Электронная библиотека » Мартина Моно » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Туча"


  • Текст добавлен: 28 октября 2013, 17:47


Автор книги: Мартина Моно


Жанр: Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц) [доступный отрывок для чтения: 1 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Мартина Моно
Туча

От издательства

Предлагаемая вниманию читателей повесть «Туча» – третье по счету произведение французской писательницы Мартины Моно. В первом романе «Малячерта», посвященном событиям второй мировой войны, автор рассказывает о борьбе итальянских партизан, во втором – «Виски королевы» – действуют представители правящих кругов Англии и Америки первых двух десятилетий нашего века.

«Туча» явилась откликом на самую актуальную проблему современности – угрозу атомной войны. На страницах повести развертывается глубокая человеческая трагедия. Жертвой испытаний водородной бомбы на этот раз оказалась дочь американского миллиардера, нефтяного короля, одного из непосредственных вдохновителей создания этого оружия массового уничтожения.

История Патриции Ван Ден Брандт по-настоящему волнует читателя, как волнует участь жителей Хиросимы и Нагасаки.

В наши дни, когда народы всех стран мира горячо приветствуют благородные усилия Советского Союза, направленные к прекращению испытаний ядерного оружия и к его полному запрещению, повесть Моно звучит особенно актуально.

I. Бал у Кэтрин

Вестибюль дома Ван Ден Брандтов уставлен высокими узкими зеркалами, отделенными друг от друга тонким медным кантом. У стен глубокие диваны, обитые желтым шелком. На невысоких тумбах белого мрамора с металлическим цоколем – дорогие цветы.

Сегодня бал, а уж Кэтрин Ван Ден Брандт умеет подготовить все как нужно. Ее супруг, Джозеф Ван Ден Брандт, верил, что самое лучшее – это всегда самое дорогое. Ему хотелось иметь все самое лучшее. Кэтрин всегда угадывала его желания, и бал устраивался для него, вернее, ради его сделок. Сегодня вечером он продаст много нефти, и жена по мере сил поможет ему.

Кэтрин стояла у входа в гостиную. Ее стройная фигура блестяще завершала ряд зеркал в конце вестибюля. Кэтрин была само совершенство, и она это знала. Она была достаточно умна, чтобы это будило ее тщеславие, и лишь испытывала глубокое удовлетворение.

Белое платье, бриллиантовое колье, никаких украшений в черных как уголь волосах, обрезанных очень коротко и почти не завитых, зеленые глаза ирландки, молчаливая улыбка ярко-красных губ, точно вспышка огня на фоне очень белых зубов. Восхитительные линии рук, прелесть роскошных плеч, высокая грудь, сапфир на пальце правой руки, – вот Кэтрин подняла ее, чтобы приветствовать своего друга, скульптора Бронсона. Сапфир блеснул голубым огнем, отразившимся во всех зеркалах.

Приглашенные прибывали. Бронсон знал, что жест Кэтрин был предназначен только для него, и ни для кого другого из этой толпы, что двигалась по вестибюлю, блистая драгоценностями на обнаженных плечах и шеях. Однако он даже не улыбнулся, едва подняв руку в ответ. Эта женщина, которую он любил, оставалась к нему равнодушной. Рана открывалась каждый раз, как только он встречался с Кэтрин.

Уже на пороге анфилады комнат, являвшейся гордостью архитектурного вкуса Ван Ден Брандтов, слышалась неистовая музыка оркестра. Гости танцевали. Некоторым это нравилось. Другие, как, впрочем, и Кэтрин, занимались своими делами. В углу, недалеко от маленькой портативной стойки, Джозеф говорил: «Я знаю один трюк…» Кэтрин улыбалась. Этот «трюк» означал, что в какой-то определенный момент, и безусловно в ближайший, деньги этого толстяка, слушавшего ее мужа, перейдут из его кармана в карман Ван Ден Брандта. Еще не было случая, чтобы операция протекала в обратном направлении. Доллары, доллары, доллары, доллары, доллары, доллары… Бронсон танцевал со своей женой Моникой – у нее была сверхъестественная красота статуи.

