151 500 произведений, 34 900 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 1

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 30 января 2017, 16:20


Автор книги: Юлия Крён


Жанр: Исторические приключения, Приключения


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Юлия Крён
Гуннора. Возлюбленная викинга

Рун не должен резать тот, кто в них не смыслит.

Сага об Эгиле[1]1
  Цитата из «Саги об Эгиле» дана в переводе А. И. Корсуна по изданию: Исландские саги. Спб.: Нева, 1999. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)


[Закрыть]

© Bastei Lübbe AG, Köln, 2013

© DepositРhotos.com / zoomteam, обложка, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2015

* * *

Руны


Вступление

С IX века викинги с территории современной Дании и Норвегии начали набеги на север Западно-Франкского королевства. Чтобы остановить их нападения, в 911 году король франков выделил предводителю викингов Роллону земли в низовье реки Сены. Впоследствии эти территории стали называть «землями северян» или «землями норманнов». Так возникло название «Нормандия». Роллон выполнил условие, поставленное ему королем для передачи земли в лен, – он принес королю клятву вассальной верности и принял христианство.

Невзирая на свое крещение, Роллон до конца жизни так и не отказался от языческой религии северян, но уже его сын и наследник, герцог Нормандии Вильгельм I Длинный Меч, стал правоверным христианином и полностью принял культуру франков. Он начал строить монастыри, а не разрушать их, как его предки. В 941 году новым герцогом Нормандии становится его сын, Ричард I Бесстрашный. Он следует примеру отца.

Но его соседи, знать Западно-Франкского королевства и отдельные бароны, лишь формально принимают Ричарда как равного себе. Слишком уж велико недоверие к потомку грубых северян. Слишком уж велико их желание завладеть этими землями…

Фекан

996 год

Агнессе было скучно ждать смерти. Раньше она иначе представляла себе то, что происходит с человеком перед тем, как он умрет. Девочка ожидала чего-то жуткого, страшного, она думала, что ее будет трясти от ужаса, ведь перед смертью человеку являлись демоны, стремившиеся похитить бессмертную душу. А потом должны были прийти ангелы Господа и вступить с демонами в бой за спасение души. Она ждала, но не было ни теней, ни таинственного шепота бестелесных существ, ни шороха крыльев, – нет, не было ничего мистического и потустороннего, только дым, разъедавший ей горло. И равнодушные лица.

Весь двор собрался у смертного одра герцога Нормандии: его приближенные, местная знать, клир и, конечно, его семья: супруга, многочисленные дети и внуки.

Они казались такими серьезными. Может быть, им тоже было скучно, как и Агнессе, может быть, они тоже были разочарованы смертью. Похоже, они надеялись, что эта мучительная борьба за жизнь не продлится долго. То ли смерть была слишком слаба, то ли герцог силен, но борьба не прекращалась.

Неделю назад герцог потерял сознание во время своего визита в Байе. Он приехал туда, чтобы лично проследить за строительными работами – вот уже несколько лет на месте руин римской цитадели возводился дворец. Но не успел он полюбоваться высокими стенами и представить себе будущую жизнь в этом замке, как ноги у него подкосились и герцог повалился на землю без чувств. По крайней мере так утверждал его брат, Рауль д’Иври. Вскоре герцог пришел в себя, но с тех пор его преследовали страшные боли в конечностях и мучительная мигрень.

Состояние герцога ухудшилось, и в Фекан его, страстного любителя верховой езды, пришлось везти в повозке. Герцог так плохо себя чувствовал, что даже не противился этому позору. Теперь его занимали не только мысли о предстоящей смерти, но и судьба его земель. Он попрощался с близкими, объявил, что наследником трона должен стать его старший сын, а затем начал молиться. Сейчас его губы уже не шевелились, но мужчина еще дышал.

Агнесса подавила вздох. Она поняла, почему язычники-северяне, когда-то основавшие это герцогство, а потом принявшие крещение, считали смерть в своей постели худшим из проклятий. Смерть же на поле боя была благословением, она не только дарила славу, но и настигала свою жертву молниеносно.

Может быть, и самому герцогу сейчас скучно? И он поприветствует апостола Петра у райских врат не улыбкой, а зевком?

