Мой доклад имеет в виду тех из вас, мои молодые товарищи, которые вступили в наше сословие с благородной задачей занять в нем почетное место среди лучших его членов, т. е. среди трудолюбивых.

Перед вами мои старшие коллеги, почтившими меня своим присутствием, я могу только извиниться. Я затрагиваю перед вами предмет, известный вам лучше, чем мне. С моей стороны, это самонадеянность, в чем я и признаюсь.

Но у меня есть, как мне кажется, смягчающие обстоятельства, способные, быть может, оправдать меня. Вы, именно вы, не могли бы говорить о судебном красноречии, не упоминая о себе, и вот почему вы стесняетесь говорить перед молодежью о секретах вашей силы.

Я пробовал разгадать, объяснить эти секреты, и если иногда я зайду в своей нескромности несколько далеко, если я прибегну к своего рода вивисекции, вы простите меня ради моих добрых намерений.

Не ждите от меня, дорогие товарищи, педантических рассуждений о топиках и планах, об exordium, propositio, narratio, confirmatio, refutatio, recapitulatio, peroratio, asteismus, mycterismus, diasyrmus, epitrochasmus!

Если бы я имел в виду позабавить вас, я мог бы долго говорить вам о риторике, о той риторике былой схоластики, которую клали в основу воспитания оратора. Я поставил себе целью кое-чему научить вас, мои младшие товарищи, и потому я должен выбросить за окно риторику, потому что риторика, запомните это, никогда не сделала ни одного человека оратором. Риторика обучает искусству расцвечивания мысли, нацепливания на нее цветных ярлыков. Оратор – это, простите за выражение – поставщик здоровых, настоящих, хорошего качества продуктов. Ритор – это мелкий лавочник; ему мало дела до того что его пакеты содержать подкрашенные леденцы, – лишь бы они, наваленные в углу витрины, производили эффект. Оратор – инженер: он строит машины для оттачивания человеческой мысли.

Лавочник может иметь иногда успех перед собранием невежественных ротозеев, но когда он пробует проникнуть в душу судьи, то он напрасно лишь тратит свой труд и губит свои товары.

Детская риторика наших школ оказывает на молодого адвоката самое печальное влияние. Трактаты по риторике дают ему самые глупые советы: он появляется на суде с памятью, обремененной всеми путами векового педантизма. Он входит в зал заседаний. Вот знаменитый адвокат; его слушают с глубоким вниманием, между тем его речь не построена по плану, так настойчиво рекомендованному в школе: «Итак, риторика ни на что не нужна», сказал бы себе неофит, если бы его профессор, ловко поместившийся между здравым смыслом и наукой, которую он обязан преподавать, не вышел бы в свое время из затруднения, объяснив ему, что опытные, старые ораторы могут позволять себе вольности, что вольности эти придают даже красоту их речам; но что молодые люди – новички должны подчиняться правилам, если хотят приобрести способность оценить позднее, когда станут сами опытными, что значить иногда употребить какую-нибудь великолепную неправильность.

Бедный малый не понимал, что его профессор в глубине души так же верит в риторику, навязанную ему школьными программами, как Фонтанароза в свое целебное средство. Я знавал таких профессоров риторики, которые смело, с риском быть обвиненными в новшествах, пренебрегали старой методой, энергично призывали своих учеников к личному свободному труду, развивали в них мысль, способную рождать идеи, а не строить из гнилых досок подпорки для чужих мыслей. Правда, это были выдающиеся люди, и, как это бывает лишь с действительно редкими энергичными умами, они не были подавлены школьною рутиною.

Молодой стажер готовит свою первую речь. Целые дни, недели, месяцы размышляет он над ее содержанием, обдумывает выражения, жесты, и дикции. По ночам ему грезятся блестящие уподобления, ядовитые змеи ироний, рычащие псы грозных обличений. Горничная его матери застает его произносящим речь перед зеркалом, подобно Демосфену на берегу моря.

Наконец, настает великий день, день судебного заседания, день, когда откроется миру великий талант и будет награжден достойным триумфом.

«Господин такой-то, слово принадлежит вам», и вот поднимается молодой Цицерон, величественный, гордый, развертывает страницы своей памяти, и льются торжественные, совсем как в pro Milone, бесконечные периоды, в убаюкивающих кадансах, с строго выдержанным размером, с звучными повышениями и понижениями.

Эта прекрасная речь, с ее трехчленным propositio и demonstratio, с драматическим exordium и трагическим peroratio, фальшиво звучит в пустой зале, перед тремя судьями, кусающими губы, и товарищем прокурора, переворачивающим листы своего реестра, чтобы скрыть смех.