Вереница автомобилей около дома становилась все длиннее. Было очень тихо. Калифорния великолепна в середине марта. С Тихого океана, который был совсем рядом, доносился легкий ветерок. В саду уже уединялись пары. На террасе можно было услышать прерывистый шепот, приглушенный смех, вызванный неубедительным ответом, шелест вечерних платьев.

Кэтрин стоически играла свою роль хозяйки, хотя ей и было скучно играть эту роль в одиночестве. «Если бы Софи была здесь! Или хотя бы Патриция. Нет, лучше Софи», – Кэтрин думала сегодня о своей старшей дочери без неприязни, хотя обычно она ее раздражала.

Софи было 22 года. Кроме черных волос, она от матери ничего не унаследовала. Во всем остальном она походила на Ван Ден Брандтов – характерное для них плотное сложение, крупные глаза и самоуверенность. Бог создал нефть, следовательно, бог велик и заслуживает поклонения, но Ван Ден Брандты делают нефтяной бизнес, поэтому они так же близки богу, как Магомет аллаху.

Софи никогда не смеялась слишком громко, ела устрицы вилкой и дружила только с нужными людьми. И, что самое ужасное, – все это делалось не по расчету, а было у нее в крови. Замуж она вышла за какого-то дурня, по имени Гарри Бромфилд, единственного сына банкира Бромфилда, специализировавшегося на дальневосточных делах. Софи жила теперь в Токио, где ее муж управлял японским отделением банка.

«Она меня утомляет, – думает Кэтрин, – хотя она находчива и всегда знает, что следует, например, сказать жене доктора, про которую все, кроме ничего не подозревающего мужа, знают, что она является любовницей сенатора». В светских отношениях Кэтрин видела одну лишь скуку.

Патриция не имела с Софи ничего общего. Она была необыкновенно хороша и упряма как осел, ирландка до мозга костей. Два месяца назад ей исполнилось 18 лет. На этом балу она ничем не помогла бы матери. Она безумно веселилась бы, смеялась, флиртовала и танцевала до сумасшествия. Она бы немного выпила, не слишком, конечно, а ровно столько, чтобы стать зажигательной. Водопад рыжих волос, в которых ни один гребень не держался больше пяти минут, глаза, похожие на материнские, – жизнь била в ней ключом. Патриция любила одеваться в белое и ненавидела драгоценности.

– Отдай их все Софи, мама, она будет так рада!

– Скорее сдохну! – говорила Кэтрин.

– О матушка, вы позволяете себе выражения, не подобающие настоящей даме.

Она так хорошо подражала манерам и голосу Софи, что обе смеялись до слез, опрокидываясь на подушки дивана.

– У Софи есть прекрасные качества, – говорила Кэтрин, стараясь быть беспристрастной.

– О, масса… – вздыхала Патриция.

И снова их объединял неудержимый смех.

Сегодня Софи была бы очень эффектна. Но Патриция, подобная солнечному лучу, оставалась вне сравнения.

– Кэтрин, этот вальс?…

Перед ней склонился Бронсон. Бедный Бронсон – гениальный, но неспособный понравиться. Он взял в жены Монику, как покупают прекрасный мрамор, чтобы им полюбоваться. Теперь она, конечно, ему наскучила. Впрочем, все женщины, кроме Кэтрин, ему надоели.

Пока он вел ее в круг танцующих, Кэтрин встретилась взглядом с Джозефом. Он улыбнулся ей и сделал чуть заметный знак глазами. Они хорошо понимали друг друга. Джозеф находил ее красивой и представительной. Она подарила ему двух детей и, с интересом занимаясь ими, старалась не делать глупостей. Она ценила его твердость. Он был надежный, милый, немного мешковатый, но вполне здравомыслящий, и это ей нравилось. Ни тот, ни другая не были сентиментальны. Каждый по-своему, они были даже немного грубоваты. Джозеф в делах, Кэтрин в своих отношениях с такими людьми, как, например, Бронсон. В этом Патриция была дочерью, достойной своих родителей. Софи охотно проливала слезы, устремив глаза в небо. Ее умиляли беспомощные котята. Патриция была прямолинейна, как черная стрела на листе белой бумаги.

