Электронная библиотека » Лопе де Вега » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Гусман Смелый"


  • Текст добавлен: 13 марта 2014, 18:06


Автор книги: Лопе де Вега


Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Лопе де Вега
Гусман Смелый

Если вашей милости угодно, чтобы я стал вашим новеллистом, раз уж мне не суждено быть вашим кавалером, совершенно необходимо, чтобы вы смилостивились надо мной и чтобы ваша признательность меня вдохновила. Цицерон устанавливает различие между щедростью бескорыстной и вознаграждаемой.[1]1
  Цицерон устанавливает различие… – Сходное высказывание содержится у Цицерона в книге «О законах» (I, 48).


[Закрыть]
Благостно рвение, когда оно бескорыстно; будучи вознагражденным – оно уже вынужденно. Но если я не расположен подкупать моего благодетеля, то, с другой стороны, и от полагающегося мне по праву я не желал бы отказываться; а было бы несправедливо, если бы ваша милость вознаградила меня, предоставив доброй воле богов, как поступил Эней с Дидоной, объявив:

 
Коль небо справедливым воздаяньем
Смиренные заслуги отличает,
То от него ты вправе ждать награды,[2]2
  Коль небо справедливым воздаяньем…и т. д. – Вергилий. Энеида, песнь I, ст. 603–605.


[Закрыть]

 

Таково было мнение философа, несомненно желавшего быть вознагражденным, и потому римский сатирик[3]3
  …римский сатирик… – Имеется в виду Ювенал, сатира X, ст. 132–142, откуда Лопе де Вега цитирует две последние строки в довольно точном переводе.


[Закрыть]
сказал:

 
Кто любил бы добродетель,
Не сули она наград?
 

И хотя выигрывает не тот, кто получает, а тот, кто дает, мне, ваша милость, представляется, что у нас с вами получается совсем как у того кабальеро с крестьянином, о которых рассказывает Федр[4]4
  Федр – известный римский баснописец (I в. н. э.). Мы решились здесь поставить его имя вместо значащегося во всех испанских изданиях совершенно непонятного «Фаэрн», возникшего, видимо, в результате описки автора или опечатки в первом издании, в дальнейшем повторявшейся автоматически.


[Закрыть]
(ваша милость, вероятно, не изволили даже слышать имя этого искусного перелагателя басен Эзопа). Так вот, он рассказывает, что однажды крестьянин нес зайца, попавшего в силок (так называется западня, зажимающая лапки зверька). Ему повстречался кабальеро, который, должно быть, ради собственного удовольствия выехал покататься в поле на прекрасной лошади. Он спросил крестьянина, не продаст ли тот зайца. Получив утвердительный ответ, он выразил желание хорошенько его рассмотреть, а затем спросил, сколько хотел бы за него получить крестьянин. Последний прикинул зайца на вес и назвал цену, но едва он передал зайца всаднику, как тот пришпорил коня и ускакал, унося с собой добычу. Одураченный крестьянин, стремясь превратить нужду в добродетель, а кражу в подарок, крикнул ему вслед: «Эй, сеньор, я вам дарю этого зайца! Кушайте его себе на здоровье, кушайте со спокойной совестью! Помните, что я вам отдал его добровольно, как своему лучшему другу!»

Но это я рассказал просто так, потому что к слову пришлось, и мне не было никакой надобности выискивать поучительные примеры, приводимые доном Диего Роселем де Фуэнльяна, кабальеро, именовавшимся в испанских владениях прапорщиком и напечатавшим в Неаполе книгу «Примеров»,[5]5
  …напечатавшим в Неаполе книгу «Примеров»… – Диего Росель де Фуэнльяна – незначительный испанский писатель, живший и печатавшийся в Неаполе в конце XVI-начале XVII 8. Его книга, точное название которой «Часть первая примеров и трансформаций…», вышла в Неаполе в 1613 г.


[Закрыть]
без которой не может обходиться ни один ипохондрик.

Итак, посвящая вам мои новеллы, я рискую оказаться в положении упомянутого крестьянина, а потому мне кажется, что лучше всего начать эту новеллу заявлением: «Примите ее, ваша милость, я даю вам ее добровольно – хотя положение мое отличается от положения крестьянина тем, что, когда его вздумали обмануть, он об этом и не подозревал, тогда как я, зная, что меня ждет, все же позволяю себя обманывать».

В одном из городов Испании, название которого нам с вами безразлично, с юных лет учился дон Феликс, происходивший из благороднейшего дома Гусманов и ни разу не запятнавший своими поступками славу древнего рода. Испанские авторы до сих пор ведут споры по поводу этого имени: одни стремятся найти корни его в Германии, другие же непременно хотят доказать его готское происхождение, производя его от имени Гундемар. На левой половине герба этого дома изображены по серебряному полю три горностая, а на правой – по золотому – лазурные котлы. Как бы то ни было, Гусманы с незапамятных времен были грандами, и среди них встречались люди смелые и благородные. Такими, например, были Педро Руис де Гусман, живший в XII веке, и дон Алонсо Перес де Гусман,[6]6
  Алонсо Перес де Гусман (1258–1309) – испанский военный и политический деятель, особенно прославившийся обороной крепости Тарифа от мавров. Он отказался сдать крепость, несмотря на то, что мавры угрожали в противном случае убить оказавшегося у них в плену сына Гусмана. Этот подвиг воспет во многих произведениях испанской литературы.