По крайней мере выражение его лица было столь же равнодушным, как и у всех присутствующих… Впрочем, нет, не у всех.

Агнесса вдруг обратила внимание на то, что двое монахов у смертного одра явно чем-то взволнованы, и дело вовсе не в состоянии герцога. Первого монаха звали брат Уэн, он славился в замке не только необычайной тучностью, но и красивым почерком, благодаря которому ему уже много лет поручали оформлять все документы при дворе. Второго звали брат Реми. Он приехал всего несколько дней назад, но его имя знал весь двор в Фекане. Брат Реми так гордился своим аббатством Мон-Сан-Мишель, что рассказывал о нем каждому встречному, не задумываясь над тем, интересно ли это собеседнику.

Похоже, брат Уэн и брат Реми были знакомы. Они переглянулись, кивнули друг другу, и брат Уэн поспешно отошел от постели умирающего и направился в коридор. Брат Реми, с подозрением оглянувшись, последовал за ним.

Сердце Агнессы забилось чаще. Стараясь двигаться как можно тише, она вышла из комнаты. Остальные не заметили, что с монахами что-то не так, а если бы и заметили, то не стали бы этим интересоваться. Но в Агнессе проснулось любопытство: что же заставило этих двух братьев покинуть свой пост?

Возможно, причина тому была банальна и монахи просто решили сходить в уборную или перекусить. По крайней мере брат Уэн неспроста был настолько толстым, все знали, что ему не чужд грех чревоугодия. Но, может быть, этим двоим нужно обсудить что-то важное? Как бы то ни было, это интереснее, чем смотреть на умирающего герцога.

Агнесса тихонько последовала за двумя монахами. Они остановились в конце коридора и взволнованно перешептывались. Девочка не могла разобрать, что они говорят, но когда она подкралась поближе, ей удалось расслышать отдельные слова.

– Что делать… давняя тайна… один из моих собратьев… поведал мне перед смертью, что… непредвиденные последствия…

Агнесса спряталась за колонной и глубоко вздохнула. Свинцовая усталость отступила, сейчас девчушка была столь же напряжена, как и оба монаха.

– Я уже много лет живу здесь, при дворе, – говорил тем временем толстый брат Уэн. Его двойной подбородок подрагивал. – Но за все время я ничего не слышал об этих записях.

– Ну конечно! – Брат Реми, похоже, уже терял терпение.

У него были острый подбородок и крючковатый нос, из-за чего монах напоминал хищную птицу.

– Если бы весь мир знал об этом, то какая же это тайна? Но я уверен, что герцогиня хранит записи где-то здесь!

Уэн покачал головой, его подбородок вновь затрясся.

– С ее стороны было бы глупо оставлять записи здесь, раз ты говоришь, что они настолько опасны.

Брат Реми хмыкнул в ответ.

– Может, она и умная женщина, но она все-таки женщина, а все мы знаем, что Господь даровал им больше чувств и меньше рассудка, чем нам, мужчинам. Да, она умеет управлять двором, носит роскошные платья, искусно подбирая к ним украшения, но это не означает, что герцогиня разбирается в политической ситуации и сумеет предвидеть дальнейшее развитие событий. – В его голосе слышалось презрение.

Невзирая на порочащие герцогиню слова, брат Уэн ничего не возразил.

– А что теперь? – спросил он.

– Ну… – протянул брат Реми. – Ты же знаешь, где находятся покои герцогини. Лучшей возможности пробраться туда, найти записи и забрать их себе не предвидится. Не думаю, что в ближайшие часы она отойдет от постели супруга.

Брат Уэн весь трясся от восторга, на его лице читалось злорадство. Агнесса почувствовала, как в ней разгорается гнев.

– Герцогиня – гордая женщина, – пробормотал Уэн. – Она считает себя выше всех остальных. Мнит себя непобедимой. Но если то, что ты говоришь, правда…

– Это правда, поверь мне!

– Ну, если она действительно хранит эту тайну, а мы ее раскроем и у нас будут доказательства того, что это не клевета, а святая истина, то этим мы не только разрушим ее репутацию. От этих записей зависит судьба всей Нормандии!

