151 500 произведений, 34 900 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Чего боятся ангелы"

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 28 октября 2013, 02:19


Автор книги: К. Харрис


Жанр: Исторические приключения, Приключения


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

К.С. Харрис

Чего боятся ангелы

Посвящается моему мужу Стивену Рэю Харрису.

Почему – слишком долго рассказывать.

Неудержим хлыщей таких напор,

Не защищен от них не только двор

Собора Павла, – но и сам собор:

У алтаря найдут и даже тут

Своею болтовней вас изведут.

Всегда туда кидается дурак,

Где ангел не решится сделать шаг.

Александр Поп. Опыт о критике

ПРОЛОГ

Вторник, 29 января 1811 года

Это все из-за отвратительной погоды, думала она. Обычно она никогда так не нервничала. Никогда так не боялась. Какая же мерзость этот желтый, липкий лондонский туман! В такой час и без него было бы темно. Темно и промозгло. А от тяжелой влажной завесы становилось еще холоднее. Свет фонарика сквозь клубы тумана казался призрачным, и Рэйчел споткнулась, пытаясь срезать путь через церковный двор.

Под тонкую подошву ее полусапожка из козлиной кожи подвернулся камешек. Звук его неестественно громко прозвучал в вечерней тишине. Застыв, Рэйчел быстро обернулась, окинув взглядом еле заметные в тумане очертания надгробных памятников и могильных плит. Издалека послышались звук колотушки и приглушенный голос ночного сторожа, выкрикивавшего время. Рэйчел сделана глубокий вдох, набрав полную грудь морозного воздуха с привкусом сырой земли, листьев и тлена, и поспешила вперед.

Над ней нависла тяжелая каменная громада церкви Сент Мэтью на Полях. Рэйчел поплотнее запахнула подбитый атласом бархатный вечерний плащ. Надо было договориться с ним на половину девятого, как всегда. Ну, в крайнем случае на девять. Правда, на сей раз встреча ожидалась необычная.

Рэйчел Йорк ловила себя на том, что нервничает все сильнее, и ей это не нравилось. В пятнадцать лет она поклялась никогда больше не быть жертвой, и за три года, что прошли с той судьбоносной ночи, ни разу не нарушила данного себе обещания. И не собиралась делать это сегодня.

На ступеньках, ведущих к дверям северного трансепта[2], Рэйчел снова остановилась. Под глубокой аркой бокового портала царила почти непроглядная тьма. Подняв фонарь повыше, она направила узенький лучик света на старые, потемневшие от времени дубовые двери. Тяжелый железный ключ холодил руку сквозь тонкую кожу перчаток. К ее досаде, замерзшие пальцы дрожали, пока она вставляла бородку в щель замка.

Поворот. Механизм тихо щелкнул, и дверь на смазанных маслом петлях беззвучно приоткрылась внутрь. Преподобный Макдермот очень щепетилен в такого рода вещах. Но, собственно, это его долг.

Рэйчел толкнула дверь и распахнула ее пошире. Искусно завитый золотистый локон, выхваченный из прически внезапным порывом ветра, ласково скользнул по щеке. Ее окутали знакомые церковные запахи – аромат воска, сырого камня и старого дерева. Проскользнув внутрь, девушка тщательно прикрыла за собой двери, но не стала запирать замок.

Рэйчел бросила ключ в ридикюль, ощутила его тяжесть на бедре и прошла через трансепт. Торжественное безмолвие церкви сомкнулось вокруг нее, свет фонаря метался по закопченным свечным пламенем каменным стенам, выхватывая из темноты фигуры дам и рыцарей, давно почивших и упокоившихся ныне здесь в холодной гулкой тишине.

Рассказывали, что церкви Сент Мэтью почти восемь сотен лет. Арки из сырого песчаника вырастали из толстых цилиндрических колонн, маленькие стрельчатые окна смотрели в ночную тьму. Отец Рэйчел интересовался такими вещами. Однажды он взял ее посмотреть на кафедральный собор в Ворчестере и несколько часов кряду рассказывал об аркадах, трифориях и крестных перегородках. Отец давно умер, и Рэйчел поскорее отогнала воспоминания, не понимая, с чего это вдруг они всплыли именно сейчас.

