112 000 произведений, 32 000 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 1

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 6 января 2017, 14:11


Автор книги: Петр Динец


Жанр: Попаданцы, Фантастика


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Петр Иосифович Динец
«Царствуй на славу!» Освободитель из будущего

© Динец П., 2017

© ООО «Издательство «Яуза», 2017

© ООО «Издательство «Эксмо», 2017

* * *

Книга первая
Цесаревич

Глава 1

Я закрыл книгу и устало прикрыл глаза. Уже полночь, а завтра на работу. «Опять с утра буду как зомби», – подумал я. Есть у меня маленький фетиш: когда остается несколько страниц до конца книги, я обязательно должен их закончить, даже если, как сейчас, чувствую себя убитым после рабочего дня и знаю, что завтра с утра никакой кофе не поможет.

А что делать, если ты любишь читать? С детства глотаешь книги, и привычка читать для тебя так же естественна, как для некоторых привычка курить. Так что, заканчивая одну книгу, я автоматически начинал другую, а иногда почитывал несколько параллельно.

С утра действительно пришлось тяжело.

– По кофе? – спросил Сашок.

– Угу, – угрюмо ответил я, – без молока и много.

– Баба? – ехидно спросил он.

– Если бы, – ответил я, – так, нездоровое увлечение литературой.

– Понятно, – протянул он, но тему не продолжил. Мы с Сашкой – типичные рабочие приятели. С утра кофе вместе, в полдень обед, тоже вместе или в компании еще нескольких коллег. В пятницу пиво после работы. Вообще-то, ритуал распития пива предложил наш начальник в целях сплочения коллектива, но традиция не прижилась, и упавшее знамя подобрали мы с коллегой.

Вне работы мы не общались. Читать он не любил. Так что наши разговоры сводились к small talks, сериалам, коих мой приятель смотрел немерено, и Сашкиным же похождениям: реальным и мнимым. Мне нравились его оптимизм и жизнелюбие. Сам я относился к жизни более основательно, да и большинство моих друзей можно было смело причислить к «серьезным молодым людям». Поэтому мне импонировали беззаботные люди, даже если у нас не всегда было много общего.

Несмотря на недосып, день прошел на удивление быстро. На работе продолжался очередной аврал, и за бесконечными встречами да отчетностями день пролетел незаметно. Усталость свалилась на меня, как только я покинул офис. Спускаясь в лифте, я почувствовал опустошенность: как надувной шарик, из которого весь воздух выкачали. Прямо-таки рабочий отходняк.

Домой я добирался, как обычно, на подземке и в час пик, в набитом под завязку вагоне, так что за поручни можно было не держаться. Болтаясь в переполненном вагоне, я вспомнил о прочитанной давеча книге – биографии Николая Первого. Спорная личность. Одни считают его деспотом, другие – рыцарем самодержавия. Так получилось, что про Николаево царствие большинству известно по его началу и концу. То есть по восстанию декабристов и Крымской войне. Мало кто слышал про Русско-персидскую и Русско-турецкую (очередные) войны, про спасение Турции в борьбе против Али-паши, про подавление Польского и Венгерского восстаний. Об этом в основном знают специалисты или те, кто специально интересуется.

Многим Николаева эпоха видится как период застоя между царствованием Александра Первого с его драматичной борьбой с Наполеоном, и царствованием Александра Второго – царя-освободителя, погибшего от рук террористов. Я же думал о другом: имел ли Николай свободу выбора? Были ли его решения ошибочными или это послезнание потомков, и даже императоры не имеют свободы воли и скованы обстоятельствами?

Придя домой и наскоро поужинав дежурной яичницей с бутербродом, я засел за интернет. Прочитав книгу, люблю проверить информацию из других источников. Из любопытства и объективности ради. За что мне нравится Википедия, так это за ссылки. Начав читать одну статью, я перескакивал на другую, что давало более полную картину эпохи, начиная политическими раскладами и кончая технологиями.

