Читать книгу "Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II"

13. Цахил. 1.5. Медпункт в четырехэтажке

Обида всегда придерживался очень простого правила: «Медики должны быть как можно ближе к передку». Благодаря этому, нами было спасено огромное количество жизней. Как только наши под командованием Тельника взяли школу, нас тут же перекинули на четырехэтажку вместе с группой Стахана. И для усиления дали три группы десантников из 106-й дивизии ВДВ. Это были нормальные парни, мобилизованные на Кузбассе. В основном из Новокузнецка и Кемерово.

Им запрещалось участвовать в боевых действиях, но разрешалось работать на подносе БК и всего остального. Из-за невозможности получить свой собственный боевой опыт, они часто расспрашивали нас о том, что там происходит. Эти группы были свежими и только присоединились к нам.

– Это смешная ситуация, пацаны, – улыбнулся я, когда они первый раз попросили рассказать, что происходит на передке, куда их не пускали.

– Почему?

– Независимо от того, что вы не участвуете в самих штурмах, до противника метров сто пятьдесят. Вы бегаете как эвакуация по самому что ни на есть передку! Уж куда ближе! Некоторые дальше Зайцево не бывают… Это семь километров отсюда и, поверьте, они считают, что воюют на передке.

– Действительно, прикол, – заржали они, и самый бойкий из них все же продолжил: – Ну, тебе что, жалко, Цахил? Работы пока нет. Кофе мы заварили. Расскажи, что тут было?

– Да особо-то и рассказывать вроде нечего, – задумался я.

– Нам же воевать еще и воевать, – грустно сказал Рыжий, который возглавлял одну из групп мобиков. – Нам все полезно будет, да и время убьем.

– Ладно… – согласился я, не зная, с чего начать, и начал с захода в Опытное. – И пары месяцев не прошло, как мы сюда после Иванграда зашли… Группа, с которой я зашел, почти вся стерлась. В основном триста. В штурме, и чтобы без ранения, это вообще никак, – чуть-чуть припугнул их я. – Мы сначала на ангарах были. Там, конечно, бардак был. А потом Гонг, замкомвзвода наш, прислал Обиду и Доктока. Мы с ними быстро переехали с ангаров на пятиэтажку.

– А почему? – как любопытный ребенок спросил крупный и высокий боец.

– Стало понятно, что эвакуация должна быть как можно ближе к месту ранения, чтобы быстро помощь оказывать, – пожал я плечами, объясняя им то, что для меня давно стало само собой разумеющимся. – Докток, Обида, я, – мы втроем, получается, двинулись вперед до пятиэтажки и начали располагаться, – стал я втягиваться в рассказ и восстанавливать цепь событий последних месяцев. – Ван Дамма сначала оставили на ангаре. А потом перетянули в пятиэтажку, потому что он на ангаре не справлялся с работой. Просто не справлялся. Туда отправили пацана с эвакуации, Линю.

– А пятиэтажка-то чем хуже этого подвала, в котором мы сейчас? Там вроде нормально.

– Место под работу было, мягко говоря, неудобное по медицинской части. Но как часть логистической цепочки – отличное! Площадочку под столы подрасчитили на первом этаже, но холодно было очень, – вспомнил я, как сильно мерзли руки. – Мне, по сути, какая разница: стол, не стол, еще что-то. Мне достаточно любой ровной поверхности, чтобы ранеными заниматься… Я в Иванграде на себе толстяка тащил, он сто двадцать кило весом был. Плюс на нем еще броник, каска, то есть нормально весил.

– Цахил, да откуда в тебе силы-то? – оценивающе глянул на меня Рыжий. – Ты же тощий, как медведь после спячки.

– На это не смотри, – уверенно ответил я. – Мне людей крутить, вертеть – по барабану, сколько они весят. Плюс я уже не один работал в этот момент – Докток был.

– Он всегда такой строгий? – шепотом спросил голубоглазый боец с красивыми славянскими чертами лица.

– Да. Но это так. Маска. Если на это внимание не обращать, с ним легко можно поладить. Я тогда смотрел на него, слушал, что он говорит и думал: «Ладно, чем больше я из тебя информации выведаю полезной, тем мне будет проще и лучше в будущем».