Придел Богоматери находился в дальнем конце апсиды – крохотная беломраморная жемчужина четырнадцатого века с хрупкими колоннами и изящной резной решеткой. Рэйчел поставила фонарь на ступени перед алтарем. Она пришла рано, он не появится еще минут двадцать, а то и больше. Темная пустота древней церкви давила на нее. Внимание девушки притягивали освященные белые свечи, стоявшие на снежно-белом льняном покрове алтаря. Она какое-то мгновение поколебалась. Затем, запалив тонкую восковую свечку, стала зажигать свечи одну за другой. Они вспыхивали золотисто и тепло, и вскоре их огоньки слились в сплошное мягкое сияние.

Рэйчел посмотрела на массивные занавеси над алтарем, на которых колыхалось темное изображение Богоматери, во славе восходящей на небеса в окружении торжествующих ангелов. В другой раз девушка прошептала бы молитву.

Но не сейчас.

Она не услышала, как открылась и закрылась дверь трансепта, – только тихое эхо крадущихся шагов раздалось на хорах. Он пришел раньше. Она не ожидала этого.

Обернувшись, Рэйчел откинула капюшон и с трудом изобразила отработанную улыбку, готовая сыграть свою роль.

Наконец она увидела его – нечеткая тень в плаще и цилиндре темнела за резной каменной решеткой придела Богоматери.

Он вышел на свет.

Рэйчел попятилась.

– Вы? – прошептала она, осознав, что совершила ужасную ошибку.

ГЛАВА 1

Среда, 30 января 1811 года


Себастьян услышал звон городских церковных колоколов, отбивающих час. Расстояние и едкий туман, который даже здесь лежал на траве и висел на голых раскидистых ветвях вязов, росших по краям поля, приглушали звук. Занимался новый день, но восход солнца не принес ни тепла, ни света. Себастьян Алистер Сен-Сир, виконт Девлин, единственный оставшийся в живых сын и наследник графа Гендона, прислонился спиной к стенке своего экипажа и скрестил руки на груди, мечтая о мягкой постели.

Ночь была длинной. Ночь, полная сигарного дыма и паров бренди, ночь фараона и «двадцати одного», ночь обещания, данного женщине с безумными глазами, – обещания, что он не станет никого убивать, сколь бы человек, ради встречи с которым он сюда прибыл, ни заслуживал смерти. Себастьян запрокинул голову и закрыл глаза. Он слышал нежное пение жаворонка в дальнем конце поля и близкий шорох мокрой травы – его секундант, сэр Кристофер Фаррел, расхаживал взад-вперед по краю дороги. Внезапно шаги прекратились.

– Может, он вообще не собирается приезжать? – спросил сэр Кристофер.

– Появится, – ответил Себастьян, не открывая глаз. Шаги возобновились. Вперед-назад, каблуки хлюпают по мокрой земле.

– Если не будешь осторожен, – заметил Себастьян, – заляпаешь сапоги.

– Да пошли они к черту. Ты уверен, что Толбот привезет врача? Насколько хорошего врача? Может, нам следовало взять своего?

Себастьян опустил голову и открыл глаза.

– Я не собираюсь подставляться под пулю.

Сэр Кристофер резко обернулся. Светлые волосы в мокром тумане пошли мелкими завитками, обычно спокойные серые глаза расширились.

– Верно. Это утешает. Несомненно, лорд Ферт вовсе не рассчитывал словить пулю, когда в прошлом месяце стрелялся с Мэйкардом. Конечно, очень жаль, что пуля сама попала ему в шею.

Себастьян улыбнулся.

– Рад, что позабавил тебя. Вот еще одно преимущество военного опыта, не так ли? Способность со спокойным презрением смотреть в лицо смерти. Перед такими мужчинами прекрасный пол не в силах устоять.

Себастьян расхохотался.

Кристофер и сам улыбнулся, затем снова принялся расхаживать взад-вперед. Стройный, безукоризненно одетый, в лосинах, блестящих ботфортах и безупречном белье. Помолчав, он продолжил:

– До сих пор не могу понять, почему ты не выбрал шпаги. Меньше шансов случайно погибнуть. – Встав в боевую стойку, он сделал рукой воображаемый выпад в холодном тумане. – Маленькая дырочка в плече, кровоточащая царапина на руке – и честь удовлетворена.