Мужчины рассмеялись, и их смех напомнил Агнессе блеяние коз. Но то, что их развеселило, заставило девочку содрогнуться от страха. Много часов она ожидала хоть каких-то чувств, ожидала, что эта давящая пустота внутри нее исчезнет, но душевное потрясение вызвала вовсе не смерть герцога, а осознание того, что она услышала то, чего никогда не должна была узнать.

– Так и есть! – с триумфом в голосе провозгласил брат Реми.

«О господи!» – подумала потрясенная Агнесса. Что за тайну хранила герцогиня Нормандии, женщина, прощавшаяся в соседней комнате со своим супругом? И чем ей навредят два монаха, если действительно раскроют этот секрет?

Глава 1

962 год

Свет был настолько тусклым, что Гуннора едва могла разобрать отдельные письмена. Она благоговейно провела по рунам кончиками пальцев, словно пытаясь запечатлеть их в своем сознании. Эти руны вырезала ее мать, Гунгильда. Посидев немного, Гуннора взяла у матери нож и деревянную табличку и сама вырезала несколько рун.

– Теперь я уже знаю все знаки! – гордо заявила она.

Раньше было всего шестнадцать рун, затем добавилось еще восемь. Кроме того, существовали еще тайные руны, известные лишь немногим избранным. Одна была похожа на волка; если ее вырезать на могиле, то умерший навсегда будет проклят. В рунах была сокрыта великая сила, и мать не забывала напоминать Гунноре об этом.

– Каждая руна – это символ, и у этого символа есть свое имя, дающее понять, в чем состоит ее сила. Каждая руна позволяет творить добро, а если начертать ее иначе – то зло. Ты не должна забывать об этом!

Голос матери звучал все тише, но пальцы лишь сильнее сжимались на плече Гунноры. Послышался грохот – в трюме упал какой-то ящик. В первые дни путешествия Гуннору сильно укачивало, но сейчас она уже привыкла и к беспокойному морю, и к непривычным звукам – скрипу дерева, шуму волн.

Кивнув, она продолжила вырезать руны.

– Да, я знаю, – сказала она. – Вот эта руна, восьмая, называется «вуньо», то есть «успех и понимание». Нарисованная наоборот, она означает беды, отчуждение, одержимость. А вот десятая руна, «наутиз», она означает нужду. Эта руна придает нам сил, чтобы мы могли смириться с судьбой и посмотреть своим страхам в глаза. Но если эта руна оборачивается проклятием, она приносит горе, утраты, нищету.

Девушке хотелось еще чертить руны и говорить с матерью, но Гунгильда забрала у нее нож.

– На сегодня достаточно, – решила она. – Ты делаешь успехи, Гуннора, и с рвением относишься к своему занятию. В свои семнадцать лет ты больше знаешь о рунах, чем многие старухи.

В голосе женщины слышалась не только гордость, но и грусть, и она погладила дочь по голове, точно хотела не похвалить ее, а утешить.

– Но ты же сама говорила, что это очень важно! – воскликнула Гуннора. – В конце концов, неизвестно, знают ли люди на нашей новой родине о силе рун.

Девушка не могла сдержать презрения. Думая о будущем новом доме, она всегда сомневалась, сможет ли полюбить эту страну и доверять ее жителям. Отец решил, что в Нормандии их ждет лучшее будущее, а отцу нельзя перечить, но Гуннора заметила, с каким недовольством мать покинула свой дом в Датском королевстве, с какой неохотой она села на корабль.

– Само слово «руна», – продолжила Гуннора, – означает тайну, а я хочу знать все тайны, так же, как и ты. Я хочу обладать этой силой!

Да, руны давали силу. Некоторые люди видели в них и пользу в повседневной жизни: купцы, скреплявшие рунами договоры о поставке товаров; путешественники, писавшие домой письма; крестьяне, царапавшие рунами свои имена на плугах, чтобы все знали, кому их орудия принадлежат; воины, чертившие их на своих мечах и щитах как знаки отличия. Но только те, кто владел рунной магией, могли воспользоваться этими письменами для того, чтобы предсказывать будущее, насылать несчастья или привлекать удачу, чтить память мертвых или проклинать, заботиться о здоровье скота и богатом урожае, исцелять – но также вызывать непогоду, напускать на плоды гниль и накликивать смерть.