И вот, трудолюбивый, умный, полный желаний сделать все, что только в его силах, несчастный оратор, ставший жертвой того, что называют заученностью, ясно видит расстояние, отделяющее его от старших товарищей, произносящих каждый день без утомления, без усилий речи, интересующие судей, приковывающие их внимание, заставляющие публику дослушивать их до конца, как будто, какой-нибудь волшебник приковал ее к скамьям. «О, как трудно говорить на суде!» говорит он себе и, обескураженный, не решается сделать новую попытку.

Но верьте мне, дорогие товарищи, судебная речь есть отдых, спорт, правда трудный, но освежающий и самым лучшим образом отвлекающий от многочисленных и скучных обязанностей нашей профессии.

Если вам речь кажется трудной, то это потому, что, благодаря риторике, вы приобрели ложные идеи о построении судебных речей.

На самом деле, судебная речь – самая легкая вещь на свете, самая простая, потому что она наименее искусственная вещь, наиболее естественная. Я это сто раз говорил моим молодым товарищам, и сто раз я получал один и тот же ответ: «Да, для тех, которые умеют пледировать, но не для остальных!» Признаюсь что в начале этот ответ меня очень сердил: нет ничего более досадного, как видеть робеющего молодого человека, если только это не та скромность, которая служит очагом лени.

Но постоянное повторение этого ответа заставило меня задумываться. Я кончил тем, что уяснил себе глубокую философию этого дела и составил целый курс судебной риторики, главнейшее положение которой сводится к следующему: «Пледировать очень легко, для этого достаточно уметь пледировать».

I

Если между вами есть лентяи или люди самонадеянные, я им сейчас доставлю великую радость. Я начну излагать самые чудовищные теории, я буду проповедывать лень, я буду приглашать к самонадеянности. К сожалению, я должен предупредить этих господ, что их удовольствие будет эфемерным.

Всякий педагог скажет вам, что нужно приготовлять свои речи.

В силу присущей ему способности, в силу какого-то рокового закона, побуждающего его смешивать самые разнородные вещи, он примет судебную речь за написанное сочинение и продекламирует с чувством известные стихи Буало:

 
«Vingt fois sur le metier remettez votre ouvrage.
Polissez-le sans cesse et le repolissez»[3]3
  Двадцать раз переделывайте вашу работу, полируйте ее беспрерывно.


[Закрыть]

 

Я же, сказавший несколько сотен судебных речей, на основании всего моего опыта, восклицаю во всю силу моих легких: «Не приготовляйте ваших речей! совсем не приготовляйте! Абсолютно не приготовляйте!»

Кричите мои друзья, сколько угодно, что это парадоксы, но знайте при этом, что в педагогике истина содержится только в парадоксах.

Парадокс убьет рутину.

Закройте книги, герметически закройте; откройте глаза и уши; посещайте судебные заседания, наблюдайте, слушайте ораторов, – я должен добавить: способных, настоящих ораторов, тех, которые не гонятся лишь за удовлетворением страсти возбуждать удивление своим искусством, а ставят себе единственно верною целью своего красноречия убедить слушателей! Они импровизируют.

Они импровизируют форму, фон речи, хотя какое-нибудь отвлечение в сторону, тотчас же исчезающее, какое-нибудь смешение основания дела с основанием речи может заставить думать противоположное. Опыт научил их, что когда они, следуя правилам риторики, заботливо соорудили здание своей речи, то им оставалось в пылу борьбы лишь выбросить за борт свою постройку и снова, тратя новые силы, создавать новую речь.

В первые годы практики они являлись в заседание с прекрасным планом. В нем было все: главные положения и мельчайшие детали, от кнопки для звонка до последнего изгиба карниза.

Перерыв противника, улыбка, перевернутый лист бумаги повергал их в настоящую муку.

Вдруг дело в самом заседании принимало другой оборот; необходимо было тотчас же изменить план борьбы, являлась необходимость обнажить скелет, поставить на его место другой, дать ему другое тело: страшная внезапность, требующая тяжелых усилий!

И наученные опытом они не являются более с вполне одетыми фантошами, так как совершенно уверены, что последние развалятся, как только поднимется занавес.