– Толбот намерен убить меня.

Кристофер опустил руки.

– Значит, ты будешь стоять на месте и ждать, пока он спокойно тебя пристрелит?

– Толбот не способен попасть в овцу с двадцати пяти шагов, – зевнул Себастьян. – Я сам удивлен его выбором.

Таков был дуэльный кодекс: будучи вызванной стороной, Себастьян имел право выбирать оружие. Но расстояние выбирал вызвавший.

Кристофер провел ладонью по лицу.

– Ходили слухи…

– Вот и он, – сказал Себастьян.

Потянувшись, он скинул кучерское пальто и бросил его на высокую спинку экипажа.

Кристофер обернулся и уставился в туманную даль:

– Черт побери! Даже ты не способен видеть в таком тумане!

– Нет. Но у меня еще и уши есть.

– У меня тоже. Но я не слышал ни звука! Честное слово, Себастьян, в тебе есть что-то дьявольское! Это просто неестественно!

Через несколько минут из тумана показался экипаж, запряженный парой восхитительных вороных. Это был фаэтон на высоких колесах, в котором сидели двое. Чуть поодаль ехала простая двуколка. Врач.

Долговязый человек с прямыми редеющими каштановыми волосами и орлиным носом спрыгнул с переднего сиденья фаэтона. Взгляды капитана Джона Толбота и Себастьяна встретились в тумане и на миг скрестились. Затем капитан отвернулся, чтобы снять шинель и перчатки.

– Ну что же, – сказал секундант капитана, усатый военный, пожимая им руки с фальшивой сердечностью. – Приступим?

– Помнишь, я рассказывал тебе, какие о Толботе ходят слухи? – тихо проговорил Кристофер, когда Себастьян подошел поближе. – В последний раз он назначил двадцать пять шагов, а затем обернулся и выстрелил после двенадцатого. Убил противника. Конечно, Толбот и его секундант в один голос утверждают, что договаривались о двенадцати шагах.

– А секундант его противника?

– Заткнулся, когда капитан пригрозил убить его самого – за обвинение во лжи.

Себастьян медленно улыбнулся.

– Надеюсь, если Толбот получит повод вызвать тебя, ты выберешь шпаги.

– У вас есть пистолеты? – спросил секундант Толбота, когда сэр Кристофер направился к нему.

Пара пистолетов в ящичке орехового дерева была предъявлена, затем проинспектирована и заряжена секундантами. Толбот сделал свой выбор. Себастьян взял второй пистолет, ощутил в руке знакомые тяжесть и холод, согнув палец, попробовал смертоносную твердость стали.

– Готовы, джентльмены?

Они встали спина к спине, затем начали расходиться, шагая согласно четкому отсчету.

– Один, два…

Врач нарочно отвернулся, но Кристофер с бледным, сосредоточенным лицом пристально наблюдал, сузив глаза. Себастьян зная, что его друга беспокоят не только намерения Толбота, у Фаррела имелись и другие опасения. Кристофер не понимал, что между желанием смерти и безразличием к ней есть тонкая грань. И эту грань Себастьян еще не перешел.

– …три, четыре…

Внезапно всплыло воспоминание – давнее туманное летнее утро, травянистый склон холма близ Холла, оба старших брата и мама еще живы. Пахнет свежими булочками, которые они принесли к чаю, вокруг колышется папоротник, и внизу в бухточке о скалы бьется неумолчное море. Они тем утром играли все вчетвером и считалочкой выясняли, кто будет водить, – «…пять, шесть…» – мама, запрокинув голову, хохотала, и солнце сияло в ее золотых волосах. Только его сестра Аманда сидела в стороне, как всегда. Замкнутая, недовольная и сердитая – почему, Себастьян так и не понял до сих пор.

– …восемь, девять…

Себастьян ощущал под пальцем курок пистолета, такой твердый и холодный. Клок тумана, расползавшегося под ветром, влажно коснулся щеки. Он заставил себя сконцентрироваться на этом мгновении и этом месте. Снова запел жаворонок – на сей раз от ближнего склона холма. Он слышал журчание далекого ручья, топот копыт лошади, идущей медленной рысью по дороге.