Про Крымскую войну и ее героев – Нахимова и Корнилова я читал, будучи еще школьником. Гораздо меньше мне было известно про николаевских генералов: Паскевича, Ермолова и Дибича. Вот и захотел восполнить пробелы. Зависнув в интернете, я заснул только после полуночи, причем быстро, как будто свет в голове выключили. Если бы я знал, как пригодится мне любая крупица информации о времени Николая I, то всю ночь глаз не сомкнул бы, запоминая все, что смогу. Но что пользы в послезнании.

Проснулся я с удивительно ясной головой и без будильника. Без будильника, потому что кто-то тряс меня за плечо. Этот кто-то оказался седовласым старичком с большими и мохнатыми бакенбардами.

– Ваше высочество, – просительно сказал он, – вставайте, у вас классы вскорости, а вы еще не умывшимся.

Сначала мне показалось, что это розыгрыш, но быстро отогнал эту мысль. Во-первых, ни у кого не было ключей от моей квартиры, да и друзья у меня серьезные – такие не разыгрывают. А во-вторых, я знал этого старичка, да и обстановка комнаты выглядела знакомой.

Глава 2

Прошел уже месяц с тех пор, как я попал в прошлое. Мне же казалось, что прошла целая жизнь. То, что я переместился в ноябрь 1812 года, в тело Николая Павловича – будущего императора Николая I, я узнал в первый же день. Разбудивший меня Андрей Осипович, мой камердинер, помог умыться и сопроводил в классную комнату, где меня уже дожидались младший брат Михаил и Андрей Карлович Шторх – наш учитель политэкономии. Идея проводить урок политэкономии 16– и 14-летним подросткам в восемь утра была явно бредовой, плюс наш с Михаилом учитель делал это сухо и педантично, читая нам по своей печатной французской книжке, ничем не разнообразя этой монотонии.

Как оказалось, мое сознание наложилось на память реципиента, что очень мне помогло. Так как я помнил события и людей из жизни настоящего Николая и только поэтому не спалился. Узнавание людей и событий, с ними связанных, приходило само собой. Как будто кто-то подсказывал из-за плеча. Но все это происходило у меня в голове совершенно безотчетно. Странно, но я почему-то поверил в то, что произошло, практически моментально, и меня охватил ужас. Не ужас стать разоблаченным, а ужас одиночества. Мои родные и друзья, вся моя прежняя жизнь в один миг, без предупреждения, оказались в прошлом, то есть в будущем. Мир в одночасье изменился. Ведь уровень технологий значительно определяет бытие, а я переместился на двести лет в прошлое, в мир без интернета, телевизора, телефона, да и вообще, без многого того, что составляет нашу жизнь в XXI веке, и потому я чувствовал себя как ребенок, так как многому мне предстояло учиться заново. Например, привыкнув к клавиатуре и практически отвыкнув писать рукой, я должен был научиться писать пером без помарок. Вместо автомобиля пришлось осваивать езду верхом. И хотя тело реципиента помнило все эти навыки и исполняло их автоматически, у меня существовал диссонанс между моторикой и личными привычками. Со временем он сгладился, но первые месяцы это было довольно мучительно.

Я не знал, вернусь ли когда-нибудь в свое время, и поэтому, предполагая худший сценарий, решил максимально сжиться с этой эпохой и сделать мое пребывание здесь насколько возможно комфортабельным. Благо положение Великого князя, брата императора, весьма этому способствовало. Я не вынашивал далекоидущих планов по преобразованию страны, ведь я являлся простым человеком из будущего, который еще не чувствовал внутренней связи со временем, в котором очутился. А посему я решил пока не загадывать наперед, дабы не наломать дров. Послезнание давало мне некоторое преимущество, но не всегда знания, почерпнутые из книг, отражают действительность. Увы, но теория и практика – это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Первые дни я провел в каком-то оцепении, действуя на автомате, благо мне помогали память реципиента и интенсивность наших с Михаилом занятий. Общаться с семьей мне приходилось только за обедом и по вечерам. Так как, по-видимому, настоящий Николай был довольно рассеян и не испытывал особой тяги к учебе, моя молчаливость не выглядела чересчур подозрительной. Мой младший брат пытался было узнать, что со мной, но я сослался на усталость и беспокойство. Поскольку шла война с Наполеоном и все с тревогой воспринимали опасность, грозившую отечеству, это объяснение показалось Михаилу убедительным.