– А откуда он взялся у вас? Он же настоящий врач.

– Я не знаю точно, почему он появился: то ли его как в ссылку сюда сослали, то ли еще что.

– Он конторский?

– Да. У него жетон интересный – серии «Б». Я таких жетонов, если честно, не видал. Насколько я понимаю, это именно для врачей, специалистов тыловых, которые подписали контракт, изначально будучи медиками. Он же сам по себе является кардиохирургом! Серьезный человек!

– Ясно… – с уважением в голосе потянул Рыжий. – Поэтому он такой важный.

– Да. Наглости не занимать этому товарищу, – усмехнулся я, вспоминая нашу первую встречу с ним в Иванграде. – Но мне с ним удобно: во-первых, дополнительная информация, которой я не знал… Во-вторых, раз он хирург-кардиолог, то образованный человек и очень много чего понимает.

– Повезло, значит, вам.

– Мне только в плюс. Парни продвигаются. Уже ДК взяли. В сельсовет забежали. То есть продвинулись уже прям… Я смотрю карту, понимаю, как они продвигаются, вижу, где эвакуация, понимаю, что уже становится неудобно. И Обида говорит, что надо, по-хорошему, дальше продвинуться, точку менять и идти вперед, чтобы было удобно. Я такой думаю: «Отлично! И я того же мнения». Докток же уперся: «Здесь только!»

– С гонором он, значит, товарищ…

– Да, – вспомнил я серьезную заточку Доктока. – И вот я с ним трехсотыми занимался. Что не знаю, у него учусь. Плюс двухсотыми: описывал причину смерти, журнальчик вел. То есть абсолютно все проходили через нас. У кого какие ранения описывалось, журнал велся.

– Можешь подробно описать? Вот приносят раненого, и что дальше? – подвинулся ближе Рыжий.

– Тебе зачем?

– Может, я медиком всю жизнь быть хотел. Врачом.

– Ага… А потом тебя укусил вэдэвэшник, и ты стал им? – подколол я его. – Ладно… – откашлялся я. – Сначала есть такая штука как «сортировка раненых». Есть легкораненый… Если он сам себе помощь не оказал в первые десять минут, то он сам себе ее оказать не сможет. Его нужно привести в чувство.

– А как легкораненого отличить, допустим, от среднего? Или тяжелого?

– Когда идет большой поток, тот, кто орет больше всех, тот легкораненый. По одной простой причине – у него есть силы орать. Тяжелораненый, как правило, мычит или молчит – у него нету сил, он не шевелится. Среднераненый еще как-то может реагировать, причем адекватно – видно, что ему плохо.

– Интересно!

– Например… Был такой человек, позывной Самса. Прибегает в ангар, а у него простреленный бицепс просто. Он орет как резаный. Рядом сидит другой боец, у которого пробито легкое в двух местах, так что насквозь видно. Он сидит и молчит. А этот Самса орет, как тварь последняя. Хотя он себя до этого зарекомендовал, что дерзкий такой, и стрелок хороший. Ну, это до ранения… Я смотрю, с него кровь особо не бежит. Этот молчит. Спрашиваю его: «Что с тобой?» Он говорит: «Ничего, нормально». Я говорю: «Тогда я Самсу сначала обработаю». Смотрю, бицепс простреленный. Просто по мясу. Не задето ни крупных кровеносных сосудов, ни сухожилий, ничего вообще – просто мясо.

– Навылет?

– Да. Херня ранение.

Подхожу к этому парняге – мужичок в возрасте был – его мотаю, подкалываю «Гентамицином», «Этамзилатом». Первый, грубо говоря, антибиотик простенький, быстренький, второй – кровоостанавливающий, гемостатик. Его можно по вене, можно внутримышечно, чтобы кровь быстрей сворачивалась. Я его подкалываю, заклеиваю, говорю: «Ходу! Срочная эвакуация!» Этот же Самса орет и орет. Я ему говорю: «Слышь! Свой рот закрой!» Но пока леща не дал ему, он не заткнулся. Он вопит и вопит: «Я без руки остался!» Я там пятое, я там десятое и прочее…

– Психоз такой?