– …десять, одиннадцать…

Его насторожила крохотная задержка в шаге противника между десятым и одиннадцатым отсчетом. И еще шуршание одежды, когда Толбот обернулся.

– …двенадцать…

Себастьян резко повернулся и присел в тот самый момент, когда Джон Толбот выстрелил, и пуля, предназначенная для сердца Себастьяна, лишь чиркнула по его лбу. Теперь, с пустым стволом, Толботу оставалось только опустить руки, стиснуть зубы и стоять, повернувшись вполоборота, в ожидании выстрела Себастьяна. Ноздри его подрагивали при каждом вдохе.

Спокойно, сосредоточенно Себастьян поднял пистолет, прицелился и выстрелил. Капитан Толбот коротко вскрикнул и упал ничком.

Врач выбрался из двуколки и побежал к ним.

– Черт побери, Себастьян! – сказал Кристофер. – Ты убил его!

– Вряд ли. – Себастьян бросил пистолет. – Но, думаю, ему некоторое время будет чертовски неудобно сидеть.

– Но, но, но! – неистовствовал секундант Толбота, дергая усами. – Это же совершенно неджентльменское поведение! Англичане стреляют стоя! Приведите констебля! Вам предъявят обвинение в убийстве, помяните мои слова!

– Успокойтесь, – сказал врач, открывая свой чемоданчик. – Пока я еще не видел, чтобы кто-то умер от ранения в задницу.

Сэр Кристофер расхохотался, а Себастьян выпрямился и пошел через поле за вторым пистолетом. Он обещал Мелани, что не станет убивать ее мужа.

Но она ведь не просила не делать ему больно, разве не так?

ГЛАВА 2

Сначала Джем заметил кровь в пресвитерии.

Конечно, он и до того понял, что что-то не так, – как только отворил дверь в северный трансепт. Джем Каммингс уже тридцать лет служил церковным сторожем в церкви Сент-Мэтью на Полях, и в его обязанности входило запирать церковь каждый вечер и отпирать поутру.

Так что Джем сразу почуял неладное.

Молодому пастору, принявшему приход три года назад, – преподобному Макдермоту – не нравилось, что церковь по ночам запирали. Но Джем рассказал ему, как в девяносто втором году, когда кровожадные нечестивые лягушатники бунтовали за Каналом, прежний пастор утром пришел в церковь и увидел, что алтарь разбит, а по стенам хоров разбрызгана свиная кровь. После этого преподобный Макдермот очень быстро прекратил все разговоры о необходимости оставлять церковь на ночь открытой.

Именно о свиной крови и вспомнил Джем, хромая к нефу. По сырой холодной погоде у него сильно ломило поясницу. Он напряженно вглядывался в полумрак раннего утра. Но покой церкви казался непотревоженным, алтарь – невредим, двери ризницы хранили церковные ценности, священные сосуды были в полной сохранности. Сердце Джема начало успокаиваться.

И тут он заметил кровь.

Поначалу он не понял, что это такое. Просто темные пятна, еле заметные, но становящиеся все более отчетливыми по мере того, как Джем шел по истертым временем плитам к приделу Богоматери. Мужские следы. Холод древних камней пробрал его до мозга костей, грудь сдавило, и дыхание вырывалось оттуда короткими хриплыми рывками. Он медленно продвигался вперед, трясясь так, что ему даже пришлось стиснуть зубы, чтобы они не стучали.

Молодая женщина лежала на спине, непристойно раскинувшись на полированных мраморных ступенях, ведших к алтарю придела. Он видел ее широко раздвинутые обнаженные бедра, мерцавшие белизной в свете фонаря. Пена кружев, некогда окаймлявших атласный волан, ныне разорванный, была запачкана тем же темным, что и ее кожа. Широко раскрытые остекленевшие глаза смотрели на него из-под золотых локонов, голова была повернута под неестественным углом. Поначалу он подумал, что подол ее платья был черным, но, чуть приблизившись, увидел огромную рану на ее горле и все понял. Сразу стало ясно, откуда столько крови. Она была повсюду, и это было даже хуже, чем в тот давний день, когда якобинской фанатик выплеснул ведро крови на хорах. Только на сей раз это была не свиная кровь, а человеческая.