Отец Джозефа был жадным и напыщенным – сущий дьявол в облике человека. Он мнил себя первым после бога и то при условии, что бог будет придерживаться его точки зрения. Можно было подумать, что он был связан прямым телефоном с небом, откуда и получал твердое одобрение своих поступков. Ко всеобщему облегчению, он умер. Его жена отдала все его внушительные доходы на содержание каких-то вдохновенных голодных евангелистов и на многочисленные благотворительные затеи по защите молодых девиц. Ей помогала сестра Джозефа, печальная незамужняя женщина, притом девственница. Кэтрин радовалась за род человеческий в связи с тем, что не нашлось мужчины, который захотел бы жениться на ее золовке.

Джозеф был сносен только потому, что он бесконечно мало походил на Ван Ден Брандтов. У него была славная солдатская твердость. Видно, одна из бабушек согрешила когда-то, – впрочем, Кэтрин не вдавалась в эти подробности.

– Над чем вы смеетесь? – спросил Бронсон. Помимо его желания, в вопросе чувствовался вызов. Ему всегда казалось, что Кэтрин смеется над ним. Сегодня это было особенно жестоко. У него не было иной возможности обнимать эту женщину, кроме как в танце. А она смеется!

– Я вспомнила свекровь, – сказала Кэтрин.

– Ваша свекровь вовсе не смешная.

– Да, она мрачная. Мой отец утверждает, что, если бы в молодости ему пришлось остаться с ней на необитаемом острове, он, может быть, набрался бы храбрости лет через десять, сказать ей: «Здравствуйте, мадам, как вы себя чувствуете?» А она, безусловно, ответила бы ему: «Я не та, за которую вы меня принимаете». – Она тихо рассмеялась, на этот раз с оттенком умиления.

Старый доктор Том О'Хеллоран не пожелал сегодня покинуть свою заваленную картинами и книгами комнату и спуститься в залы.

– Ненавижу балы, – объяснил он дочери. – Нельзя курить трубку, ходить в халате, к тому же надо танцевать с толстыми дамами.

По мнению доктора Тома, это служило прекрасным определением балов.

– Что такое для вас бал, Бронсон? – спросила Кэтрин.

– Как и все остальное – рай, когда вы рядом, и ничто, когда вас нет.

Это и делало Бронсона таким утомительным. Он, который создавал такие величественные формы в скульптуре, чей гений был живым и дерзким, оставался невероятно плоским. «Твой замороженный влюбленный», – называла его Патриция, или еще: «бедный тип». Патриция никогда не испытывала чувства жалости, но всегда была предельно искренна. Она говорила то, что думала, делала то, что говорила, и никогда не сожалела об этом. На мгновение Кэтрин страстно захотелось, чтобы Патриция была здесь. Сквозь открытые окна первый утренний ветер освежал, подобно лимонной корочке. Ветрено было и на Японских островах. Патриция была далеко отсюда, где-то в Тихом океане, в том самом, что плескался здесь, почти под окнами. В этот океан Патрицию уносила яхта, которую Джозеф и Кэтрин подарили дочери ко дню восемнадцатилетия, – блестящее чудо из навощенного дерева и начищенной до блеска меди. Который час может быть сейчас на широте Японии – если она Действительно где-то существует?…

– Где может быть сейчас «Мэри-Анна»?

Меня восхищает, – пожаловался Бронсон, – ваша способность в моем присутствии всегда думать о чем-нибудь постороннем.

– Вполне естественно, что я беспокоюсь за Патрицию.

– Патриция похожа на вас. Она ужасная грубиянка, которая всегда находит выход из всех положений.

– Патриция очень хорошая, – сказала Кэтрин.

Они продолжали танцевать молча. Праздник понемногу достигал своего апогея. Оркестр не умолкал ни на минуту. «Если бы среди кружащихся с запрокинутыми головами девиц была бы хоть одна для меня», – мечтал саксофон. Он недурен, этот саксофон, и хорошо знает свое ремесло. Дочерей миллиардеров соблазнить нелегко.

«Но кто знает, – думал он с тайной надеждой, – кто знает…»

– Это жизненно важный вопрос для Соединенных Штатов, – послышался голос Джозефа.