[Закрыть]
родоначальник дома герцогов Медина-Сидония, названный в надгробном камне удачливым, а также многие другие мужи, достойные вечной памяти, как, скажем, дон Педро де Гусман – сын герцога дона Хуана I, и граф Оливарес, служивший императору Карлу и совершивший много смелых подвигов. Но со всеми названными мог бы смело сравниться по своей доблести, если не по положению в обществе, юноша, о котором мы рассказываем. Как я уже говорил, герой наш учился, – да простит мне ваша милость это отступление, приняв во внимание, что я многим обязан названному благороднейшему дому, – в том самом городе, где начинается моя новелла. Достоинства этого юного кабальеро были таковы, что студенты – будь то наши соотечественники, будь то иностранцы – полюбили его до такой степени, что готовы были отдать за него жизнь, и, общаясь с ним, забывали тоску по родному дому. Днем он вел себя столь благоразумно, что трудно было узнать в нем человека, который по ночам устрашал жителей города дерзостью своих выходок, а потому многие считали, что у него есть двойник, совершенно не понимая, как может в одном человеке совмещаться гибкий разум Меркурия с воинственной отвагой Марса. Стоило ему днем замолвить слово за какого-нибудь просителя, как должность, о которой он ходатайствовал, уже была ему обещана; и хотя его ночные бдения частенько заканчивались схваткой, он всегда выходил победителем, хотя, случалось, дело было не из пустяковых, ибо когда врожденной смелости помогает удача, то тут не смогут устоять никакие враги и преграды. Должен признаться, что бесстрашие и отвага мне представляются щитом чести; что же касается сочинителей всевозможных писулек, позорящих чужую славу, то я считаю, что у них трусливые души и бабьи руки.

По доброй ли воле или побуждаемый к тому своими увлечениями, которые вели его по иному пути, но дон Феликс забросил занятия науками. И здесь ни при чем звезды, ибо господь сотворил звезды для человека, а не человека для звезд. И я должен сказать вашей милости, что дон Феликс покинул свою родину не без причины.

Нередко по ночам ему случалось сопровождать своего друга Леонело, молодого кабальеро, которому одна дама – довольно знатного происхождения, но недостаточно благородного поведения – оказывала приют в своем доме. Узнав, что дон Феликс столько ночей напролет простаивает на часах у ее дома, она, уже наслышанная о его славе, прониклась состраданием к его бдениям, и, поскольку женщины этого сорта с жадностью заглядываются на то, что находится на улице, пренебрегая тем, что имеется в их собственном доме, она стала просить Леонело облегчить лишения дона Феликса, так как, во-первых, невежливо заставлять страдать друга, пока развлекаешься сам, а во-вторых, ее доброму имени способен причинить больше вреда один мужчина на улице, чем двое мужчин в ее доме. Эти доводы настолько теперь хорошо усвоены, что уже не заметишь мужчину в дверях или, что еще чудеснее, в окне дома, как это бывало раньше. Так оно, без сомнения, надежнее и, может быть, более пристойно, ибо добрая слава женщины больше страдает от привязанной у дверей лошади, чем от хозяина ее, гостящего в доме. Ведь недаром говорится: лучше лакей спящий, чем сосед глядящий; бывают же такие соседи, которые готовы не спать всю ночь, чтобы только поглядеть на то, о чем они и без того знают, да еще с таким интересом, словно они отродясь этого не видели.

Как-то один кабальеро завел обыкновение беседовать по ночам со своей дамой, а была она из тех, которые, как бы им самим того ни хотелось, никогда не открывают дверей, – и стала на них глазеть соседка, жившая через улицу; получилось так, что они не могли больше беседовать, а она – спать. Тогда кабальеро решил носить с собой пращу для метания камешков и, спрятавшись за углом, стал их метать наудачу, хотя желание его попасть в цель было столь сильно, что этому не мог воспрепятствовать даже ночной мрак. Тогда любопытная соседка, рассудив, что этак она, пожалуй, рискует окриветь но в то же время не в силах побороть в себе желание узнать, о чем говорят влюбленные, и подсмотреть как они себя ведут, надела на голову кастрюлю и в таком виде высунулась наружу. Камешки стали попадать в кастрюлю, производя такой грохот, что он перебудил всех соседей, и любовникам волей-неволей пришлось разлучиться.

Фелисии нетрудно было добиться того, чтобы дон Феликс получил приглашение войти в ее дом, так как и сам Леонело очень сочувствовал тем лишениям, которые по его вине переносил дон Феликс, и сознавал суровость обязанностей, возложенных им на друга.