Джем попятился, зажмурив глаза, чтобы не видеть этого ужасающего зрелища, и больно ударился локтем о каменную резьбу решетки придела Богоматери.

Но ничто не могло уничтожить запах, этот липкий, тошнотворный запах крови, свечного воска, и ощущение острого полового возбуждения, пропитавшего воздух.

ГЛАВА 3

Несмотря на приближающийся полдень, свет, который просачивался сквозь витражные окна в апсиде церкви Сент Мэтью на Полях, был слабым и рассеянным.

Сэр Генри Лавджой, главный магистрат Вестминстера на Куин-сквер, окинул взглядом забрызганные кровью стены придела и лужи застывающей крови, такие темные и жуткие на белом мраморе алтарных ступеней. По его теории, в те дни, когда желтый туман смертоносной хваткой держал Лондон за горло, уровень жестоких убийств и убийств из ревности возрастал.

Но город давно не видел подобного зверства.

У стены придела Богоматери все еще лежало маленькое, зловеще неподвижное тело, покрытое простыней, темной и заскорузлой от такого количества крови. Лавджою пришлось сделать над собой усилие, чтобы подойти к трупу. Наклонившись, он приподнял край простыни и вздохнул.

Эта женщина была при жизни хорошенькой и молодой. Конечно, любая безвременная смерть – трагедия. Но ни один мужчина, который когда-либо в жизни любил женщину или с гордостью и страхом наблюдал первые робкие шаги ребенка, не может смотреть на такую юную красоту, не испытывая особенно тяжкой скорби и жгучего гнева.

Лавджой, хрустнув коленками, присел на корточки рядом с жертвой, не сводя взгляда с бледного, окровавленного лица.

– Не знаете, кто она была?

Кроме него в приделе находился высокий, хорошо сложенный мужчина лет тридцати с небольшим со светлыми, по моде взбитыми волосами. Эдуард Мэйтланд, старший констебль на Куин-сквер, был, естественно, вызван сюда в первую очередь и вел расследование до прибытия сэра Генри.

– Актриса, – ответил он, заложив руки за спину и покачиваясь с пятки на носок, словно медленная, методичная работа сэра Генри его раздражала. – Мисс Рэйчел Йорк.

– А, то-то она показалась мне знакомой, – громко сглотнув, Лавджой снял простыню с тела жертвы и заставил себя посмотреть на нее.

Горло девушки было рассечено несколькими длинными, жестокими ударами. Понятно, откуда столько крови, подумал магистрат. Но смерть Рэйчел Йорк не была ни быстрой, ни легкой. Кулаки сжаты от боли, на бледной обнаженной коже запястий и предплечий видны уродливые черные синяки, кожа на левой скуле рассечена сильным ударом. Разорванное, смятое платье из изумрудного атласа и располосованный бархатный плащ говорили сами за себя.

– Как понимаю, он сделал-таки с ней, что хотел, – сказал Лавджой.

Мэйтланд качнулся с носка на пятку своих дорогих сапог и так и застыл, глядя не на девушку, а на высокое сине-красное стекло восточного витража.

– Да, сэр. В этом нет никакого сомнения.

Всепроникающий запах спермы все еще висел в воздухе, мешаясь с тяжелым металлическим запахом крови и лицемерным ароматом воска и благовоний. Он окинул взглядом точеные ноги девушки и нахмурился.

– Она так и лежала тут, когда вы нашли ее?

– Нет, сэр. Тело находилось перед алтарем. Мне показалось, что не дело ему там оставаться. В конце концов, мы в церкви.

Лавджой встал, снова вернулся взглядом к забрызганным кровью мраморным стенам. Все свечи на алтаре оплыли и потухли. Наверное, это она зажгла их перед смертью, подумал он. Зачем? Из благочестия? Или потому, что боялась темноты?

Вслух же он спросил:

– Как думаете, что тут произошло?

Брови Мэйтланда на миг предательски сошлись над переносицей, но лицо его тут же разгладилось. Было очевидно, что такой вопрос ему в голову не приходил.