Кэтрин улыбнулась про себя: первая стадия пройдена. Брандт говорит уже о патриотических чувствах. Судя по беспокойному выражению глаз собеседника, успех Брандта почти обеспечен.

Блестевший на камине миниатюрный платиновый кран-деррик своими строгими линиями резко подчеркивал хрупкость орхидей.

– Подарок моих служащих, – говорил Брандт. – Не орхидеи, конечно, а кран.

Пятидесятилетие Джозефа! Какой праздник был для всех служащих! Очаровательная миссис Ван Ден Брандт в простом платье из серой фланели с красными гвоздиками на груди обнимала молоденькую, оробевшую девушку. Это происходило в приемном зале фирмы «Ван Ден Брандт корпорэйшн». Там собрались служащие центрального управления. Все пили, смеялись. Когда Джозефу преподносили этот кран из платины, Кэтрин почувствовала себя счастливой. Джозеф, должно быть, так популярен среди своих подчиненных! Генеральный директор это очень хорошо выразил в своей маленькой речи. Кэтрин увидела, как люди в этот момент заулыбались. Улыбки были несколько сдержанные, как всегда в минуты волнения.

– Прекрасный день, – говорил директор.

«Прекрасный день», – думала Кэтрин.

И молчание служащих, конечно, должно было означать: «Прекрасный день!»

Под переходившим с одного лица на другое любезным взглядом директора служащие широко улыбались.

– Почему она назвала свою яхту «Мэри-Анна»? – спросил Бронсон.

– Это имя моей матери.

– Но она ее никогда не знала!

– Вы никогда не думали, что Патриция может иметь сердце? – спросила Кэтрин с большой нежностью.

Когда доктор Том узнал о решении своей внучки, вначале он никак не реагировал. Потом страшно сморкался, проворчал несколько туманных фраз, а на другой день Патриция получила кольцо с большим опалом. При нем была визитная карточка, совершенно официальная: «От доктора Томаса О'Хеллоран мисс Патриции Ван Ден Брандт, потому что она не такая негодяйка, как кажется».

Мэри-Анна умерла через год после рождения Кэтрин, но тоска у доктора Тома все не проходила.

– У Патриции – сердце? – усомнился Бронсон.

Как раз в этот момент проплыла Моника, танцуя с сыном губернатора, который держал ее как раз на таком расстоянии от себя, какое предписывается доброй нравственностью.

– О Моника! – сказала Кэтрин. Жена Бронсона опустила ресницы, удаляясь под ритм медленного фокстрота, подобно большой рыбе, скользящей вниз по замедленному на середине течению реки. Признаки живого существа не рассеивали впечатления о том, что она изваяна из мрамора. У Моники была неподвижная красота сказочно-древних городов, которую открывает порой в глубине вод мелькнувший луч солнца – часть стены, колонну храма, пустой взгляд статуи – отсутствующий мир… Случалось, правда, что в этих глазах порой вспыхивало пламя. Долго это никогда не продолжалось. И кто мог угадать мысли Моники?

– Это безумие – делать такой подарок девочке в ее возрасте, – проворчал Бронсон.

– Не вмешивайтесь не в свои дела, – услышал он в ответ.

Купить яхту было поручено Софи и этому простофиле Бромфилду. Патриция уже два месяца, с самого Нового года, находилась в Токио у своей сестры. Кэтрин заметила, впрочем не слишком убедительно, что занятия Патриции от этого пострадают. Тогда Брандт с неоспоримой логикой поинтересовался, что, собственно, изучает Патриция. Поразмыслив, Кэтрин призналась, что об этом ей ничего не известно.

– Очень важно знать другие страны, – скромно сказала Патриция, надевшая по этому случаю маленький белый школьный воротничок.

– Она права, – произнес Брандт.

Кэтрин промолчала – знак согласия. Но спустя четверть часа, в более интимной обстановке, она внушительно дала понять дочери, что ей противно, когда ее принимают за дуру. Так Миллс-колледж в Оклэнде потерял ученицу сомнительного прилежания, и красивая рыжая мисс с блестящими от любопытства глазами отправилась созерцать маленький народ, живущий на островах.