Дон Феликс поднялся в дом, чтобы поздороваться с хозяйкой. На нем было то самое платье, в котором он стоял на часах: буйволовая куртка поверх льняного колета, суконные плащ и штаны, чулки с подвязками жемчужного цвета, широкополая шляпа без всяких украшений, щит на ремне и в руке шпага. Дон Феликс был смугл и черноволос, и в нем было больше привлекательности, чем красоты; черные усы, изящная фигура при высоком росте и прежде всего скромность и вежливость украшали его. Впрочем, он был одет не по требованиям современной моды: ему недоставало стоячего воротника, который удачно прозвали ошейником, – ужасное одеяние несчастных испанцев.

Не успел дон Феликс проговорить с Фелисией и двух минут, как она почувствовала, что была бы счастливейшей женщиной, если бы ей удалось покорить его сердце. И вот она начала каждую ночь строить ему глазки, но, разумеется, тайком от Леонело, который уже заметил, что они фамильярничают друг с другом. Это слово, сеньора Марсия, итальянского происхождения; уж не гневайтесь на это: многие держатся того мнения, что к нашему языку отлично прививаются разные диковатые словечки, сбежавшие из своих языков, будь то греческого, латинского, французского или даже гарамантского,[7]7
  …гарамантского… – Гараманты – народ, в древности обитавший в Северной Африке.


[Закрыть]
и нашедшие себе приют в нашему. Так-то и получилось, что язык наш уподобился дому посланника, где всякий стремится говорить вычурно, а обычная речь кажется низменной и пошлой.

После долгих колебаний и сомнений Фелисия написала Гусману следующее письмо:

«Похоже, что ваша милость притворяется, будто не понимает меня. А я-то воображала, что заслужила вашу благосклонность! Между тем вы с каждым днем обращаете на меня все меньше внимания, – должно быть, поближе присмотревшись ко мне, вы обнаружили во мне какие-то нравственные или телесные изъяны. Невзирая на это, я умоляю вас, как истинного кабальеро, быть милостивым к женщине, которую вы сами толкнули на столь безрассудное признание, если только можно назвать безрассудством проявление могучей силы любви».

Дона Феликса чрезвычайно удивила эта записка Фелисии, ибо, хотя он и замечал знаки ее внимания, намного превышавшие требования гостеприимства, он никогда не предполагал, чтобы она была способна на такие сумасбродные поступки. И вот как он ей ответил:

«Звание кабальеро говорит мне о том, что я должен уважать друзей, и по этой причине я не могу быть с вами более любезным, нежели это подобает. Поэтому я вынужден прекратить мои посещения вашего дома. Но сделаю это я не сразу, а постепенно, чтобы мой друг не узнал о том, что произошло между нами, и чтобы я сохранил возможность по-прежнему сопровождать его, на случай если ему будет угрожать какая-нибудь опасность».

Фелисия не сумела принять этот отказ должным образом, ибо ей не пришли на память слова старой Дипсы, поучающей в восьмой элегии Овидиевой «Науки любви» искусству держать себя с влюбленными:

 
Будь жестока; пусть он сильней страдает,
Не то твои любовные признанья
Любовь его ослабят.
 

Презрение, на которое неожиданно натолкнулась Фелисия, еще сильнее разогрело ее страсть; решив, что все случившееся было лишь первой стычкой, и зная, что многого можно добиться с помощью упорства, сна написала Гусману следующее:

«Во времена странствующих рыцарей, сеньор дон Феликс, такое благородство поведения никого бы не удивило, но в наш век самый лживый человек слывет самым чистосердечным, а самый вероломный – самым желанным. Предоставьте вашу верность Амадису Галльскому, ибо ваш друг, не зная о ней, не сможет отблагодарить вас за нее, да и я не очень-то буду признательна. Здравый смысл говорит, что вы должны стать моим, так как я разлюбила Леонело и никогда больше не смогу его полюбить, – из чего, однако, вовсе не следует, что я должна зараз потерять вас обоих».

Дона Феликса чрезвычайно огорчило столь очевидное безрассудство, и он, решив было вовсе не отвечать Фелисии, все же, чтобы она больше ему не писала, подумав, написал ей так:

«Всегда бывало в этом мире, сеньора Фелисия, и всегда так будет, что кабальеро руководствуются в своих действиях одним только определенным законом. Когда же здравый смысл предписывает им быть лживыми, а вероломство входит в привычку, то их можно назвать лишь незаконными детьми благородства. Но тому, кто впитал его в себя с молоком матери, неизвестны иные законы, кроме законов чести, меж тем как тот, кто предает своих друзей, не имеет о ней ни малейшего представления».

Этими, как и другими письмами в том же роде, были рассеяны вздорные надежды этой глупейшей сеньоры: ведь только мужчинам пристало быть настойчивыми в любви, тогда как женщины не должны подражать им в ухаживанье и подстрекать их нежностью своих слов к совершению низких поступков. Но замечательно одно свойство любви, отличающее ее от всех других вещей, гибнущих, чтобы возродиться вновь; а свойство это заключается в том, что в любви шаг, следующий за последним, превращает ее в ненависть. И вот в Фелисии вспыхнула жгучая ненависть к дону Феликсу.