– Не знаю, сэр. Церковный сторож нашел ее сегодня утром, когда пришел отпирать церковь. – Он достал блокнот из кармана сюртука и открыл его, напоказ хвастаясь вниманием к подробностям, что иногда нервировало Лавджоя. – Мистер Джем Каммингс. Ни он, ни преподобный… – шуршание страничек, – преподобный Джеймс Макдермот, судя по их словам, никогда прежде ее не видели.

– Они запирают церковь каждый вечер, так?

– Да, сэр. – Мэйтланд снова сверился с блокнотом. – Ровно в восемь.

Наклонившись, Лавджой тщательно прикрыл простыней останки Рэйчел Йорк, лишь на мгновение помедлив, чтобы еще раз взглянуть на ее бледное, красивое лицо. Она чем-то походила на француженку – такие светлые локоны, широко расставленные карие глаза и короткая верхняя губка часто встречаются в Нормандии. Он видел ее на прошлой неделе вместе с Кэт Болейн в ковент-гарденской постановке «Как вам это понравится». Ее талант и красота вызывали у всех восхищение. Он хорошо помнил, как девушки, держась за руки, вышли на финальный поклон. Глаза ее тогда сверкали, на лице цвела широкая улыбка, актриса сияла торжеством и радостью.

Он резко опустил простыню на застывшее, окровавленное лицо и отвернулся. Сузив глаза, он окинул взглядом старую церковь, боковые приделы и широкие транченты, хоры и апсиду.

– А этот самый мистер Каммингс… он прошлым вечером заходил сюда, в придел Богоматери, прежде чем запереть дверь?

Мэйтланд покачал головой.

Сторож сказал, что заглядывал сюда с хоров, громко окликнул, нет ли тут кого, предупредил, что запирает церковь. Но сам он в придел не заходил, сэр. А с хоров он ее не смог бы увидеть, я сам проверял.

Лавджой кивнул. В сыром холоде церкви некоторые лужицы крови еще не окончательно засохли. Блестящие и частые, они мрачно посверкивали в свете фонаря, и он тщательно старался не наступать в них, медленно обходя придел. За последние шесть часов в церкви так натоптали, что восстановить состояние пола до прихода сторожа не представлялось возможным. Но все же казалось непочтительным, кощунственным топтаться по крови несчастной девушки, лежавшей у стены. И потому Лавджой старался не наступать на ее кровь.

Он остановился перед ступенями маленького мраморного алтаря. Здесь крови было больше всего, тут ее и нашли. Фонарь с разбитым стеклом лежал на боку. Он обернулся, нашел своего констебля и спросил:

– Как думаете, кто был последним в приделе Богоматери?

И снова Мэйтланд стал копаться в записях. Все для пущего эффекта, Лавджой это знал. Эдуард Мэйтланд мог прочесть все содержимое своей записной книжки по памяти. Но ему казалось, что шуршание страничками по поводу каждого отдельного факта или личности придает весу его словам.

– Проверяем пока, – медленно проговорил он ради пущей важности. – Но похоже, это была миссис Уильям Нэкери, вдова галантерейщика. Приходит в придел Богоматери каждый вечер примерно в половине пятого и молится где-то двадцать – тридцать минут. Она показала, что уходила из церкви последней, где-то около пяти.

Лавджой окинул взглядом заляпанные кровью стены и натянуто улыбнулся, что вовсе не говорило о его хорошем настроении.

– Похоже, мы с полным правом можем предположить, что ее убили именно здесь.

Мэйтланд осторожно прокашлялся. Он всегда начинал беспокоиться, когда Лавджой принимался подытоживать очевидное.

– Мне тоже так кажется, сэр.

– Это означает, что убийство произошло прошлым вечером между пятью и восемью.

– Именно так, сэр. – Констебль снова прокашлялся. – Мы нашли ее ридикюль в двух-трех футах от тела. Он был открыт, так что большая часть содержимого вывалилась. Но бумажник не исчез. Золотое ожерелье и серьги по-прежнему при ней.

– Короче говоря, это не ограбление.

– Нет, сэр.