Деррик из платины в день пятидесятилетия Джозефа, яхта в день рождения Патриции – жизнь текла нормально, хотя и своеобразно.

Кэтрин оставила Бронсона. Теперь она танцевала с неврастеничным молодым человеком, который вследствие сложной комбинации наследств представлял много, много стали. Затем она танцевала с «железными рудниками» и снова со «сталью».

Бронсон закурил папиросу. Песенка, которую исполнял оркестр, вызывала в памяти прошлое. Оно встает перед глазами, будто букет искусственных цветов, когда думаешь, что все уже кончено. А на деле оказывается совсем не так.

Террасу украшали львы из золота. Они отвратительно сверкали и походили на китайских болонок. Бронсон вспоминал. То было лет пять тому назад.

– Нужно, чтобы все блестело, – говорил Брандт, – и чтобы было изысканно, в стиле Версаля или в этом духе.

– Версаль не блестит, – отвечал Бронсон.

– Пф! Все эти французы – нищие.

Он, Ван Ден Брандт, не был нищим и хотел, чтобы об этом знали все. Это понятно Бронсону? Тому ничего не оставалось, как выполнить желание Брандта. Он сделал львов из золота.

– Вот это вещь, – отметил Брандт с удовлетворением, – что ты на это скажешь, Кэтти?

Кэтрин осторожно улыбнулась.

– Это очень оригинально. Это, безусловно, самые необыкновенные львы, которых я видела в моей жизни.

Бронсон бросил на нее взгляд, полный муки. Она еще раз очень мило улыбнулась и, в то время как Брандт в экстазе вертелся вокруг своих львов, прошептала:

– Надеюсь, это не самое лучшее, что вы создали, не правда ли?

Бронсон почувствовал, что он возвращается к жизни.

– Слишком много золота, – сказал он кратко.

– Слишком! – согласилась Кэтрин.

Подошел Брандт, бросив на них омраченный взгляд.

– Следовало заказать слонов, они более декоративны.

– Во всяком случае, более внушительны, – сказала Кэтрин.

– В Версале есть слоны? – спросил Брандт.

– Масса, – ответил Бронсон.

Так все и началось. Странно, что какие-то две-три ноты смогли в одно мгновение вызвать воспоминания. В то утро Кэтрин была одета в белый джемпер с короткими пышными рукавами; в руке она держала первый тюльпан. Красный тюльпан, как у червонной дамы. Юдифь, полная гнева и наслаждений. Не Рашель Карро, не Аржина Трефля, не Палла Пика. Именно Червонная Юдифь, причиняющая горе и обожаемая всеми.

Ни на миг не смог он ее забыть. Ни разу за эти пять лет она не сделала ни намека на то, что любит его. И так будет продолжаться вечно. Сегодня, в своем длинном белом платье, она была прежней – такой же, как тогда, в маленькой гостиной, когда она сказала ему, что этого никогда не произойдет.

– Прощайте, дорогой Бронсон.

Но бывает так много оттенков этого слова… На самом деле ей не очень хотелось, чтобы он уходил. Ведь так мало людей, с которыми можно быть совершенно откровенной. Он остался, зная заранее, что ничего не произойдет, и решил попытать счастье с Моникой – этой пустой статуей.

Издалека дом Ван Ден Брандтов с широко раскрытыми окнами, должно быть, походил на фонарик. По всей лестнице, что вела из сада к морю, раздавался смех. Наступил час конфетти и бумажных колпаков. Брандт в костюме мушкетера гарцевал по галерее перед веселящейся толпой, которая расхватывала колпаки клоунов и волшебников и ковбойские шляпы. Моника легким движением фокусника вытащила из своей перчатки газовый шарф, но раскрыть секрет этого трюка не захотела. Оркестр играл так, как будто от этого зависела вся жизнь музыкантов.

– Губернатор, виски, – сказала Кэтрин, – я ведь знаю, что вы не прочь.

Губернатор любит виски, а вместе с ним и весь штат Калифорния пребывает в состоянии легкого опьянения.

– Выпьем за нашу сделку, – сказал Брандт.