И вновь мать погладила Гуннору по голове.

– Я горжусь тем, что моя дочь столь прилежна и любознательна, – прошептала она. – Но ты не должна забывать о том, что за использование силы рун тебе придется платить.

Корабль вновь заскрипел.

– Как платить?

Гунгильда помедлила. Она не знала, готова ли дочь услышать ответ на этот вопрос.

– Я рассказывала тебе, какой бог больше всех знает о рунах и рунной магии.

– Óдин.

– Но откуда он получил это знание?

Гуннора покачала головой.

– Один искал мудрость. Чтобы испить из источника Мимира и обрести дар предвидения, он пожертвовал своим правым глазом. А чтобы постичь силу рун, он девять дней и ночей провисел вниз головой, прибив себя к стволу древа Иггдрасиль. Каждый может научиться использовать эту силу, но каждый должен что-то отдать за это.

«Девять дней, – подумала Гуннора. – Девять дней он провисел вниз головой, прибитый к дереву…»

– А я? – спросила она. – Что я должна буду отдать?

– То ведомо только Одину.

Шум в трюме стал громче, корабль заскрипел протяжно и натужно, в этом звуке слышалась тревога, как и в голосе Гунгильды. Гуннора посмотрела на мать и, невзирая на полумрак, заметила страх на ее лице. Боялась ли Гунгильда рун, которые могли принести как вред, так и пользу, или непредсказуемых богов, забавлявшихся людскими мучениями? Или будущего на новой родине, ради которого она оставила привычный мир?

Гуннора вздрогнула, когда снаружи донесся чей-то крик. Но ее мать, казалось, перестала тревожиться. На губах Гунгильды заиграла улыбка.

– Судя по всему, впереди показалась земля!

Потом Гуннора часто задавалась вопросом, ощутила ли она смятение уже в тот миг, когда вышла из тесной комнатенки в трюме, посмотрела на поблескивающую в лучах солнца воду и разглядела на горизонте полоску земли. Или тогда, когда она услышала историю о жертве Одина? Или же мрачные предчувствия охватили ее чуть позже? Как бы то ни было, эти предчувствия были единственным, что подготовило ее к тому, чему еще суждено было случиться.

Охваченная ностальгией и сомнениями, девушка смотрела на побережье, на полоску земли между небом и морем, на песок и скалы. То был знак того, что жизнь на родине подошла к концу и начиналась новая жизнь – тут, в Нормандии.

Морской ветер дул ей в лицо, и Гуннора на мгновение закрыла глаза, наслаждаясь солоноватым ароматом и предвкушением свободы. Мать всегда учила ее в закрытых помещениях: в доме в Датском королевстве, в трюме корабля, и ради знаний девушка готова была отказаться от солнечного света. Но сейчас она радовалась теплу, усматривая в нем доброе предзнаменование. Свет солнца отгонял озноб и сомнения. Гуннора часто зябла – как дома, так и тут, на этом корабле, где нельзя было развести костер, а сырость проникала во все щели.

Такие корабли, как этот, назывались кноррами. Отец говорил, что в отличие от узких и маневренных снеккаров, кнорры предназначались для перевозки товаров: железной руды и стеатита. Пассажирам приходилось тесниться среди ящиков с грузом, мирясь с подстерегавшей их опасностью: в любой момент один из ящиков мог упасть и придавить кого-нибудь.

«Следующей ночью я уже буду спать в новом доме», – подумала Гуннора. Девушка разволновалась.

Ее отец тоже проявлял нетерпение.

– Когда мы причалим?

Мужчина, которому принадлежал этот корабль, обычно помалкивал. Такой же неразговорчивостью отличалась и его команда – шесть человек, возивших товары из Датского королевства в Нормандию и обратно. Теперь же капитан не без гордости сообщил отцу Гунноры, что его кнорр «Морской лось» совершил путешествие быстрее, чем ожидалось.

– Когда солнце будет в зените, мы сойдем на сушу, – провозгласил он.