Видя, что она уже не разговаривает с ним, как обычно, и не смотрит на него ласково, Леонело стал подозревать, что они оба что-то от него скрывают. Охваченный жестокой ревностью, он стал требовать от Фелисии, чтобы она открыла ему всю правду. И тогда она, воспользовавшись удачным моментом, намекнула ему на то, что дон Феликс страстно добивался ее благосклонности, и показала его письма, которые сразу же после этого уничтожила. Обманутому юноше было достаточно взглянуть на почерк, чтобы узнать руку друга; и, сетуя на его вероломство (можно подумать, что оно очень уж редкое явление, хотя это совсем не так, и умным людям надлежит прежде всего остерегаться своих друзей), Леонело решил потребовать удовлетворения, чем, впрочем, доставил величайшую радость Фелисии, страстно желавшей, чтобы они оба погибли.

В этот город приехал из другой страны молодой кабальеро, по имени Фабрисио, и Леонело завязал с ним дружбу, постепенно отдаляясь от той, которая связывала его с доном Феликсом. Последний это заметил: ведь на лице человека сразу же можно прочесть то, что происходит в его сердце; а так как они долгое время дружили, то утаить что-нибудь друг от друга для них было почти невозможно. Это нужно иметь в виду, поскольку лицо, – хоть оно и расположено далеко от сердца, – не всегда сохраняет одно и то же выражение, а поэтому ему не следует доверять. Итак, Леонело стал дурно отзываться о доне Феликсе. Упаси нас боже от вражды друзей! А так как всегда находятся люди, своего рода погонщики слов, перегоняющие их с одного места на другое и почитающие за лучшее проявление дружбы передачу неприятных известий, то эта новость скоро достигла ушей дона Феликса, который написал ему такое письмо (но если ваша милость найдет, что всяких писем здесь многовато для одной новеллы, она может свободно их пропустить):

«После того как ваша милость стала относиться ко мне заметно холоднее, я подумал, что это случилось не без причин; и так как вы мне о ней ничего не сказали, то я счел себя забытым вашей милостью. Но я обманулся в своих ожиданиях, ибо мне говорят, что вы вспоминаете обо мне всюду, где бы вы ни находились, и с меньшим доброжелательством, чем я того заслуживаю. Я бы вас очень попросил объяснить мне, в чем тут дело, в противном же случае возлагаю всю вину за эту неблагодарность на вас».

Леонело, всегда готовый вспыхнуть, как сухая щепка, ответил так:

«Мое поведение вполне оправдано, ибо нет между друзьями большего преступления, чем вероломство. Я сделаю то, что вы советуете мне, и не буду вспоминать о том, кто отплатил за мою любовь тем, что сунулся со своей туда, куда вам известно».

Пораженный дон Феликс мог оправдать поведение Леонело только тем, что Фелисия взвела на него какое-нибудь ложное обвинение – постоянная хитрость женщин; и, не найдя иного пути, чтобы наказать обманщицу, он попросил одного их общего друга раскрыть Леонело все ее козни, но Леонело ответил на это:

«Скажите дону Феликсу, что я видел его письма и узнал почерк».

Дон Феликс, обычно весьма сдержанный, в превеликом негодовании направился прямо к Фелисии, и гнев настолько охватил его, что он не заметил Леонело, с которым почти столкнулся у порога ее дома. Он ворвался в гостиную Фелисии, которая радостно поднялась ему навстречу, протягивая руки. Но Леонело шел за ним следом, а войдя, спрятался за занавеской.

– Я не для этого пришел! – воскликнул сердито дон Феликс.

– А для чего же? – спросила Фелисия и, не дав ему сказать ни слова, обвила его руками и осыпала тысячью всяких нежностей.

Леонело обезумел от всего того, что увидел, и, не разобравшись в поведении дона Феликса, вскочил в комнату со шпагой в руке.

– Вот как наказывают предателей! – вскричал он.

Дон Феликс быстро обернулся и, так как бывают случаи, когда стремление объясниться может быть понято за трусость, тоже выхватил шпагу; встав в позицию, он нанес Леонело удар в грудь, от которого тот упал замертво. Как полагается в таких случаях, поднялся крик, явилась полиция и составили протокол; а Фелисия тем временем укрылась в монастыре. Но разрешите мне, ваша милость оставить этого мертвеца в покое и отправиться странствовать по свету вслед за Гусманом, который уже начал становиться смелым.

В это время турецкий султан Селим[8]8
  Селим – турецкий султан Селим II.


[Закрыть]
со своими пашами, славившимися по всей Европе отвагой, решил захватить остров Кипр.[9]9
  …решил захватить остров Кипр. – Кипр был взят Селимом II.