– Да. Перепугался от вида простреленной руки. В общем, если орут – это обычно легкораненые. У них паника.

– Так… – глаза Рыжего уперлись в меня.

– Среднераненый: да, тяжело, да, больно, но спокойно очень. Они не могут орать физически. Они могут говорить, они находятся в сознании. Тяжелораненые – они прям тяжелые, – я оглядел лица десантников, которые слушали меня очень внимательно. – Так вот, среди большого количества нужно выделить легкораненых, к ним подойти быстро: на тебе бинт, замотай, или заклей. На обезбол, вколи сам и сюда подходи. Или подойти, хорошенького леща дать, чтобы он в себя пришел, чтобы психоз ушел; и его подтягиваешь с собой. В большинстве случаев они просто начинают помогать. Далее подходишь к средним. То есть по пути к среднераненым легкораненого пытаешься выдернуть вот так.

– То есть важно их в себя привести просто?

– Да. А первостепенная помощь оказывается среднераненым. После этого только – тяжелораненым. Почему? Потому что за тяжелого, когда берешься, то не факт, что получится вытянуть, если много народу. То есть задача – как можно больше сделать полезного. Если он тяжелый, то он потенциально двести. Если я буду оказывать помощь тяжелораненому, это займет много времени. Средний превратится в тяжелого, а легкий в среднего. Среднего всегда можно вытащить, а тяжелого – нет. Вот такая логика. И ничего с этим не поделаешь.

– Это же какая серьезная ответственность на медике… – округлил глаза Рыжий.

– Ну это, если идут потоком. Как тогда, в начале, на ангары человек сорок притащили сразу. А в основном… Во-первых, идет информация, что группа на подходе. Подготавливаешь рюкзак специальный медицинский, распаковываешь. Там идут комплекты кровоостанавливающие, антибиотики, жгуты, турникеты, тампонады, капельницы к кровезаменителю – весь спектр медицинский.

– И ты во всем разбираешься? – присвистнул славянин.

– Конечно, – удивился я тупому вопросу. – Кровезаменитель двух видов: если большая потеря крови, литр одного влил, потом другого литр. Иначе, если сильно много влить одного и того же вида, человек может погибнуть. Приносят человека на носилках, начинаешь смотреть. Если он не может говорить, мычит, то к нему, если он один такой. Начинаешь срезать одежду. С тем, кто может говорить, начинаешь узнавать, что с ним, как, зачем, почему и так далее. Они, как правило, начинают отвечать. Если во время разговора понимаешь, что вот он средний, перебрасываешься на него, быстро обрабатываешь, потом опять на тяжелого.

– Когда вдвоем, так вообще, наверное, легко?

– Полегче, конечно, – кивнул я. – Сначала срезается одежда… Все тело прощупывается, поскольку осколки же множественные, надо все просмотреть. Мало того, что просмотреть, еще руками обязательно прощупать. Соответственно, всегда в перчатках: мало ли какая гадость, мало ли, что подцепил. Самому, главное, не заразиться ничем.

– Я читал, что изначально перчатки и маски врачи стали одевать, чтобы, наоборот, не внести в рану заразу, – сумничал Рыжий.

– Хер знает, – пожал я плечами. – В общем, осматриваешь. Задеты артерии, жгут наложенный, смотришь время, что к чему: обезбольчик, «Гентамицин». Обезболы разные абсолютно: от обычного «Кетонала» до наркотических средств. «Димедрол», бывает, подкалываю, противошоковое. «Трамадол» всегда был с собой. Много всего. Если надо усилить обезболивающий эффект от наркотического, подмешивается жидкий парацетамол туда же. Он идет как усилитель процесса.

– Бустер?

– Да-да. Наркотические вещества усиливаются парацетамолом, – я стал читать им лекцию и сам увлекся процессом. – Дальше расслабляется жгут или турникет – смотрим интенсивность кровотечения. Если несерьезное кровотечение, ничего страшного. Если артерия подтекает, жгут обратно зажимается. Используется тампонада. Это специальный бинт, пропитанный гемостатическим материалом. Он туда забивается, создает давление и тем самым останавливается кровотечение. Потом сверху заматывается это дело ИПП. Если это дело на ноге, и человек может идти, то сверху заматывается эластичным бинтом, если речь идет о старых ИПП. Если речь о свежих, которые сами эластичные, то вообще все прекрасно.