И я приготовлял бывало вступления, но они все без исключения оказывались не кстати в момент пледирования! И я составлял планы с делениями и подразделениями, но все они оставались забытыми при том усиленном труде мысли, который вызывается необходимостью говорить перед живыми людьми. Каюсь, и теперь еще мне случается поддаться натиску классических правил, впасть в недоверие к своим силам и написать заметки для речи. Но всегда в заседании я теряю их из виду, всегда, окончив речь, я обретаю их и под своими бумагами; постоянно мне приходится констатировать их полнейшую бесполезность. Да и как может быть иначе? Ведь я говорю перед судьями. Моя речь обращается к ним. Мой взгляд должен сопровождать мои слова. Каким же образом я мог бы следить глазами за бездушными записками?

Они могут только развлекать и стеснять меня. Заниматься бумагой – значило бы ослаблять силу суждения, развертывающуюся в голове и выражаемую устами; это значило бы осуждать себя на внезапный и притом двойной труд – размышления и труд памяти; это значило бы связывать в мозгу цепь идей, зародившихся в данную минуту, с нитями прежних мыслей.

Верьте мне: чтобы речь была хорошей, она должна быть живой, активной, иначе говоря – экспромтной. Ее следует импровизировать, всецело, абсолютно импровизировать.

Никогда не пишите ваших речей. Между речью, написанной заранее и произнесенной устно, существует глубокая пропасть. Мне хорошо известно, что один из наших учителей, которого возраст и болезнь в настоящую минуту держат вдали от нас, этот самый блестящий оратор нашего сословия, столь великий и прекрасный, что мы не можем питать надежды снова обрести подобного ему, писал, как говорит молва, свои речи. Но старшие наши товарищи передавали мне на его счет любопытные замечания, которые я повторяю перед вами.

Он писал, рассказывали мне, восемь речей, но произносил девятую. И эта девятая речь, которую он импровизировал в самом заседании, была наиболее прекрасной, поражающей, неопровержимой[4]4
  Вообще, мне кажется, следует отнестись с большою осторожностью к этому совету автора – не писать совсем речи по делу. В частности приводимый им пример может навести на верную мысль, что девятая речь его блестящего товарища от того, может быть, и была «наиболее прекрасной», что была сказана после того, как автор восемь раз переделывал свою речь. Примеч. переводч.


[Закрыть]
.

Он был, без сомнения, всегда хорош, но успех его речей был совершенно различен и притом характерно различен. В те дни, когда он произносил приготовленную речь, аудитория удивлялась его таланту, эрудиции, знаниям, тонкости, возвышенности его мысли, изяществу выражений, выдающемуся красноречию, звучному голосу и замечательному языку. Это был триумф артиста, триумф человека, который дает аудитории попробовать избранных плодов великой литературы. Но в те дни, когда он позволял своему пламенному вдохновению заменить приготовленную речь импровизацией убедительность последней глубоко внедрялись в умы, увлекая сердца. Некогда было удивляться, так как всякий неудержимо подпадал силе его порыва, безотчетно отдаваясь ему, всецело сливаясь с его мыслью, его чувством. И это была действительная, полная победа оратора над покоренной аудиторией.

Итак, мои дорогие товарищи цель наших речей не в том, чтобы заставить судью сказать: «Такой-то хорошо говорил». Нужно, чтобы судья сказал: «Такой-то прав». Даже не выгодно, когда судья слишком уж ясно заметил, что вы говорите хорошо; если он имел время оценить вашу ораторскую технику, значит, – ваши аргументы не всецело покорили его.

Старайтесь, чтобы ваша ловкость не вызвала в нем сомнения, чтобы он не испытал другого ощущения, кроме того, что он легко идет с вами к истине.

А для этого, – будьте в этом твердо уверены, – вам необходимо говорить с ним, активно проявлять себя; не читайте ему страницы из учебника литературы, как бы великолепна она ни была, раз она написана заранее в вашем кабинете.

Не берите с собою слишком полных, подробных заметок с материалом для речи.

Обыкновенно рекомендуют прибегать к этому пособию. Но рекомендация эта исходит из указанного уже смешения понятий.

Я сейчас объясню вам какое другое пособие полезно иметь под рукой во время пледирования. Но именно строгое различие между пособиями, которые можно иметь и которые важно не иметь при себе, выразит в двух материальных символах различие между настоящей и ложной ораторской методой.

Итак, не берите с собой записанной речи, ни даже извлечений из нее. Не берите с собой даже слишком подробного плана речи.

Итак, буквально, абсолютно и безусловно не приготовляйте заранее ваших судебных речей!

II

«Но, скажете вы, при таком способе вести процесс, нам нечего будет делать: если мы станем говорить, это будет лишь словоизвержением». Позвольте, объяснимся!