Младшие сестры Гунноры посмеивались над странным названием корабля и за время поездки обследовали тут все, что только можно, но сегодня их, похоже, не интересовали ни трепетавшие на ветру паруса, ни длинные весла, с громким плеском погружавшиеся в воду. Все их внимание было приковано к суше на горизонте.

– А правда, что луга в Нормандии поросли цветами? А в полях гнутся колосья? – спросила Сейнфреда.

Девушка была на год младше Гунноры, она казалась хрупкой, а кожа у нее была такой белой, что видны были темные вены. В отличие от сестры, у Сейнфреды были светлые волосы, а ступни у нее были настолько крохотными, что казалось, девушка не устоит на земле и ее сдует даже порыв ветра.

– Там тоже бывает холодно и временами бушует непогода, но это случается не так часто, как у нас, – ответил ее отец Вальрам.

Вивею, вторую сестру Гунноры, цветы и колосья не интересовали.

– А я смогу раздобыть в Нормандии такую же красивую цепочку, как у мамы?

Восьмилетняя девочка обожала украшения и могла часами любоваться цепочкой Гунгильды. Иногда Вальрам дарил дочери жемчуг, но у него не хватало денег на целое ожерелье. Сестра Гунгильды делала изящные украшения, нагревая в печи обсидиан и разноцветные камни и придавая им железным прутом разные диковинные формы.

– Когда у нас появится собственная земля и мы соберем богатый урожай, я куплю тебе цепочку, – улыбнулся ее отец.

– Но только когда ты подрастешь немного, – строго добавила Гунгильда.

Вивея хотела возразить, но тут вмешалась четырехлетняя Дювелина. Она прижалась к отцу и попросила:

– Расскажи мне о Нормандии!

Девочку не волновало, чаще ли в этой стране случаются солнечные дни и есть ли тут богатые украшения, ей хотелось знать, живут ли здесь, как и в Дании, драконы, эльфы и гномы, а также другие волшебные существа, истории о которых она могла слушать беспрерывно. Отец не только рассказывал ей о сказочных созданиях, но и вырезал фигурки из дерева. Сейчас Дювелина сжимала в руках деревянного волка. Когда Гуннора была маленькой, ее тоже восхищали миниатюрные копии кораблей, оружия, животных и загадочных существ из мира легенд и сказаний, но с годами все ее внимание переключилось на руны.

Солнечные лучи золотили волны. Корабль плыл уже медленнее, матросы спустили паруса. Мачту, поддерживавшую рею, матросы укрепили вантами и штагами из тюленьей кожи. Финнгейр, капитан, с гордостью сообщил, что такие мачты бывают не на каждом корабле.

Дювелина была вне себя от восторга, когда матросы сняли резную драконью голову с носа судна. На море она должна была отгонять злых духов, но на суше ее нужно было прятать, чтобы не наводить ужас на местных жителей, как людей, так и волшебных существ. Гуннора знала, что духи местности могут навредить людям, а вот Дювелина не боялась ни духов, ни гномов, ни эльфов. Для нее весь мир был сплошным развлечением, и все ее радовало. Сейчас она с любопытством смотрела на «солнечный камень» рядом с гномоном – при помощи этих приборов моряки определяли направление, в котором должен двигаться корабль. Впрочем, сейчас в этом не было нужды.

Пока что на суше не было видно ни цветов, ни колосьев, только песок, камни, да несколько деревьев, казавшихся убогими и хилыми по сравнению с огромными дубами и буками в лесах Дании. Гуннора скучала по запахам дубового бора, хотя и пыталась убедить себя, что и тут есть леса, а в Дании встречаются столь же неприглядные пейзажи, пустоши и болота.

– Вот увидишь, здесь все будет лучше, – шепнула ей мать.

Кого она хотела утешить, дочь или саму себя?

Гуннора кивнула, но не улыбнулась. Жизнь без трескучих морозов. Жизнь без голода. Жизнь… без родины.

Вальрам прищелкнул языком.

– Что, малышка, опять тоскуешь по дому? – Он посмотрел на старшую дочь. – Иногда нужно мужество, чтобы остаться, иногда – чтобы уйти. А нашему народу отваги не занимать.