– Допустим, о руке речь идет? – спросил Рыжий и машинально погладил свою руку.

– Если попадание в руку, там вообще все просто… Почему эластичные? Мышцы сокращаются, поэтому бинт сверху наматывается, чтобы ничего не слетело. Максимально от турникетов и жгутов старались уходить. Но не всегда получалось… В общем так, – устало закончил я.

– Круто! Спасибо тебе, Цахил, – протянул мне руку Рыжий, и вслед за ним это сделали все.

– Цахил, – окликнул меня Обида, зайдя в подвал, – там группа трехсотого несет. Пошли, ты будешь нужен.

– До встречи, Цахил! – попрощались со мной десантники, и я последовал за Обидой.

– Кстати! – вспомнил я. – У нас послезавтра занятия по медицине тут. Приходите, кто хочет.

– Отлично! – обрадовался Рыжий. – Обязательно приду!

С Обидой у меня сложились хорошие отношения еще с Иванграда, когда он там командовал группой, которая шла по правой стороне, пока их не прижали в подвале одного дома, где они чуть не сгорели. Один из пацанов там сгорел заживо, и мне после пришлось забирать то, что от него осталось. Я вспоминал это, идя за Обидой и смотря ему в спину. От парняги осталась часть плеч, часть таза и хребтина. Я сначала подумал, что это мертвая собака. Голову я так и не нашел, конечностей тоже. Закинул его в пакет и отнес к Гудвину.

Мы с Обидой пришли в нашу операционную и стали ждать группу эвакуации, с которой должны были привести трехсотого.

– Ты как? – с выражением лица буддийского монаха спросил Обида.

– Пойдет, – лаконично ответил я.

– Хорошо.

– Согласен.

В соседнем помещении послышался шум, и в медицинскую комнату ввалился Пилламб. Это был борзый боец, который до «Вагнера» служил в разведке, и общение с ним, как я уже заметил, у всех начиналось с конфликта. Возможно, так он заявлял о себе, а может, поднимал свою самооценку, но то, что он вел себя со всеми нагло и панибратски, многих раздражало. Знал я его уже давно и поэтому привык к особенностям его характера и поведения.

– Смотри, Цахил! – показал он мне ногу, в которой застрял осколок.

– Давай ногу, – стал я рассматривать ранение и быстро понял, что ничего серьезного у него нет. – На эвакуацию. Осколки тут вытаскивать нельзя.

– Нет, я не пойду. Я отказываюсь! – в своей манере заявил он.

– А кто тебя спрашивать будет?

– Давай тут сделай что-нибудь, – нахмурив лоб, стал давить он.

Я спокойно вычистил рану, замотал ее и посмотрел ему в глаза.

– Все, фигачь на эвакуацию.

– Нет!

– Ты чего как ребенок? – устало посмотрел я на него. – Нога сгнить может. Сепсис опять-таки.

– На мне как на собаке все заживет!

– Ладно… Давай компромисс. Поставлю антибиотики, и будешь каждый день мне показывать ногу.

Пилламб согласился и пошкондыбал к своим. К этому моменту я уже привык к таким выебонам со стороны некоторых бойцов и делил легкораненых на три категории. Были бойцы, которые с радостью шли на эвакуацию даже при незначительной царапине. По их счастливым лицам было видно, что они уже мысленно в госпитале и очень рады подвернувшейся возможности оттянуться в тыл и провести там часть контракта. Были бойцы, которым было все равно, и они просто слушали медиков. Если бы я их после перевязки отправил обратно в штурм, они бы безропотно сделали это. Но были и такие идейные, как Пилламб, которым здесь было лучше, чем там. Тут они были заняты делом, их больше всего пугала скука и бессмысленность прозябания в тылу. Они были созданы для войны и, наверное, были бы рады, чтобы она длилась вечно, как в романе Оруэлла «1984». Бороться с ними было бессмысленно, и проще было дать им получить осложнение, чтобы им стало понятно, что перспектива умереть от раны или потерять конечность хуже перспективы ничего не делать какое-то время. «Это у них что-то психическое…» – подумал я, глядя, как победивший меня и судьбу Пилламб выходит из кабинета.