Несмотря на то что я попал в этот мир в разгар войны с Наполеоном, той, которая Первая Отечественная, события, происходившие на фронте, проходили мимо нас. Самого понятия «фронт» еще не существовало, все же масштаб был не тот. Хотя люди гибли тысячами и за победу над Бонапартом пришлось заплатить жизнями трехсот тысяч солдат и мирных жителей. Но в Гатчине, где я очутился, война казалась чем-то далеким. Конечно, в воздухе витало напряжение. Люди жадно ожидали новостей из армии и возле приезжих офицеров всегда толпились, спеша узнать новости. Но в этой атмосфере мы продолжали ежедневные занятия под ретивым генеральским оком Ламздорфа – нашего с Михаилом воспитателя. Это был типичный солдафон, деспотичный и ограниченный. Поставленный нам в воспитатели еще Павлом I, моим (то есть Николая) отцом, он оставался таковым и при брате моем, Александре. Матери моей, Марии Федоровне, которая жила с нами в Гатчине, почему-то импонировал этот деспотичный стиль воспитания – может, сказались ее прусские корни. Правда, по мере взросления мы стали все больше времени проводить с другими педагогами, которые преподавали нам право, экономику, математику, физику и военные науки: стратегию, тактику и инженерное дело.

Здесь я хочу сделать отступление и сказать пару слов о моей родне. Мария Федоровна была довольно деспотичной мамашей. Она беззастенчиво лезла в политику и пыталась влиять на решения сына – императора Александра. Будучи осведомлена о заговоре против своего мужа, Павла I, она и Александр фактически санкционировали его убийство, не предприняв ничего, чтобы его предотвратить. Неизвестно, было ли в их силах повлиять на заговорщиков – уж очень сильно не любили Павла при дворе, но они не очень-то и пытались. Правда, убиенный своим вздорным характером и сумасбродством, так сказать, не оставил себе шансов. Конечно, деньги и подстрекательство англичан легли на благодатную почву, но и без них у Павла имелось достаточно врагов. Он стоял на пути у больших денег, а это, как известно, чревато.

Мой брат Александр, став императором, стал также и главой семьи, заменив младшим, Николаю и Михаилу, отца. Будучи занят государственными делами и армией во время непрерывных Наполеоновских войн, он редко навещал нас. Поэтому так сложилось, что единственным близким мне человеком в семье стал Михаил.

Александр был человеком скрытным и непостоянным. Он увлекался то масонством, то православием, то приветствовал либеральные идеи, то проводил консервативную политику. Позже, когда я узнал его получше, мне думалось, что он разуверился в либеральных идеях и возможности их реализации в тогдашней российской действительности. Впрочем, по-настоящему Александра не знал никто: он всегда старательно скрывал свои чувства. По окончании войны он казался усталым и разочарованным. Но не буду забегать вперед.

Глава 3

В этот ясный и морозный день звуки разносились далеко по округе. Густая и нестройная толпа скопилась на берегу реки с непривычным для французского уха названием – Berezina, но лишь немногие из них смогли пробиться к двум понтонным мостам, построенным через реку. Сверху, где располагался полк Огюста Клермона, толпа походила на ручей, набирающий силу, который вот-вот прорвет плотину. Несмотря на огромное скопище людей, заполнивших все пространство до горизонта, было довольно тихо. Отчетливо слышались ругательства и окрики солдат, охранявших переправу, да визг пил и стук топоров саперов, которые по грудь в воде, среди редких льдин неустанно чинили расшатавшиеся опоры мостов.

Полк Огюста расположился на одной из возвышенностей, юго-восточнее переправы, с задачей прикрывать мост в случае появления русских. Он, как и остальные однополчане, понимал, что шансов выжить у них почти нет, потому что гвардия и все, кто в состоянии держать ружье, сейчас переходят через мосты. В случае появления русских они могли надеяться только на себя и на те куцые батареи, что успели переправить на противоположный берег.

Солдаты поредевшего полка группками расположились вокруг нескольких костров, пытаясь хоть немного согреться и попить горячей болтанки из муки с отрубями. Счастливчики, которым удалось раздобыть немного конины, жарили мясо прямо на углях. Фузилеры и гренадеры Великой армии ныне представляли собой печальное зрелище. Больше всего бросались в глаза обмотки на ногах. Сапоги у всех за время долгого отступления давно поистрепались, и дабы не обморозить ноги, солдаты обматывали остатки сапог шерстяными платками или просто обрезками ткани – кто что смог раздобыть в разграбленных во время летнего наступления русских деревнях. Остальная экипировка тоже имела явно неармейское происхождение. Большинство сидели одетые в крестьянские овчины, которые были по достоинству оценены отступавшими французами после того, как ударили первые морозы. Некоторые даже умудрились раздобыть настоящие меховые шубы. Черт с ней, что дамская, зато не замерзнешь. И вообще, шуточки по поводу одежки быстро прекратились, как только солдаты начали замерзать. Те, кто смеялся и брезговал, первыми остались лежать в сугробах вдоль Смоленской дороги.

– Чертов мороз, – сказал сидевший рядом капрал Удэ. Он был матерый вояка, этот Удэ, прошедший не одну кампанию. А теперь, вместо бравого капрала-великана на Огюста смотрел осунувшийся и оборванный нищий, со слезящимися от холода глазами и красным шелушащимся носом. Не то чтобы такой холод нельзя пережить. Но за месяц бесконечных переходов, без крыши на ночлег и со скудеющим рационом, когда дождь льет за шкирку, а ночью мягкий снег так обманчиво покоен, и закаленный ветеран может дать дуба. Первыми начали падать лошади, а за ними и люди. Их нынешний полк собрали с бору по сосенке, из поредевших дивизий Великой армии, но с Удэ Огюст был знаком c начала кампании, когда они оба служили под командованием маршала Виктора.

На реплику Удэ Огюст ничего не ответил.

– Эй, Жан-Пьер, как твой суп, закипел уже? – спросил Удэ кашеварившего фузилера.

– Скоро, – ответил тот, – сейчас отрубей досыплю, и можно приступать.

– Это хорошо, – ответил Удэ, – а то у меня с утра все нутро промерзло. Эх, сейчас бы этой русской водки, а, Огюст? – спросил он. – Помнишь, как тогда, в Москве?

– Еще бы, – фыркнул тот, – ты тогда так надрался, что полковник приказал оставить тебя на три дня в карцере «для протрезвления».

– Да, славная была попойка, – мечтательно произнес Удэ. – Если бы не пожар, так я действительно просидел бы там эти три дня, а так уже назавтра выпустили, – сказал он и засмеялся сиплым, простуженным смехом.

– Водку ему, – ворчливо отозвался кашеваривший Жан-Пьер. – Ты бы лучше конины где-нибудь раздобыл, а то этого кусочка даже младенцу маловато будет, а нас здесь десяток.

– Я вот подожду, пока ты сдохнешь, и, пожалуй, тебя попробую, – оскалился Удэ. – Вон почитай уже месяц, как нормально не ели, а ты все так же упитан. – Он опять засмеялся своим лающим смехом.

Сидевшие вокруг костра заржали удачной, по их мнению, шутке. Смертью солдата не удивить, а после этого похода смерть иногда и вовсе была избавлением.

– Все, хватит зубоскалить, – строго сказал Жан-Пьер. – Варево уже закипело, так что налетайте, пока не остыло. – Сидящие вокруг костра солдаты зашевелились, подставляя кружки и миски под черпак, которым ловко орудовал кашевар. У них еще оставалось немного сухарей и галеты, которыми они разнообразили этот скудный рацион. Когда котелок опустел, Удэ облизнул свою ложку и спросил:

– Помнишь Мишеля, того усатого, который был с нами при Смоленске?