Его «трюк» и «высшие интересы Соединенных Штатов» сделали свое дело. Нужный человек был покорен. Настоящее французское шампанское скрепило соглашение.

Кэтрин, у которой немного кружилась голова, выслушивала комплименты гостей. Она уже подумывала о том, что им пора расходиться. Нужно было пить шампанское, а желания у нее не было. В такой момент, думала она, Софи, жена Бромфилда, подала бы фруктовый сок. Это было бы кстати. Хотя самоуверенность Софи иногда и раздражала ее. На борт яхты Патриции она, конечно, заставила погрузить больше ящиков с райскими яблочками, чем с виски. Было бы крайне неприятно, если бы Патриция много пила. Она была полна такой нетронутой чистоты, что тяжесть опьянения казалась несовместимой с ее свежестью. Посреди океана Патриция была на своем месте… Патриция, непостоянная и поразительная, как морская пена и соленый воздух, Патриция – море и ветер – совсем не была создана для подобных балов, где накрашенные женщины тускнеют так быстро, где пудра сыплется с блестящих носов и влажных рук.

– Чин-чин, – говорит Кэтрин.

Брандт подал Кэтрин бокал. Она выпила. Несмотря на духоту и жару, она была так же прекрасна и безупречна, как и в начале бала. В открытые окна была видна светлая полоса, которая все больше и больше захватывала небо. Начинался день. Электрический свет становился бледным.

– Последний танец, Кэтрин, бал кончается… – сказал Бронсон.

Очень далеко, где-то в глубине дома, за бесчисленными драпировками зазвонил телефон. Телефон в пять часов утра – вещь довольно необычная. Но его почти никто не услышал. Оркестр вопил о мексиканских страстях.

– О да! – говорил Брандт, совершенно размякший, – у меня две дочери…

– Вы нагоняете тоску, Бронсон, – говорила Кэтрин. – Я не люблю старые истории.

Саксофон вкладывал всю свою разочарованную душу в «Те quiero Bcrolinda»,[1]1
  Я люблю тебя, Беролинда (исп.).


[Закрыть]
– романс о том, как горько еще раз убедиться, что дочери королей не выходят замуж за пастухов.

– Телефон! – услышала Моника.

Это были ее первые слова на балу. Весь вечер она танцевала в манере, свойственной ей одной, – без малейшего движения корпусом, и только длинные ноги ее двигались в такт музыке. Лишь к концу бала из ее белокурых волос, высоко собранных на затылке, выпала прядка, вернее, один локон, это напомнило о том, что и она – простая смертная. Она смотрела на Кэтрин с улыбкой. Не потому ли, что телефонный звонок в пять часов утра редко приносит радость? Значит, можно было предполагать, что Монике свойственно злорадство. Она продолжала танцевать с сыном губернатора, и, когда мимолетная улыбка исчезла, ничего уже нельзя было прочесть в ее широко открытых глазах.

На фоне зеркал, подобно маленькой испуганной крысе, появилась Сюзи, горничная Кэтрин. Она хорошо понимала, что ее появление нарушает гармонию лиц и туалетов. Эти зеркала были созданы не для того, чтобы отражать белые передники и черные платья. Было уже утро. Вдалеке прозвучали заводские гудки, старые «форды» и довоенные «шевроле», автобусы и пешеходы двигались к заводам. Близился час, когда приходящие служанки спешили в дома богатых хозяек, чтобы навести там порядок. Но здесь, в резиденции Ван Ден Брандтов, все еще жили вчерашним днем.«Те quiero. Те quiero», – не веря себе, повторял оркестр. Сюзи понимала, что должна передать важное сообщение. Ей всегда казалось, что то, что происходило с ее хозяевами, должно быть более трагично, чем могущее произойти с нею самой. У нее был брат, который погиб в шахте. Мать горько плакала. Матери всегда плачут – и никто не находит в этом ничего удивительного. Для Сюзи это тоже было большим горем. Брат был на год старше ее и иногда, пока она еще не служила, водил ее на танцы. Странно, там звучала та же музыка, но все было по-другому. «Те quiero» – что это значит? И почему несчастья многих людей считаются чем-то нормальным? Проходя мимо зеркал, она украдкой осматривала себя. Ведь это спешащий, осторожный черный микроб!