– Но вы говорите, что ридикюль был открыт? Интересно, он упал и открылся, когда она выронила его, или преступник что-то в нем искал? – Лавджой снова оглядел каменный придел, ощутил, как сырой холод просачивается сквозь подметки его сапог. Он засунул руки в перчатках глубоко в карманы плаща, жалея, что забыл дома шарф. – Я жду, констебль.

Открытый красивый лоб Эдуарда Мэйтленда пошел морщинками от недоумения.

– Сэр?

– Вы сказали мне, что вам показалось, будто бы здесь необходимо мое личное присутствие.

Недоумение перешло в самодовольную улыбку.

– А, это потому, что мы узнали, кто это сделал, сэр.

– Правда?

– Вот что подсказало нам, – Мэйтленд достал из кармана маленький кремневый пистолет и протянул его Лавджою. – Вне всякого сомнения, его выронил убийца. Один из наших ребят нашел его в складках ее плаща.

Лавджой взял оружие, задумчиво взвесил его в руке. Дорогая вещица из отличной стали, с полированной рукояткой красного дерева и бронзовой спусковой скобой, на которую был нанесен замысловатый рисунок в виде змеи, обернувшейся вокруг клинка. Сорок четвертый калибр, подумал он, глянув на него. С нарезным стволом и пластинкой, на которой было выгравировано: «У. Реддел, Лондон». На стволе было достаточно крови, чтоб оставить на его перчатке пятно.

– Посмотрите на спусковую скобу, сэр. Видите змею и меч?

Лавджой провел большим пальцем по пятну крови.

– Да, я обратил на них внимание, констебль.

– Это эмблема виконта Девлина, сэр.

Магистрат невольно сжал пистолет. Мало кто в Лондоне не слышал о Себастьяне, виконте Девлине. Или о его отце лорде Гендоне, канцлере казначейства и доверенном лице премьер-министра несчастного старого полоумного короля, тори Спенсера Персиваля.

Лавджой перевернул пистолет стволом к себе, чтобы отдать его констеблю.

– Осторожнее, констебль. Здесь мы вступаем на опасный путь. И я не хочу делать никаких поспешных выводов.

Мэйтланд выдержал его взгляд. Он даже не пошевельнулся, чтобы взять пистолет у Лавджоя.

– Есть еще кое-что, сэр.

Магистрат бросил пистолет в карман своего пальто.

– Говорите.

– Мы расспросили служанку Рэйчел Йорк, женщину по имени Мэри Грант. – На сей раз Мэйтланд не делал вид, что ему надо свериться с блокнотом. – По словам Мэри, ее госпожа вчера вечером отправилась на свидание с Сен-Сиром. Она сказала служанке – цитирую по памяти: «Его милость хорошо мне заплатит, будь спокойна». – Констебль помолчал, чтобы его слова возымели должный эффект, затем добавил: – Больше ее никто не видел.

Лавджой твердо посмотрел в голубые глаза констебля.

– Каковы ваши предположения? Она шантажировала виконта?

– Или каким-то образом ему угрожала. Да, сэр.

– Я полагаю, вы проверили, где вчера вечером был виконт Девлин?

– Да, сэр. Его слуги говорят, что он ушел из дома около пяти часов. Сказал, что едет в свой клуб. Но, по словам его друзей, Девлин появился у Ватье сразу после девяти.

– А что говорит сам виконт?

– Мы не смогли найти виконта, сэр. Прошлой ночью в его постели никто не спал. По городу ходят слухи, что утром у него была назначена дуэль.

Лавджой поднес ладонь ко рту и задумчиво подышал на пальцы, прежде чем снова опустить руку.

– Кто бы это ни сделал, он должен быть в крови с ног до головы. Если это Девлин, ему следовало бы вернуться домой, переодеться и вымыться, прежде чем поехать в клуб.

– Мне это тоже приходило в голову, сэр.

– И? Что говорят об этом слуги Девлина?

– К сожалению, прежде чем уйти, Девлин дал всем слугам выходной. Его милость очень щедрый хозяин.