Количество штурмовых групп с каждой неделей увеличивалось, и к середине января стало ясно, что нам нужно больше обученных основам оказания помощи санинструкторов. В пятиэтажке мы организовали школу, в которой обучались бойцы из штурмовых групп. Между штурмами мы выдергивали сюда по одному человеку и обучали их оказанию первой медицинской помощи. Часть из них училась на медиков еще раньше, а часть почти ничего не знала. Докток и я объясняли им азы оказания помощи, учили пользоваться медициной и как мотать людей.

Сюда же мы подтягивали группы эвакуации, которым доверялись медикаменты, чтобы они могли работать на месте; обучали их, чем и как пользоваться в случае разных ранений. На это потребовалось какое-то время, но в результате мы смогли наладить эту работу. Каждому из них я собирал небольшие сумки с необходимыми перевязочными материалами и медициной, которые они забирали с собой на штурм. Они получили от нас четкие указания – оставлять себе какую-то часть трофейных медикаментов, а львиную долю отправлять нам, что, к нашей радости, выполнялось хорошо. Обучаясь в школе, они понимали, что без их помощи мы можем потерять кого-то из бойцов, и эта осознанность не позволяла им забирать все трофеи себе. Я сколотил полочки под медикаменты в нашей комнате и оборудовал полноценный склад медицины. Если боец на самом передке заболевал – геморрой вылез, еще что-то – мне просто сообщалось, что необходимо, и медикаменты уходили в нужном направлении.

В итоге нам удалось сковырнуть Доктока и перебраться еще ближе к школе и двухэтажкам, за которые шли бои. Нас перевели на четырехэтажку, где командиром был Стахан. С нашей стороны в ней была пробита стена со входом на первый этаж и в подвал, где мы и расположились. Оборудовали кабинет, поставили холодильник и печку «сирийку», чтобы было тепло работать. Настоящий вход в подвал был со стороны школы и простреливался украинцами. К тому же группы, которые брали четырехэтажку, заминировали ту часть подвала, поэтому туда мы и не совались. Тут же рядом с нами была база групп эвакуации и большой склад медикаментов, которые я перенес вместе с полочками сюда.

Наши группы стали продвигаться справа от школы по частнику и штурмовать двухэтажки. Пошел большой поток раненых. Мы с Доктоком едва успевали их принимать и обрабатывать.

Этот день тоже начался с нескольких трехсотых, которых притащили из школы. Сначала принесли тяжелого, у него было несколько пулевых ранений в живот. Я обработал его и, подколов кровоостанавливающее, поставил капельницу. Он, как большинство тяжелых, молчал и периодически смотрел мне в глаза, ища в них ответа, но я не знал того, что его волновало, и, естественно, всячески старался поддержать его улыбкой. Так в полной тишине я закончил перевязку.

– У тебя есть все шансы выжить, – напоследок сказал я и увидел в его глазах надежду и благодарность.

Влив в него литр кровезаменителя, я передал бойца другой группе эвакуации, которая потащила его в тыл. После него пошел беспрерывный поток раненых, и я по привычке вошел в режим медицинского робота, который принимал раненого, бегло оценивал его состояние, принимал решение, что делать, и почти автоматически оказывал помощь. Поток с двух направлений был беспрерывным.

– Давай следующего, – скомандовал я бойцам, и они занесли в комнату еще одного орущего бойца.

– Ааа! – орал он. – Больно! Очень больно!

– Братик, нормально все будет, успокойся. Сейчас тебя подлатаем! – спокойно сказал я, щелкнув пальцами у его лица.

– Да! – выдохнул он и успокоился.

Я удивился такой реакции, увидев, как расслабились его мышцы. Все дальнейшие манипуляции я проделывал в полной тишине, время от времени поглядывая, не отключился ли он.