– Я знаю, – выпалила Гуннора.

Кроме историй о гномах и эльфах отец часто рассказывал о ютах, уплывших в Британию на крохотных суденышках, намного меньше, чем этот кнорр. Многие утонули, но это не остановило других.

Девушка заставила себя улыбнуться.

– Я радуюсь новой жизни в Нормандии.

– А я рада, что тут у нас будет вдосталь еды, – сказала Сейнфреда.

– А я рада, что у меня будет цепочка! – воскликнула Вивея.

– А ты вырежешь мне лошадку? – пропищала Дювелина.

Гунгильда часто говорила, что ее дочери не похожи друг на друга. Да, прослеживалось сходство в чертах их лиц, но у Сейнфреды были светлые волосы, у Гунноры – черные, у Дювелины – рыжие, а у Вивеи – каштановые. «Мы точно разные стороны света. И я – Север, темная, как леса и море, лишенные яркого солнечного света. Я Север, потому что с севера пришло к нам знание о рунах. Знание, которое мне предстоит сохранить».

– Ну конечно, я вырежу тебе лошадку! – улыбнулся Вальрам.

В его голосе слышалась такая радость, что тоска Гунноры о родине немного развеялась. Тревога отступила, мрачные предчувствия рассеялись.

Ничто не предвещало беды.

Ничто не подготовило ее к тому, что должно было случиться.

Вскоре они добрались до суши, но пришлось еще потерпеть, прежде чем они смогли ступить на землю после стольких дней, проведенных в море. Вначале следовало определить глубину, осторожно подвести корабль к кромке берега, спустить сходни из дерева и веревок, утяжеленные камнями. Из сходен торчали колышки, которыми они крепились к носу кнорра.

Затем нужно было дождаться, пока мужчины снесут на берег груз.

Гуннора забралась на сходни и, взяв Вивею за руку, неуверенно сделала пару шагов. Хотя дерево казалось прочным, девушке почудилось, будто она чувствует биение волн. Солоноватый запах моря, говоривший о просторе, свободе и солнце, сменился гнилостным. Тут волны не пенились, но Гуннора все равно не видела своего отражения в воде. Словно это было не море, а болотная трясина.

Сейнфреда протянула сестре руку.

– Удивительно, да?

Гуннора кивнула. Она никак не могла отделаться от чувства страха: ей все казалось, что она оступится на шатких сходнях и упадет в зеленоватую воду. Тут она точно не выплывет, пойдет ко дну, утонет!

Но девушка не споткнулась, она добралась до песчаного берега Нормандии. Теперь ее пугала уже не вода, а гомон.

Их корабль был не единственным, приплывшим сюда. Второе судно как раз разгружали. Среди людей, прибывших в Нормандию, оказались не только датчане, но и шведы. Когда-то они перебирались в Ютландию, надеясь найти там плодородную землю, а когда эти надежды развеялись, началась волна переселений в Нормандию. Новоприбывшие с любопытством оглядывались, и Гуннора последовала их примеру. Вокруг были только камни, песок и желтая трава. Шведы возбужденно переговаривались.

Семью Вальрама это не смущало – пока что все сосредоточились на том, чтобы доставить с корабля на сушу ценный груз, двух их лошадей.

Как и большинство приплывших с ними шведов, Вальрам был коннозаводчиком. Кони из Дании считались лучшими – как скакуны, на которых воины отправлялись в бой, так и приземистые лошадки, в мирное время перевозившие грузы. Но сейчас эти две лошади казались запуганными. Поднявшись на борт корабля в Аггерсборге, Вальрам уложил их на бок и связал, с тех пор кони не вставали. Наверное, сейчас они еще больше боялись оступиться, чем Гуннора. Лошади ринулись к суше, и Гунгильда подхватила на руки Дювелину, чтобы малышка не попала под копыта. Животные заржали, и Вальрам с облегчением рассмеялся. Это был последний раз, когда Гуннора слышала смех своего отца, последний раз удивлялась наречию шведов, в последний раз смотрела на лошадей, не думая о крови. Едва сойдя на песчаный берег, кони остановились, встали на дыбы и тряхнули гривами. Только теперь Гуннора увидела, что их так напугало. Издалека приближались всадники – всадники с оружием, – и они неслись прямо на берег.