[Закрыть]
Начальником его флота был назначен Мустафа, который сломил сопротивление защитников острова, нанеся им ужасные потери. В этом деле погибли Николо Дандило, Джулио Романо и Бернардино. После этого Мустафа вступил в Фамагусту,[10]10
  …вступил в Фамагусту… – Фамагуста – город на восточном берегу острова Кипр.


[Закрыть]
а Пиали́-паша вернулся с флотом в Константинополь. Вслед за тем Очали вышел из Негропонта[11]11
  Негропонт – остров в Эгейском море, в древности – Эвбея.


[Закрыть]
и взял тысячу пленных в Корфу, на Кандии[12]12
  Кандия – другое название Крита.


[Закрыть]
и в Петимо и не меньшее количество на островах Занте и Кефалонии. Затем, поддержанный с суши турецкой армией, осадил город Катаро.[13]13
  Катара – прежде итальянский, ныне же югославский город и порт на далматинском побережье (Котр).


[Закрыть]
Город этот, принадлежавший Венецианской республике, отважно защищал венецианец Маттео Бембо. Христианский мир был потрясен дерзостью Селима, победы которого я не собираюсь перечислять, так как это не входит в мои задачи.

Все христиане решили, соединив свои силы, обрушиться на этого варвара. В союзе приняли участие славной памяти святейший римский пастырь, отец всей церкви Пий V, король Испании Филипп II и осторожный венецианский сенат. Главнокомандующим этой святой лиги был назначен благороднейший юноша, честь и слава нашей нации, сеньор дон Хуан Австрийский,[14]14
  Хуан Австрийский (1547–1578) – внебрачный сын императора Карла V; выдающийся военачальник, он командовал объединенными силами христианских государств в войне против Турции и выиграл знаменитую битву при Лепанто (1571).


[Закрыть]
которому всегда помогало мужество и завидовала судьба. Принц-герой ваял с собой на это ответственное дело нашего дона Феликса по приказу майордома Педро Гусмана, отца великого дона Энрике, посла в Риме и вице-короля Филиппа II в Сицилии и Неаполе, – Педро Гусмана из рода герцогов Оливаресов, которым я за многое глубоко признателен, вследствие чего меня радует, что хоть в этой новелле я могу упомянуть о них, ибо они – дед и отец того, кто сегодня так счастливо венчает и награждает оружие и литературу:[15]15
  …дед и отец того, кто сегодня так счастливо венчает и награждает оружие и литературу. – Лопе де Вега делает льстивый намек на Гаспара де Гусмана, графа-герцога Оливареса (1587–1645), в то время всесильного фаворита короля Филиппа IV.


[Закрыть]

 
Nee nos ambitio, nec nos amor urget habendi.[16]16
  Ни тщеславие, ни стяжательство нас не побуждают (лат.) – Отрывок из «Науки любви» Овидия, песнь III, ст. 541.


[Закрыть]

 

Надеюсь, что ваша милость мне уже простила строку стихов, приведенную выше. Знайте же, что дон Феликс принял участие как солдат в знаменитой морской битве,[17]17
  …в знаменитой морской битве… – Имеется в виду морская битва при Лепанто, в которой был ранен Сервантес.


[Закрыть]
так подробно описанной многими историками и воспетой поэтами, что мне незачем рассказывать вам о ней, а вам – слушать. Впрочем, в этом случае я мог бы отослать вас к божественному Эррере,[18]18
  …отослать вас к божественному Эррере… – Фернандо де Эррера (1534–1597) – известный испанский поэт, несколько раз описавший битву при Лепанто в стихах и прозе.


[Закрыть]
который подробно ее описывает стихами и прозой. Но лучше всего отыщите описание ее в одной из моих комедий, где ход сражения понять значительно проще. В этой баталии, как говорят и как должно выражаться на нашем языке, дон Феликс проделывал такие чудеса своей шпагой и щитом, что за ним с тех пор утвердилось прозвище Смелый. Он захватил одну галеру и получил двадцать две раны от стрел и ятаганов; и тем, кто его в этот день видел, он внушал ужас, ибо, покрытый стрелами, он казался ежом, а изрезанный ятаганами, он был похож на быка, когда его, обессиленного, но еще не добитого, уволакивают с арены. Дона Феликса стали лечить, и он чудом остался жив. И мне вспоминается при этом то место у Лукана, где он замечательно описывает подвиги Кассия Сцевы[19]19
  …у Лукана, где он замечательно описывает подвиги Кассия Сцевы… – Кассий Сцева – центурион (командир отряда) римских воинов, отличившийся в битве между Юлием Цезарем и Помпеем. Его подвиги воспел Лукан (39–65), римский поэт, в поэме «О гражданской войне», песнь VI, ст. 257–259.


[Закрыть]
(очевидцем которых был император Юлий Цезарь, упоминающий о них в третьей книге «Гражданской войны»), принесшего с поля боя щит, пробитый в двухстах тридцати местах. А Юлий Цезарь – человек, заслуживающий доверия уже потому, что он был повелителем Рима, а значит, и всего мира. Все же мы не скажем о доне Феликсе того, что говорит Лукан о Сцеве:

 
О, как ты счастлив именем столь славным.
Ты, в бегство обращающий тевтонов,
Иберов и кантабров,
 

ибо он поднял оружие против врагов церкви и родины, возгордившихся после стольких побед, опьяненных кровавыми грабежами и насилиями в мирных водах Архипелага,[20]20
  …в мирных водах Архипелага… – Имеется в виду Греческий архипелаг, то есть группа островов в Эгейском море.