– Не переживай. Все с тобой нормально будет, – решил я поддержать его.

– Я знаю, – спокойно ответил он.

– Откуда?

– Так я же уже не первый раз триста. Я тебя узнал. Я к тебе уже третий раз попадаю!

– Вот и отлично.

– Прошлый раз ты мне осколок вытащил и все так замотал, что в госпитале сказали: «Зря разматывали. Тут все идеально». И вообще сказали: «С ранеными из РВ хлопот меньше». Так что, я как тебя узнал, понял, что мне повезло.

Мы продолжали работать в подвале четырехэтажки, а наверху наши ребята помогали огнем штурмовикам. Отсюда двигались и наши штурмовые группы, и группы эвакуации. Наш дом стал большой перевалочной базой, через которую шло снабжение и пути в обе стороны.

14. Парижан. 1.8. Последние двухэтажки

Немного освоившись, мы все вместе стали обустраиваться в своей двухэтажке и расчищать ее с северной стороны. Основная точка обороны хохлов с севера находилась от нас в восьмидесяти метрах и была обозначена на карте «К-1». Это был хорошо сложенный коттедж с толстыми стенами, возле которого они и копошились. За коттеджем находился частник и Артемовское шоссе, а за ним заправка «Параллель», возле которой рубилась трешка. Мы сделали пулеметные гнезда для Глуми на севере и северо-западе, чтобы он мог менять позиции, и основательно забаррикадировали западную сторону, выходящую в сторону заправки. Я назначил Множителя отвечать за это направление, и он контролировал частично разрушенные гаражи, в которых, как мы предполагали, могли быть точки наблюдения хохлов, и частный сектор с коттеджем. Между гаражами были вырыты окопы, в которых находились шмурдяки укропов, но мы пока не могли их забрать, как и тело Альдерги.

Впереди нас, торцом к нашему дому, стояла следующая двушка, занятая группой Вивата. Там на фишке был Юра Сыч, а южную сторону контролировал Фаберже, пока его не оттянули в тыл по ранению. Бойцов было мало, и я попросил у Сапалера подкрепления. Единственной существенной опасностью для нас был второй этаж, который горел и мог обвалиться. Плиты сверху просели, и мы старались не находиться в зале.

Периодически я вспоминал Никитоса и размышлял, мог ли я спасти его или не подвергать опасности. Но всякий раз приходил к заключению, что погиб он из-за своей оплошности, забыв закинуть в пролом гранаты.

Мы договорились с Иваном, что он оттянет нас на пару дней, чтобы мы могли выспаться после штурма и отдохнуть. В ожидании отдыха первые сутки я просто контролировал наши фишки и думал, что еще можно улучшить на позиции. Собрал в одно место все имеющиеся БК, трофеи и немного расслабился. Среди трофеев были прикольные польские трубы, с которыми мы еще не работали, и я решил при первой удобной возможности опробовать их в деле.

Было непривычно находиться в роли командира группы, но я понимал, что заслужил это право своей инициативой и способностью быстро принимать решения в бою. Было жаль, что Крепленый что-то не поделил с Сапалером и был отправлен к Гонгу на разборки, да там и остался.

– Пацаны, на днях отдохнем. Нужно крепануться и не спать крепко еще денек, – поддерживал я бойцов в первую ночь.

– Да не ссы. Все хорошо, – кивали мне Множитель и Глуми. – Домик крепкий.

– В общем так, – решил я, – если увидите любое движение, сразу стреляйте! Я не боюсь, что наши позиции спалят, нам лучше гасить всех, чтобы к нам не лезли.

– Без базара!

Я разобрал рюкзак и перебрал свои вещи, которые всегда держал под рукой. Тут был набор футболок, я их часто менял, чтобы не ходить в мокрых от пота вещах и не заболеть, как Иван. Тут были легкие кроссовки, чтобы ноги могли отдыхать от теплых трофейных ботинок. Хотя ботинки тоже были легкими и со стальными пластинами от противопехотных лепестков, но нога в них быстро становилась мокрой, и приходилось менять носки. Для меня самым важным было держать ноги и тело в тепле и сухости, и я тщательно следил за этим.