– Кто это? – спросила она.

Девушка попыталась разглядеть их, но ее слепил солнечный свет.

– Не знаю…

Ей показалось или голос Гунгильды дрогнул?

Как бы то ни было, женщина поспешно передала ей младшую дочь.

– Ждите здесь! – приказала она.

Вальрам попытался успокоить лошадей, и, хотя животные продолжали ржать, он сумел взять их под уздцы и подвести к жене.

– Это твоя семья? – спросила Гуннора.

Некоторые их родственники уже довольно давно жили в Нормандии. Вальрам надеялся, что можно будет остановиться у них на первое время. Но родня не знала о его прибытии, к тому же они были не настолько богаты, чтобы купить столько лошадей… и оружие.

Вальрам последовал за Гунгильдой.

– Нужно поговорить с ними!

Дочери остались на берегу, а Гунгильда и Вальрам с лошадьми в поводу направились к всадникам. Кони все еще ржали, закатывая глаза. Они испугались незнакомых лошадей? Или всадников? Или этого сладковатого запаха?

Да, теперь в воздухе уже не чувствовалась гнилостная вонь застоявшейся воды, пахло… чем-то сладким.

От волнения Гуннора не обратила на это внимания, как не подумала она и о том, почему их никто не встретил и не помог разгрузить корабль, а ведь неподалеку от причала находилась небольшая деревушка. Гуннора настолько обрадовалась тому, что приехала сюда целой и невредимой, что засмотрелась вокруг, выискивая цветы и колосья, а на дома так и не посмотрела. Теперь же ее взгляд обратился к деревне, и она увидела, что у домов лежат люди… И не спят, а… разлагаются.

Прежде чем Гуннора успела что-то сказать, ее мать завопила:

– Бегите! Бегите прочь!

Гунгильда побежала – но она не пыталась спастись. Женщина устремилась к своему мужу. Рядом с двумя лошадьми он казался таким маленьким. А вот всадники, обнажившие оружие, – огромными.

– Бегите! – вновь крикнула она.

Однако Гуннора замерла, она не могла двинуться с места. Вивея, ухватившись за руку Сейнфреды, расплакалась, а Дювелина вцепилась в юбку Гунноры.

«Я старшая, я должна позаботиться о них», – пронеслось у нее в голове.

Она могла думать, но не шевелиться. Остолбенев, она смотрела, как всадники галопом несутся к ее отцу. Он отпустил лошадей и поднял руки, призывая нападавших остановиться, но один из всадников замахнулся мечом. Лезвие сверкнуло на солнце и обрушилось на северянина. Все произошло так быстро, что Гуннора увидела только, как ее отец повалился на колени, а его отрубленная голова откатилась в сторону. Песок окрасился алым.

Гуннора все еще могла думать, но теперь она ничего не чувствовала. И не двигалась. Она не шелохнулась даже тогда, когда сзади поднялась паника. Шведы закричали и бросились врассыпную, но им перекрыли пути к отступлению: со всех сторон неслись всадники, обезглавливали переселенцев, разрубали тела пополам, пробивали им грудь копьями.

Теперь уже и вода стала красной, словно впереди раскинулось целое море крови.

Сейнфреда дернула сестру за руку. Ее глаза широко распахнулись, лицо побледнело, стало такого же цвета, как и волосы. В голову Гунноре пришла странная мысль – когда Сейнфреду разрубят мечом, потечет не алая, а белая кровь, белая, точно морская пена…

Но Сейнфреду не должны разрубить! Как и Вивею, и Дювелину, и ее саму!

– Бегите! Беги… – Крик матери оборвался.

Ее тело пронзило копье, и женщина повалилась на землю.

На этот раз Гуннора повиновалась ее приказу. Она помчалась к сходням, подальше от всадников и убитых. Вдалеке показалась рощица, но деревьев там было недостаточно, чтобы спрятаться. Да и добежать туда не получится. Девушка почувствовала подступающее отчаяние.

– Лодка, Гуннора! Лодка!