– Еще бы, – ответил Огюст. – Этот прохвост до сих пор должен мне двадцать франков.

– Ну, ты их еще долго не увидишь, – ухмыльнулся капрал, – его перевели в корпус Нея и после ранения отправили на родину.

– Наверное, теперь он по Парижу прогуливается, а мы здесь мерзнем, – пробурчал Огюст. – А откуда ты о нем узнал?

– Недавно на привале разговорился с одним гренадером. Вспоминали общих товарищей. Он мне и рассказал о Мишеле – они сражались вместе под Красным, где Мишеля ранили. Впрочем, может, это и к лучшему, а то замерз бы где-нибудь по дороге. – Удэ закончил рассказ и спросил: – А что говорит капитан?

Огюст пожал плечами и ответил:

– Нам приказано оставаться здесь, пока все не пройдут.

Удэ нахмурился.

– Половина и так здесь останется, – сказал он, указывая вниз на толпу, скопившуюся у моста. Он был прав. Люди сидели у редких костров, пытаясь хоть как-то согреться. Многие приваливались к телегам или к своим товарищам, стараясь обмануть холод. Апатия, предвестница смерти, витала в воздухе. Вдруг издалека раздались звуки выстрелов.

– Началось, – мрачно заметил капрал. Он выхватил свое ружье из пирамиды и побежал в колонну, которая строилась вокруг капитана Ожерона. Судя по отдаленному гулу, это были казаки или регулярная конница, а их лучше встречать в каре. В рассыпном строю против них много не навоюешь.

Люди внизу зашевелились, раздались крики, плач. Вскорости появились несколько всадников, которые подскакали к палатке полковника. Оказалось, что передовые части русских, из армии адмирала Чичагова, находятся в двух милях от переправы. На подходе к мостам началось столпотворение. Все пришло в движение; охранявшие переправу солдаты и кирасиры с трудом сдерживали этот натиск. Началась давка.

Гул копыт нарастал. На соседнем пригорке показалась линия всадников: их оголенные клинки поблескивали на тусклом зимнем солнце. Огюст оглянулся назад, в сторону ставшей столь далекой переправы, и последнее, что он увидел перед боем, был слегка припорошенный снегом возок императора, пересекающий мост на запад. А гул копыт все нарастал.

Глава 4

Рождество 1812 года я отмечал в Петербурге. Столица гудела рождественскими балами. Настроение у всех было приподнятое. Бонапарт покинул Россию: на глазах у изумленной Европы непобедимый доселе полководец фактически бежал, а его армия не существовала более.

Двадцать пятого декабря Александр издал манифест об окончании Отечественной войны. В манифесте предписывалось ежегодно, на Рождество, отмечать День Победы[1]1
   Реальный факт. День Победы отмечался в Российской империи до 1917 года.


[Закрыть]
. Прочитав манифест, я поразился, так как это очень походило на столь знакомый День Победы – 9 мая, который тоже праздновался в честь окончания Отечественной войны. И вообще, очень многое из происходящих событий напоминало мне о другой Отечественной войне – войне с немцами. В обоих случаях Россия воевала с завоевателем, покорившим большую часть Европы, и в каждом случае сначала никто не сомневался в поражении России, ибо захватчики доходили до Москвы. Но, как и сто тридцать лет спустя, страна выстояла, попросту поглотив орды завоевателей. Кстати, единственным европейским союзником в обеих войнах являлась Англия. И наконец, и сейчас, и в моем будущем русская армия, наученная кровавым опытом, превратилась в грозную силу и жандарма Европы.