Мы стащили к себе все ковры и одеяла, которые нашли, и обшили ими стены, чтобы максимально погасить тепловой след и утеплить помещение. Выбрав для себя ванную, которая была максимально безопасным местом, я устроил там штаб.

Утром пришел Иван и внимательно осмотрел нашу позицию, пройдя по всему этажу.

– Ты теперь самостоятельный командир, Парижан. Можешь делать тут все, как хочешь, – глядя на меня своим проникновенным взглядом начал Сапалер. – Но тут лучше сразу вырыть блиндажи, чтобы вам было где прятаться.

– Можно, конечно, но мы тыловая позиция и, уверен, долго тут не застрянем. Главное, что север и северо-запад укрепили.

– Смотри сам… – отстраненно заметил он. – В общем, давайте, на пару дней в тыл, а там видно будет.

На нашу позицию завели зеленых из 106-ой дивизии ВДВ, а мы оттянулись на ДК и там перемешались с основной группой десантников под командованием Капрала. Им, как обычно, было интересно узнать события минувшего штурма, и за ночь мы по очереди пересказывали их несколько раз. Каждый из нас делал это по-своему, и мне казалось, что они говорят о других штурмах, в которых я не участвовал. Рассказывая о событиях, каждый выделял свою часть и делал ее основной, поэтому создавалось впечатление, что все были командирами и практически в одно лицо захватили двушку. Ребята с удовольствием слушали наши байки и были рады, что мы живы и здоровы. Все угощали нас ништяками и обнимали как ближайших родственников. Так, за шутками и рассказами, на расслабоне попивая кофе и угощая всех трофеями, мы просидели всю ночь. Больше всех из десантников я сблизился с Пашей, который был командиром одной из их групп.

– Паша… Хочу сделать тебе подарок, – начал я, заметив, как он смотрит на мой трофейный нож. – Ножи просто так не дарят. Дай хоть рубль или какую-то другую херню.

– Хорошо! – обрадовался он и принес банку тушенки и две шоколадки. – Держи!

Мне было приятно сделать ему подарок. Паша был бодрый и веселый и очень переживал, что его не пускают воевать, что он постоянно сидит на закрепе в тылу.

– Ты завалил хоть кого-то?

– Попал по одному. Весь рожок ему по ногам выпустил. А одного убил этим самым ножом.

– Да ладно?! – достал он нож и, держа его как меч короля Артура, переспросил. – Прямо им?

– Да. Так что нож у тебя непростой.

– Братан! – крепко пожал он мне руку. – Теперь буду беречь его, как… Как самурай катану! Это очень дорогой подарок. Спасибо!

Сутки мы спали, а остаток нашего двухдневного отдыха провели в беседах, воспоминаниях о тех, кто был двести и триста, и разговорах о бытовых мелочах, оружии; делились новостями и слухами.

С одной стороны, мне было тут спокойно, с другой – очень хотелось вернуться с моей группой назад, чтобы побыть командиром и повоевать.

– Давай, я тебе Око дам? Он давно воюет и опытный, – предложил Сапалер.

– Вань, дай мне лучше Вилладжа. Он мой близкий, а Око пусть уже тут у вас.

– Да Вилладж еле ходит. У него же ноги перебиты.

– Пройдут. Просто опухли. Я с ним говорил. Он согласен.

– Хорошо. Давай так, – согласился Сапалер, понимая, что значат для нас, зеков, семейники из одного лагеря. – И Сальника с Труе.

Следующие семь дней мы наводили порядок и продолжали укреплять нашу двухэтажную Брестскую крепость. Воспринимая этот полуразрушенный дом как свое новое пристанище, мы убрали все, что нам мешало жить и облагородили все пригодные помещения. Все сплошь завесили коврами и одеялами и даже на бойницы сделали пологи. Вилладж очень хорошо мыслил технически и сделал нам из газовых печек обыкновенные буржуйки, которые давали достаточно тепла для приготовления пищи и просушки вещей.