– Золото, мой милый, – говорил Брандт, – золото в слитках…

– Я пойду на вашу выставку, – говорила Кэтрин, – вы знаете, что это меня ни к чему не обязывает.

– Я уверена, что звонил телефон, – повторила Моника.

– Мадам, звонят из Японии, – сказала Сюзи. Черное платье, наконец, добралось до белого. Воцарилась тишина. Саксофон Застыл с открытым ртом. Прощай, «Те quiero›. Гости по инерции продолжали двигаться, будто кривляясь, – музыки уже не было. В другом конце комнаты Брандт поднимает бокал. За что он пьет? За нефть?

– Кто вызывает? – спрашивает Кэтрин. Она оставила Бронсона – его уже не существовало.

– Это мадам Софи, – говорит Сюзи. Она гордится такими хозяевами, которым звонят из Японии, хотя это стоит массу денег.

В доме три аппарата. Один около постели, другой у входа, третий в библиотеке на бюро. Кэтрин выбрала последний. Библиотека Брандта очень внушительна. Полный Шекспир и компания. Если хочешь взять книгу, вытаскиваешь сразу пятнадцать. Фирма из Сан-Франциско обставляла библиотеку не книгами, а метрами заполненных полок. Позади лорда Байрона находился прелестный миниатюрный буфет.

– Алло!

– Алло, мама? – будто сквозь ватные стены доносится голос Софи.

– Да, говорит Кэтрин, что случилось?

Но Софи никогда не забывает, что она благовоспитанная женщина.

– Ты здорова, мама?

Кэтрин почти плачет от раздражения.

– Да! Софи, что случилось?

– А папа и дедушка тоже?

– Да! Софи, если можешь, не будь идиоткой! Что случилось?

Пауза. Софи, наверное, обижена или, скорее, раздосадована.

– Послушай, мама, странная история. Я прошу тебя приехать.

– В Токио?

– Да.

– Зачем?

Как только наступает пауза, где-то слышно какое-то неприятное жужжание. А у Софи бесконечные паузы.

– Зачем? – кричит Кэтрин.

– Послушай, мама, не волнуйся…

– О-ох! – почти застонала Кэтрин.

Это не входило в принятые Софи правила хорошего тона.

– Если ты будешь нервничать… – говорит она тоном, который не смягчался даже расстоянием.

Свободной рукой Кэтрин нажимает на фигурку корсара. В открывшемся шкафчике с напитками Кэтрин хватает бутылку виски. Если бы изысканная миссис Бромфилд была здесь, она с удовольствием разбила бы эту бутылку о ее голову. И когда-нибудь она это обязательно сделает. Или обдаст ее содовой из сифона. Эта заманчивая перспектива приводит ее в равновесие. А пока она отпивает виски.

– Я не нервничаю.

– Прошу тебя, не волнуйся…

– Софи, не выматывай из меня душу. Я очень спокойна. Но я требую, чтобы ты мне сказала сейчас же…

Софи задерживает дыхание. Через тысячи километров Кэтрин слышит легкое щелканье и вздох.

– Послушай, мама… Патриция… Она больна, и я не могу понять, что с ней.

– Как, ты не знаешь, что с ней?

– Нет. Во всяком случае, я не знаю, как тебе это сказать.

Кэтрин замерла. Что подразумевает эта святоша Софи?

– Какая-нибудь история с мальчиком?

– О мама! – Софи возмущена. – Как ты можешь говорить такие вещи!

– Такие вещи случаются.

Между матерью и дочерью воцаряется молчание. Но тревога Софи слишком естественна, чтобы подчиниться наигранному гневу.

– Мама, я боюсь.

– Закончили? – спрашивает телефонистка.

– Нет! – кричит Кэтрин. В ответ она слышит «Нет!» Софи. Но телефонистка не слышит. Щелчок. Разговор между Токио и Ван Ден Брандтами прерван.

Внимание! Это не конец книги.

Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!

Страницы книги >> 1
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю


Рекомендации