Конечно, между нами сказать, есть адвокаты, великолепно соблюдающие только что преподанные мною правила и получающие при этом указанные результаты.

Есть между нами такие, которые подходят к суду с намерением говорить, сами не зная о чем.

Есть такие, которые довольствуются выслушиванием своих клиентов с их спутанными обвинениями и затем ограничиваются повторением этих обвинений в заседании, в тяжелых и неудобоваримых речах, таща за собой судей через все кустарники, терзая их по всем кочкам и выбоинам дороги, бросая их утомленных и разбитых в темном лесу.

Но когда вы слушаете одного из таких ораторов, то как вы определите ваше суждение о недостатках его способа приготовления к ведению дела?

Скажете ли вы, что он не приготовил своей речи? Нет! Вы для этого слишком знаете дело! И вы увидите, что я выражаю мои правила на вашем собственном языке, что я внутренне вижу весьма ясно, насколько вы знаете, в чем истина.

Вы придадите вашему суждению субъективный характер. Вы скажете: «Такой-то не приготовился… Такой-то не приготовил себя к делу». Вот именно это и есть точное определение. Судебный оратор не должен готовить своей речи. Но он должен себя приготовить к речи, а это огромная разница.

Ритор готовит свою речь, оратор себя готовит к речи.

Итак, приготовиться к пледированию – это значит поставить себя в такое положение, чтобы, очутившись у судейского стола, можно было, как только председатель предоставит слово, начать импровизировать речь настоящую, хорошую речь, идущую к делу, имеющую в виду интересы сторон, судей, противника, данное время и данную минуту, – речь столь же непринужденную, как если бы вы начали рассказывать какую-нибудь историю вашему товарищу на его вопрос: «Что нового?» – Вы думаете, что трудно достигнуть этого? Трудно, – нет! требует труда, – да!

Вот тут я и прошу лентяев и самонадеянных господ, если они есть среди вас, разбить свои иллюзии.

Вам много раз говорили в ваших книгах о приготовленных речах, состряпанных в лаборатории по научным формулам; а говорили ли вам когда-нибудь, что вы каждый день составляете речи без приготовления, импровизируя?

Антонин Ронделе в замечательном сочинении «Искусство произносить судебные речи» ясно показал всю поразительность природного, естественного красноречия. В самом деле, каждый день вы произносите речи без приготовления, и они выходят прекрасными. Вы были свидетелем какого-нибудь случая. Вы видели, как пьяный кучер грубо повернул лошадь, опрокинул женщину, убил ее. Вы встречаете хозяина кучера, вашего соседа. Вы рассказываете ему с полнейшей обстоятельностью, с величайшей ясностью, с трогательным красноречием сцену, очевидцем которой вы были. Вы выясняете ему вину его кучера с захватывающей силой. Вы не будете иметь надобности ни предварительно писать ваш рассказ, ни составлять его план; рассказ ваш будет импровизирован. Но вот вместо того чтобы рассказывать о событии вашему соседу и делать с ним соответствующие выводы, вам предстоит рассказать это дело и сделать выводы в пользу его пред судом. Трогательная речь, требование вознаграждения за убытки, основанное на такой-то статье кодекса, есть, ведь, не что иное, как именно изложение подобного дела.

Будьте в состоянии говорить в этом воображаемом процессе с такою же импровизацией, с какой вы говорите о том воображаемом случае, очевидцем которого вы были, и вы скажете речь стройную, обстоятельную, вытекающую прямо из дела. Мы ежедневно наблюдаем чудо естественного красноречия у людей, которые не обладают никакой интеллектуальной культурностью и наблюдение над этим чудом заставляет подумать об его психических основаниях. Вот перед вами человек, бывший участником известного дела. Расспросите его – он расскажет вам дело со всеми деталями. Пройдет известное время, впечатление улеглось, он успокоился. Теперь спросите его – вам будет стоить громадного труда заставить его рассказать то же дело. Но вот он очутился на суде. Мгновенно это инертное существо воодушевляется и произносит речь, возбуждающую ваше удивление. Почему этот безграмотный, грубый, необразованный рабочий перед несправедливым запирательством, перед позорным обвинением становится вдруг красноречивым? Откуда появляется в нем это естественное красноречие, которое возбуждает удивление слушателей? Почему его речь течет быстро, ясно, трогательно?