[Закрыть]
а не во время гражданских войн. Светлейшему дону Хуану Австрийскому воздвигли достойные его статуи за эту победу, после которой ненависть всей Азии склонилась к его ногам. Одна из этих статуй находится в Сицилии, но, конечно, заслужить бессмертие в истории, где его имя никогда не померкнет, – дело еще более великое, ибо бронза и мрамор поддаются влиянию времени, чего нельзя сказать о славе людской доблести.

Итак, дон Феликс выздоровел и под именем Феликса Смелого некоторое время жил в Неаполе, пользуясь уважением со стороны самых высокопоставленных лиц; после этого он отправился во Фландрию, где с не меньшей славой продолжил свои подвиги. Там он, случалось, дрался по очереди на различных видах оружия; из всех этих поединков он вышел победителем, заслужив рукоплескания представителей разных народов, взиравших на подвиги, совершенные им как на поле битвы, так и в других местах. Между прочим, по примеру прославленного юноши Чавеса де Вильяльбы, победившего на публичном поединке в Риме силача-немца и отстоявшего честь Фердинанда Католика перед другими государями, дон Феликс вызвал на дуэль одного Фламандского капитана. Тот предложил дону Феликсу самому избрать род оружия. Тогда дон Феликс велел изготовить огромные палицы весом в четыре арробы,[21]21
  …весом в четыре арробы… – Арроба – старинная испанская мера веса, равная примерно 4,5 кг.


[Закрыть]
которые противник едва мог поднять, но дон Феликс фехтовал ими необычайно ловко и поэтому заслужил почет и уважение всей армии. Вашей милости известно, что я вас всегда прошу – там, где вам кажется, что я отступаю от истины, убавлять и прибавлять то, что вы найдете нужным. Следует принять во внимание и то обстоятельство, что, хотя вышеуказанное оружие и очень тяжелое, читателю все же не придется таскать его самому. К тому же я не утверждаю, что эта история действительно имела место в жизни; это лишь собрание вполне возможных обстоятельств, хоть меня и заверяли в точности всех приводимых здесь фактов. Как сказал один старинный испанский поэт:[22]22
  …сказал один старинный испанский поэт… – Лопе де Вега цитирует здесь, правда не совсем точно, отрывок из стихотворения поэта XV в. Иньиго Лопеса де Мендосы, маркиза Сантильяны. Это стихотворение входит в его сборник «Пословицы».


[Закрыть]

 
Умолчать не премини
Про геройство,
Ибо людям это свойство
Не сродни.
 

Правда, я сообщаю их с дрожью неуверенности в голосе, но сила нашего кабальеро была столь велика, что ни в чем из содеянного им вы смело можете не сомневаться. Вам, конечно, известен Херонимо де Айанса[23]23
  Херонимо де Айанса – известный в Испании XVI в. силач родом из Наварры.


[Закрыть]
– испанский Геркулес, алебарда которого до сих пор хранится в прихожей дома маркиза де Приего в Монтилье. Острием этой алебарды он буквально все превращал в салат; недаром говорится в сонете на его смерть:[24]24
  …в сонете на его смерть… – Лопе де Вега цитирует здесь собственное стихотворение.


[Закрыть]

 
Не вздумай, смерть, с ним дерзкий бой затеять,
Иль алебардой, как салат, искрошит
Он и тебя с твоей косой.
 

В наши дни девятнадцатилетний Сото тащит на себе и на ходу останавливает повозку с грузом в четыре арробы; одна дама как-то сказала о нем:

 
Что только натворит он, возмужав!
 

В Валенсии, на празднествах, сопровождавших бракосочетание короля Филиппа Третьего (да хранит его господь!), я видел одного крестьянина, которого затем граф Лемос увез с собой в Неаполь; человек этот отличался необычайной силой: он поставил колонну какой-то старинной арки, привязал ее к своей спине с помощью пенькового каната и, напрягшись всем телом, приподнял эту колонну на три пальца. Я очень боюсь солгать, и, может быть, поэтому такая незначительная подробность заставила меня привести столько примеров. Заметьте, ваша милость, что сама природа любит иной раз проявлять таким образом свои возможности, хотя и делает это довольно редко. Ну, скажите, пожалуйста, не является ли прекрасная женщина большим чудом, нежели сильный мужчина? Ибо сильнейший может одолеть лишь одного мужчину, тогда как красота побеждает всех, кто на нее взирает. Обширный ум, охватывающий все тайны природы, спасает жизнь человека, находящегося в опасности, борется с болезнями, постигает высокие материи, дает правила наукам и законы государствам, – словом, делает все то, на что, неспособна простая человеческая сила. Вот почему Лукиан аллегорически изображает Геркулеса в левой руке держащим лук, а в правой – дубину и с канатом во рту, на котором он влечет взятых им в плен людей; этим Лукиан[25]25
  Лукиан – римский сатирик (II в. н. э.).