Мы заминировали подходы с северной стороны и очистили проходы в сторону Вивата и на юг, к Сапалеру. Несмотря на то, что двушка Балора стояла в двадцати метрах от нас и мы могли легко перекрикиваться с ребятами через окна, перебегать к ним было так же опасно, как и раньше. Снайпера не дремали и могли в любой момент снять любого из нас. Они старались стрелять даже рикошетом, целясь под углом в стену бойницы. Поэтому, чтобы попасть к Балору, приходилось проделывать путь через позиции на ДК и торговом центре.

На следующий день мы с Вилладжем стали разбираться с польскими трубами, пытаясь по картинкам на них понять, что с ними делать и насколько они опасны. Когда мы стали прикрывать группу под командованием Эпика, которую послали с двушки Вивата штурмовать коттедж, мы решили попробовать их в деле.

– Ну что? Стрельнешь? – спросил я у Вилли.

– Давай попробую. А куда лучше?

– В посадку, по хохлятским блиндажам, откуда по пацанам стреляют, или по частнику, где коттедж.

Мы забрались с ним на второй этаж, и, как только штурмовая группа заняла позицию для броска, я первым выстрелил из РПГ и выбежал из квартиры в подъезд, зная, что польский гранатомет дает мощную реактивную струю.

– Давай польскую! – заорал я Вилладжу, оглохнув от своего выстрела.

В глубине квартиры раздался оглушительный взрыв, взрывной волной в коридор вынесло огромное количество мусора и пыли. Железная дверь с шумом распахнулась и звонко впечаталась в бетонную стену. Из этого мусорного тумана появился обалдевший Вилладж с покрасневшей щекой.

– Бля, братан… Что это было? – спросил я.

– Труба польская. Там выхлоп просто снес всю стенку сзади. Гипсокартон просто снесло. А дом, в который стрелял, сложило! Это просто адская труба!

– А со щекой у тебя что?

– Обожгло. Нагревается сильно. Я как выстрелил, просто на жопу сел от отдачи! Где вторая труба? – тут же спросил Вилли и протянул руку.

Забрав у меня вторую трубу, он забежал обратно в квартиру и произвел еще один выстрел. На этот раз отдачей ему повредило кисть, потому что он забыл согнуть в локте руку при выстреле.

– Теперь ты в трех местах поврежден, – подшутил я над ним.

– Да пофиг! Главное, пацаны в коттедж заскочили.

Коттедж оказался пустым и удобным для обороны. Группа Эпика быстро закрепилась в нем, и мы теперь могли выйти на мародерку в близлежащие гаражи и забрать тело Альдерги.

Весь частник был перекопан окопами. В тех, что были за гаражами, мы нашли много рюкзаков, БК и пайков, брошенных укропами. В одном из подвалов у самых гаражей нашли два огромных бака с солярой, один из которых отдали пацанам в Стахановскую четырехэтажку, а второй оставили себе.

На войне вступают в силу другие законы – законы выживания и жесткой необходимости. Если ты не залезешь в этот сарай первым, туда полезет кто-то другой и заберет все, что помогло бы тебе выжить. Война, она, конечно, и про честь с доблестью, но когда на улице минус, а горючее и все остальное тащить далеко, да и небезопасно, то захваченная добыча может спасти жизнь. «На мой взгляд все было логично и укладывалось в причинно-следственную связь. Если я захватил этот дом, то все, что поможет мне воевать и двигаться дальше, включая святое – трофеи противника, – это уже не мародерка, а ресурс, – размышлял я, осматривая гаражи вместе с Мавериком. – Вместо того чтобы тащить группам эвакуации все это на передок, подвергая себя смертельному риску, я беру это здесь. Там, где это уже никому не нужно и никому не пригодится. Я не граблю – я перебираю останки чужой жизни, чтобы из них собрать себе еще один день. Когда вокруг все развалено, уже нет понятий «свое-чужое», а есть только «нужное и ненужное», – продолжал размышлять я, уговаривая себя в необходимости своих действий.

В одном из гаражей я нашел практически целый мотоблок, при помощи которого можно было подвозить к передку БК, эвакуировать трехсотых и погибших. Пацаны из группы эвакуации поблагодарили меня и утащили его на пятиэтажку к Обиде.