Что-то в том, как он произносил эти слова – проглатывая гласные, поджав губы, – выдавало чувства, которые скрывал Мэйтланд. Констебль не был радикалом. Он верил в общественный порядок, в великую цепь бытия и иерархию человечества. Что не ограждало его от зависти к богатству и положению и вызывало ненависть к подобным Девлину, с рождения обладавшим тем, о чем Мэйтланду приходилось только мечтать.

Лавджой отвернулся и прошелся по приделу Богоматери.

– Его камердинер должен знать, не пропал ли из его гардероба вечерний костюм.

– Слуги виконта уверяют, что не обнаружили никакой пропажи. Но вы знаете, что такое эти слуги. Верны до гроба.

Лавджой рассеянно кивнул, привлеченный огромной картиной с изображением Богоматери, возносившейся в небеса, висевшей высоко над алтарем. Сам он относился к протестантам реформистского толка, хотя и старался не распространяться на этот счет. Он не одобрял витражей, благовоний и закопченных ренессансных холстов в золоченых рамах, считая их греховными папистскими пережитками, ничего общего не имеющими с суровым Господом, которому поклонялся Лавджой. Но он заметил, что кровь из перерезанного горла Рэйчел Йорк попала на босую ногу Девственницы, и это странным образом напомнило ему другие виденные им изображения – кровь, бегущую из пронзенной ноги Христа на кресте. И снова задумался – что же делала здесь эта женщина, в этой полузабытой, старой церкви. Странное место выбрала молоденькая красивая актриса для свидания. Или для шантажа.

Мэйтланд прокашлялся.

– Я должен вам передать, что вас очень хочет видеть лорд Джарвис, сэр. В Карлтон-хаус. Как только закончите дела здесь.

Констебль тщательно выбирал слова, и Лавджой понял его – это был приказ, которого не смеет ослушаться ни один судья-магистрат. Все государственные учреждения, будь то Боу-стрит или Куин-сквер, Лам-бет-стрит или Хаттен-Гарден, имели приказания тут же доносить лорду Джарвису обо всех преступлениях, в которых могли быть замешаны важные персоны, такие, как любовница герцога из королевского семейства или брата пэра короны. Или единственного сына и наследника могущественного государственного министра.

Лавджой вздохнул. Он никогда не понимал истинной причины влиятельности лорда Джарвиса. Вдобавок к огромному зданию на Беркли-сквер этот человек имел кабинеты и в Сент-Джеймсском дворце, и в Карлтон-хаус, хотя никакого министерского портфеля у него не было. Даже если он и правда был связан кровными узами с королевской семьей, то только с кузеном короля. Лавджою часто казалось, что положение Джарвиса лучше всего описывается обтекаемым средневековым выражением «власть за троном», хотя как Джарвис достиг такой власти и умудрился сохранять ее на всем протяжении медленного умственного угасания короля Георга[3], Лавджой не понимал. Он знал только, что принц Уэльский сейчас зависел от сэра Чарльза так же сильно, как и король. И потому если Джарвис вызывает магистрата, то магистрат идет к Джарвису.

Лавджой обернулся к констеблю.

– Вы уже оповестили его об этом?

– Я подумал, он все равно узнает. Отец Девлина близок к премьер-министру и все такое.

Лавджой испустил долгий прерывистый вздох. Дыхание его туманным облачком повисло в холодном воздухе.

– Вы осознаете всю щекотливость ситуации?

– Да, сэр.

Лавджой, сузив глаза, смотрел на бесстрастное лицо констебля. Странно, что Лавджою никогда в голову не приходило поинтересоваться политическими взглядами Мэйтланда. Прежде это не имело никакого значения. Лавджой пытался убедить себя, что это и теперь ничего не значит, что их дело только расследовать убийство и наказать преступника. И все же…

И все же граф Гендон, как и Спенсер Персиваль и прочие министры королевского кабинета, принадлежал к тори, в то время как принц Уэльский и его окружение являлись вигами. И обвинение в подобном преступлении сына могущественного тори могло привести к взрыву в любой момент. Обвинение, выдвинутое именно сейчас, когда старого короля того и гляди объявят безумным и принц станет регентом, будет иметь далеко идущие последствия. Не только для правительства, но и для всей монархии.

Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 5 Оценок: 1
Популярные книги за неделю

Рекомендации