[Закрыть]
намекает на то, что Геркулес этих людей победил не силой и не оружием, а словом:

 
Оружье уступает тоге, ибо
Внять долгу красноречье принуждает
Грубейшие сердца.
 

Гусман Смелый беззаботно провел во Фландрии несколько лет, и, когда пришло время уезжать оттуда, один солдат, его приятель, рекомендовал ему своего пажа, по имени, Мендоса. Он был из тех, кого обычно называют фертами: плащ, украшенный лентами, широкополая шляпа, лихо заломленная и надетая набекрень, с бляхой и перьями, в меру болтливый, подвижный и скорый на ответ. Вышеназванный солдат отправлялся в Германию с письмами к герцогу Клевскому, стоявшему лагерем под Дюреном[26]26
  …под Дюреном… – Дюрен – город в Рейнской области. В 1543 г. он восстал против императора Карла V и был штурмом взят им.


[Закрыть]
– городом, прославившимся тем, что Карл Пятый подверг его обстрелу из сорока пушек, иначе говоря, получившему известность по причине постигшего его несчастья. Солдат этот не мог взять с собой в длинный, тяжелый путь через горы, поросшие лесом, между Рейном и Руром,[27]27
  …между Рейном и Руром… – Рур (Roer или Rur) – восточный приток Мааса (или Мезы). Не смешивать с Руром (Ruhr), восточным притоком Рейна, омывающим область Рур.


[Закрыть]
юного пажа, звавшегося Мендосой. В этих местах, богатых всякой живностью (там водятся даже дикие лошади), герцог развлекался роскошной охотой и наслаждался прохладой прелестных ручейков и плодами деревьев, столь обильными в этих местах. Паж не особенно горевал, расставаясь со своим прежним хозяином, потому ли, что он надеялся скоро его увидеть, или потому, что юноша рад был случаю перейти на службу к столь прославленному господину; надо полагать, что он и сам обладал столь же воинственным нравом. Дону Феликсу представился случай поехать на Мальту, где он рассчитывал быть посвященным в рыцари этого ордена. Он не хотел брать с собой Мендосу, но отделаться от пажа оказалось делом весьма нелегким, ибо тот со слезами упрашивал взять его с собой, подкрепляя мольбы свои тем, что, служа испанцу, он будто бы меньше испытывает тоску по родному дому. Дон Феликс успел уже привыкнуть к нему, так как паж, помимо прочих достоинств, обладал неплохим голосом и играл на гитаре. Они сели вместе с другими путниками на корабль, направлявшийся на Мальту через Ливийское море. Там судно попало в сильную бурю, и они несколько дней плавали по воле ветра и волн, ибо им не удалось пристать к Пеньону де Велес,[28]28
  …пристать к Пеньону де Велес… – Пеньон де Велес – в те времена военный пост на острове Марокко.


[Закрыть]
к которому отнесли их грозные валы. Впрочем, это были уже христианские земли, отвоеванные у мавров Гомеры доном Гарсией Толедским, которого Филипп Второй назначил начальником небольшой эскадры, предназначенной для подавления корсаров. Несмотря на старания моряков и путешественников, им помогавших, как это обычно бывает в минуту опасности, судно никак не смогло пристать к берегу – столь велика была ярость волн, разбивавшихся о прибрежные скалы и превращавшихся в пену. Моряки поэтому попытались укрыться за скалой Полифема, выдававшейся далеко в море. Ночью всем казалось, что они пойдут ко дну, – настолько ужасны были волны и ветер, достигшие наивысшей силы. Гром, дождь и молнии яростно обрушивались на судно, и плывущим временами казалось, что они проваливаются в бездну меж двух океанов, хотя в действительности было то, что происходит с двумя ядами, взаимно уничтожающими друг друга.

Наконец на рассвете они увидели небо и землю, а когда, рискуя жизнью, пристали к берегам Берберии, то были взяты в плен маврами и увезены в Тунис. Обращенные в рабство, дон Феликс и Мендоса быстро нашли себе хозяина. Дон Феликс попросил пажа не называть его настоящего имени, так как оно, без сомнения, было в этих краях известно, а потому плен его слишком затянулся бы или вообще никогда бы не кончился. Им посчастливилось, так как их купил некий еврей, по имени Давид, знавший кастильский язык и имевший в Испании родственников. Он неплохо обращался со своими новыми рабами, ибо надеялся таким образом получить за них более значительный выкуп, полагая, что, если они дадут о себе знать в Испанию, родные обязательно их выручат. Дон Феликс вел себя весьма осмотрительно и остерегался показывать свою силу, считая, что если он будет узнан, то либо за него назначат огромный выкуп, либо долго еще продержат в плену. У Давида была дочь, прекрасная, как солнце (вот уж нестерпимый испанизм, хотя он до крайности принят у наших рассказчиков! Судите сами: если бы девушка действительно была похожа на солнце, чьи глаза могли бы на нее смотреть? Ваша милость, без сомнения, знает, что сравниваемый предмет не должен быть вполне подобен тому, с чем его сопоставляют, и потому, конечно, принимает, как должное, выражения: «белая, как снег», «знатный, как король», «мудрее, чем Соломон», «поэт, более прекрасный, чем Гомер»). Скажем просто, что она была необычайно красива и весьма неглупа. Ее звали Сусанна, но только именем своим, а не скромностью она походила на библейскую Сусанну,[29]29
  …походила на библейскую Сусанну… – Согласно библейской легенде, Сусанна, добродетельная супруга одного купца, отвергла гнусные домогательства двух старцев, подсматривавших за ней во время купания, и в отместку была обвинена ими в прелюбодеянии.