Под Рождество я впервые увидел старших братьев. Александр, будучи занят военными делами, к нам не наведывался и, указывая на тревожные времена, настаивал, чтобы мы оставались в Гатчине. Впрочем, это было к лучшему. Месяц, проведенный в этом мире, не прошел для меня даром. Несмотря на память реципиента, мое поведение могло выдать меня. Не так уж это и легко 32-летнему мужику попасть в тело шестнадцатилетнего подростка царских кровей и вести себя естественно. Добавьте двести лет разницы во времени и понятиях, и вы поймете, что это практически невозможно. Даже если я помнил, с кем разговариваю, не знал, что и как говорить. А жесты? Ведь разница в характере и темпераменте влияла на мою жестикуляцию. Да и к телу реципиента еще требовалось привыкнуть. Разный возраст, рост, мускулы лица, звук голоса. Пришлось взвешивать каждое слово, делать физические упражнения и гримасничать, чтобы привыкнуть к новой оболочке. Мне очень помогло общее состояние тревоги и напряжения. Окружающие стали более рассеянны, что позволяло ссылаться на обстоятельства или уводить разговор на новости из армии.

На этой веренице торжеств я успел познакомиться со всеми мало-мальски значимыми сановниками империи. После первой беседы напряжение спало и все пошло как по маслу. Разговоры сводились к нескольким стандартным темам: о победе русского оружия, о мудрости моего брата, не желавшего вести переговоры с Наполеоном, и о прекрасном бале, на котором мы сейчас находимся. Более старые из придворных позволяли себе сказать, насколько я вырос и возмужал. Поэтому, поднаторев в светских беседах на первом балу, на остальных я чувствовал себя увереннее, сводя беседу к знакомым штампам.

Для придворных я был лишь подростком, одним из Великих князей, но не наследником престола, коим считался Константин, а посему никакой величины для них не представлял, и от меня никто не ожидал откровений на военные или политические темы. Разговоры со мной вели в основном из вежливости, стараясь поскорее переместиться к более значимым персонам, в первую очередь к моему старшему брату. Все это было мне на руку, ибо позволяло воочию познакомиться со всеми значимыми фигурами в империи, не подставляясь.

Из сверстников на балах присутствовало множество княжеских и графских фамилий. С ними мне было неинтересно, так как настоящий я был взрослым дядей и переживания подростков меня особенно не волновали. Большинство моих сверстников более интересовались противоположным полом или военной службой, что вполне понятно, ибо балы зачастую служили трамплином для социального или карьерного роста. На них у молодых людей имелась отличная возможность присмотреть себе невесту и быть представленным сильным мира сего. Да и родители их не сидели на месте, всячески пытаясь продвинуть свое чадо.

Первого января 1813 года в Петербурге служили молебен по случаю избавления России от иноплеменного нашествия. Перед тем как отправиться в Казанский собор, Анна – моя сестра вручила мне выигранный рубль. В сентябре, когда пала Москва и когда казалось, что война проиграна, я, то есть Николай, поспорил, заявив, что до начала 1813 года в России не останется ни одного неприятеля. И вот теперь она вручила мне выигранную монетку.

– Помнишь? – улыбнулась она.

– Помню, – я тоже улыбнулся и бережно спрятал монетку за галстук.

Битва при Березине являлась окончательным разгромом Великой армии. Французы потеряли около тридцати тысяч убитыми, ранеными и пленными. И хотя, как оказалось впоследствии, на других направлениях французы и их союзники пострадали меньше и часть из них избежала плена, тем не менее, из 600-тысячной армии Наполеона назад вернулось порядка семидесяти тысяч деморализованных солдат. Это сразу изменило европейский пасьянс. Стало ясно, что недавние союзники повернутся против Наполеона и по весне война разгорится с новой силой.

На военном совете приняли решение присоединиться к коалиции против Наполеона и послать для этого войска в Европу. Кутузов категорически возражал против сего плана. Он считал, что русская армия свою задачу выполнила, а посему нечего впутываться в европейские расклады и проливать русскую кровь. Как показали дальнейшие события, он был прав. Но Александр настоял на нашем участии. Что повлияло на его решение – союзнические обязательства, страх перед новым усилением Бонапарта, личные счеты с Наполеоном или антифранцузская позиция Марии Федоровны – я не знал, но по весне, как только земля подсохла, русская армия, подтянув резервы, выступила в Заграничный поход.

Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю

Рекомендации