То, очевидцем чего он был, вдруг живо встает пред ним; ассоциация идей создает захватывающую картину; он видит пред собой факты как в зеркале. Наблюдайте за ним хорошенько, следите за его взором. Вы присутствуете не перед рассуждением, трудолюбиво скомбинированным, благодаря предварительному обдумыванию, а перед видением: говорящий воспроизводит образы, которые он видит где-то там, перед собой, в их объективной связи. Он не думает об аудитории, он не рассуждает, он не спорит, он рассказывает, описывает; перерывы не сбивают его с пути, он на них не отвечает. Как только невольная задержка прекратится, он продолжает на том же слове, на котором кончил, и председатель суда изнемогает в тяжелых усилиях заставить его замолчать или вернут его к тому порядку идей, которым интересуется суд. Изучайте старательно это явление. Этот человек, без всякого сомнения, красноречив, и мы никогда не достигнем его ораторской силы. Это – сила, правда, не дисциплинированная, но все же сила. Она всецело исходит из его видения, из его активного, живого представления, из фактов, которые когда-то произвели на него впечатление, и живое представление которых заставляет вновь рождаться в его душе всю первоначальную силу впечатления. Но этот человек говорит без конца, слишком страстно, стремительно, притом смешивает самые ничтожные детали с существенными данными дела, и потому именно он не владеет собой, что его речь есть явление, не зависящее от его воли. Он неудержимо подпадает влиянию той картины, которую он видит пред собой. Вообразите, что вы можете создать для себя в момент речи то умственное состояние, в котором находится этот оратор-импровизатор, что вы в состоянии видеть все ваше дело с такой же силой интуиции, как он, и вы, подобно ему, очутитесь во власти предмета вашей речи. Вы получите ту же силу, но и у вас, как и у него, стремительный поток польется через все преграды. Не ясно ли вытекает отсюда основное правило? Нужно подходить к судейскому столу в таком состоянии, чтобы обладать способностью импровизации, которою обладает естественное красноречие, и в то же время оставаться господином своей речи; нужно иметь в своем распоряжении всю силу невольного оратора, и вместе с тем обладать еще большей силой – уменьем сдерживать свою силу.

Итак, речь идет, во-первых, о том, чтобы привести себя в то психическое состояние, которое раскрывает уму в желаемый момент ясное, очевидное представление о всех данных дела в их объективной связи. И это есть именно то, что доставит вам всю силу естественного красноречия. Во-вторых, речь идет о том, чтобы быть в состоянии удержать себя от внушений тех образов, которые настойчиво вызывает естественное красноречие, т. е. чтобы, так сказать, раздвоиться, применять к образам, встающим перед глазами, работу рефлексии, распределить в этом калейдоскопе относительное значение образов, составить из них сознательно, по вашему выбору, такие картины, такие элементы дела, которые, по вашему мнению, имеют значение для суждения судьи.

Вот что отличает просвещенное, художественное, свободное красноречие от красноречия невольного, грубого, природного.

Чтобы достигнуть обоих эффектов, чтобы, с одной стороны, получить ясное представление об элементах дела и, с другой, формулировать продуманное суждение об этих элементах, необходимо в совершенстве представлять себе аналитическую связь всех идей, порождаемых процессом. Более ничего не нужно. Посмотрите, как общественное мнение заблуждается, связывая способность импровизации с так называемой легкостью речи, даром слова.

«Легкость речи» – старый и презренный предрассудок! Не наблюдали ли весьма часто, что, как правило, нет более молчаливых людей, чем великие ораторы. Мало ли болтунов, которые, очутившись перед аудиторией, чувствуют себя в полном бессилии? Ораторская свобода речи, способность сдержанного слова не имеют ничего общего с скорой и болтливой речью. Эта свобода прежде всего есть способность созидать стройный ряд идей и располагать их в взаимной связи и зависимости. Она заключается гораздо больше в способности мыслить, чем говорить.

В этой способности, дорогие товарищи, лежит секрет судебного красноречия, и притом единственный секрет, обнимающий все другие. Вся суть в том, чтобы явиться в суд с ясным, добытым путем анализа знанием дела, с полным знанием всех данных, рассмотренных со всех сторон и во всех возможных взаимных отношениях между ними, с ясным представлением о каждой идее, о каждой ассоциации, образуемой этими идеями, о законе каждой из этих ассоциаций.

Тут мне приходит на память другое изречение Буало, заключающее в себе глубокую истину:

 
«Ce qui se consoit bien s,enonce clairement
Et les mots pour le dire arrivent aisement»[5]5
  Что ясно сознают, то ясно выражают и легко находят для этого нужные слова.


[Закрыть]

 
Страницы книги >> 1 2 3 4 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю
Жанры библиотеки


По году издания




Рекомендации