[Закрыть]
ибо она сразу же остановила свой взор на… – Я уже слышу, как ваша милость хочет досказать: на доне Феликсе; но вот вы и ошиблись, потому что Мендосика[30]30
  Мендосика – уменьшительная форма имени Мендоса.


[Закрыть]
был красивее, и, услышав, как он вполголоса напевал в саду, она отдала ему свою душу. Таким-то образом госпожа стала рабой своего пленника, что, однако, нисколько не печалило дона Феликса, потому что эта любовь приносила им обоим некоторые выгоды: когда Давид уезжал по торговым делам в Триполи или Бизерту, они становились полновластными хозяевами дома. Сусанна обычно отправлялась со своими рабами в сад. Она не остерегалась дона Феликса, потому что пленники сказали ей, что они братья. Достав лютню, Сусанна попросила Мендосу спеть, и тот начал так:

 
Как наказана Филида!
Фабио она терзала,
А теперь к нему в деревню
С гор спустилась с пастухами.
 
 
Видя, как она любима,
И в былом презренье каясь,
Им она твердит, что силой
Вырвано у ней согласье.
 
 
Но в душе она довольна,
Хоть не хочет сразу сдаться,
Ибо ожиданье цену
Придает желаньям нашим.
 
 
Бегством Фабио ревнивый
От нее спастись пытался,
Но любовь – недуг, который
Превращает в яд лекарство.
 
 
О несчастный! То же средство,
Что других лечило часто,
Фабио не исцелило,
А, напротив, убивает.
 
 
Но Филида покорилась
И приходит на свиданье
С радостной душою, ибо
Тот, кто любит, мстить не станет.
 
 
Принаряжена пастушка,
Хоть нарядов ей не надо,
Ибо даже скорбь не в силах
Помешать ей быть прекрасной.
 
 
Пояс бархатный зеленый
Стан Филиды облегает.
Юбки в вязи позументов
Чуть приподняты руками.
 
 
Чтобы Фабио не понял.
Что он дорог ей, как раньше,
Ею не надет сегодня
Ни один его подарок.
 
 
Выбрав те, что он не видел,
Украшения и платья,
Хочет намекнуть пастушка,
Что играть с огнем опасно.
 
 
Лента алая с девизом
Косы ей перевивает:
Ведь всегда нужны уловки
Той, кто вызвать ревность жаждет.
 
 
Заменяет ей мантилью,
До очей ее скрывая
От нескромных взоров встречных,
Черный плащ, узором тканный.
 
 
Башмачки ее так узки
И так малы, что не знаешь,
Как в таком пространстве может
Столько прелести скрываться.
 
 
Вот пришла она в деревню,
К Фабио стучится храбро.
Как в горах высоких солнце,
Пастухи ее встречают.
 
 
Им она спешит ответить
Дружеским рукопожатьем;
Им, купаясь в море взглядов,
Жемчуга улыбок дарит.
 
 
Только Фабио увидел,
Что она вошла, как сразу
Радость дух его омыла.
Слезы взор его застлали.
 
 
И безмолвно просят оба
Не словами, а глазами:
У него она – прощенья,
Он у ней – любви и ласки.
 
 
Но, взглянув в лицо друг друга
На мгновенье и украдкой,
Взгляд они спешат потупить,
Словно их терзает зависть.
 
 
Наконец слова потоком
С уст коралловых сорвались,
И виновная немедля
Обвинительницей стала.
 
 
Фабио твердит Филида,
Что внушать любовь не вправе
Тот, чьи дерзостные речи
Малодушье прикрывают.
 
 
Фабио же, уязвленный,
Отвечает в оправданье,
Что любовью безнадежной
В нем убита вся отвага.
 

Наша Сусанна была чрезвычайно довольна искусством Мендосы и, когда он кончил петь этот романс, спросила дона Феликса, любит ли он музыку. Вместо него ответил Мендоса, заявив, что иногда они поют вместе. Сусанна захотела послушать их, и они исполнили такой диалог (один как бы спрашивал, а другой отвечал):


Страницы книги >> 1 2 3 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю


Рекомендации