Она едва разобрала слова сестры, но и сама увидела, как на зеленых волнах покачивается какая-то лодочка. Кивнув, девушка прыгнула в воду. Холод пронзил ее, словно ножом, но это было неважно. Одной рукой держа Дювелину, второй она перевернула лодку. Младшие сестры плакали.

Гунноре было нестерпимо холодно, но это было лучше, чем смерть, а лодка оставалась их единственной надеждой избежать опасности.

– Задержите дыхание!

Они с Сейнфредой и двумя малышками поднырнули под это шаткое укрытие. Теперь вода казалась уже не зеленой, а черной. Дювелина перестала плакать. Все точно оцепенели от холода и страха. Гуннора смотрела на Сейнфреду и думала, хватит ли тут на всех воздуха. Но это не продлится долго… И действительно, вскоре выживших, кроме сестер, не осталось.

Кожа Сейнфреды уже казалась не белой, а голубоватой. Чтобы не видеть этого, Гуннора закрыла глаза. Они дрожали, холод резал кожу, зубы стучали.

– Все кончилось? – спросила Сейнфреда.

– Тсс!

О борт лодки били волны, больше ничего не было слышно. Тут девушки могли стоять, но дно оказалось не песчаным, как берег, а илистым. Гуннора выглянула в щель между досками. Мертвых отсюда не было видно, зато она рассмотрела одного из убийц. Он спешился и, сжимая меч в руке, прошелся по берегу, пытаясь найти выживших. Его лицо было не из плоти и крови, а выковано из железа! Гуннора зажмурилась от страха, но затем поняла, что на нападавшем – шлем с бронзовым забралом, сделанным в форме человеческого лица. Верх шлема был укреплен железными пластинами. Еще на нем была кольчуга с длинными рукавами, она серебристо поблескивала на солнце. И только крест на его груди был из дерева и не блестел.

Гуннора не знала, норманн он или франк, отец часто говорил, что эти два народа здесь перемешались. Не знала она и того, почему этот мужчина и его спутники убили переселенцев из Дании и Швеции и всех торговцев, которым принадлежали корабли. Как и тех, кто приплыл сюда в последние дни. Гуннора знала лишь, что этот тип был христианином, и либо он убьет ее, либо она его.

Мужчина, носивший знак христиан на своей груди, еще раз прошелся по берегу. Он тяжело дышал. Наконец он скрылся из поля ее зрения. Хруст песка под сапогами стих, послышался топот копыт, а затем воцарилась тишина. Девочки онемели от ужаса, все остальные были убиты. Только чайки покрикивали, и Гунноре вдруг подумалось, не сожрут ли они убитых, как это делают стервятники.

При помощи Сейнфреды она перевернула лодку и поплелась на берег. Солнце скрылось за облаками, и песок уже был не алым от крови, а черным.

«Это проклятая земля, – подумала Гуннора, – неплодородная, дарящая только смерть… Нельзя нам было приезжать сюда. Это родина христиан, а не наша».

Гуннору так и не окрестили, хотя отец желал бы этого. Многие северяне хотя бы для вида принимали христианство, особенно те, кто искал в Нормандии лучшей доли. Они осеняли себя крестным знамением, но в воду для крещения входить отказывались. Они говорили, что верят в Иисуса Христа, но продолжали поклоняться древним богам, как и все норманны, когда-то переселившиеся в эти земли. Те, кто завоевал Нормандию, приняли христианство – так, первый герцог Нормандии, Роллон, крестился уже взрослым, а его сын Вильгельм и внук Ричард приняли крещение еще в младенчестве. Но Вальрам говорил, что это не значит, будто вожди народа северян забыли о своих корнях.

Как бы то ни было, отцу не удалось переубедить мать: Гунгильда отказывалась даже близко подпускать священника к своим дочерям. В конце концов, она была мастерицей рун. Теперь же Гунгильда, залитая кровью, лежала на песке. Сила рун не спасла ее от жестокой смерти. Гуннора прикрыла Дювелине глаза ладонями, чтобы защитить малышку от этого зрелища, но сама не могла притвориться слепой. Жуткая картина запечатлелась в ее сознании.

Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации