Читать книгу "Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том I"

6. Родной 1.0. Как выжить в экстремальной ситуации?

Нас троих оставили на фишке внутри пещер, из которых мы вчера выбили украинцев. Краснодар, один из бойцов нашей группы, сидел ближе к выходу, где хоть как-то брала рация, а нас оставили в глубине, сторожить огромный, уходивший в недра горы туннель, по слухам, идущий до самого Бахмута. Внутри было темно и холодно. Мы с напарником сидели в полнейшей темноте внутри громадного пространства, в котором не ощущалось конца и края. Я напрягал слух, пытаясь уловить шорохи и звуки, которые выдали бы нам приближение вражеских солдат. Остальная группа ушла вперед, чтобы зачистить пространство с западной стороны горы, выходящей на Иванград. Отступая, хохлы заминировали отходы, и Гонг сказал нам не соваться туда, пока саперы все не осмотрят. На улице было примерно около пятнадцати градусов тепла, а тут, судя по ощущениям, максимум – градусов пять. Мы с Димоном выложили себе небольшое укрытие из подручных средств и, спрятавшись за ним, ожидали атаки гоблинов из глубин подземелья.

– Холодно… – ежась, шепотом сообщил я Димону очевидный факт.

– И страшно… – улыбнулся в полутьме он. – Чтобы в темноте не было так тоскливо, нужно разговаривать.

– Мы так позицию спалим, и по нам прилетит.

– Гонг там мин каких-то хитрых наставил, так что, если они пойдут оттуда, мы услышим, – успокоил меня Димон. – Гонг вообще грамотный человек. Инженер.

– Пожрать бы чего-то… И попить… У тебя водички не осталось? – с надеждой спросил я.

– Есть немного, – достал он из рюкзака полторашку, наполненную водой на треть. – Все не пей, нам еще тут не ясно сколько сидеть. Если пить по глоточку, то можем протянуть долго, – он замолчал на секунду и для поддержания разговора продолжил вполголоса: – Нами, братан, движут потребности, и основные – потребности витальные. От латинского слова «вита». То есть жизнь. Святая пятерка: сон, еда, воздух, тепло и вода.

– Я бы еще добавил, судя по тому, что нам вдалбливали в лагере инструктора, БК!

– Это точно! На войне без боекомплекта гранат и патронов никак. Как без ножа в лесу, – еле заметно улыбнулся Димон.

– А сколько человек без воды может протянуть, интересно?

– Смотря в какой ситуации… – вдруг серьезно заговорил Димон. – Вода – смазка для нашего организма. Семьдесят процентов массы тела – это вода! Без нее все процессы останавливаются. Три дня без воды – и тебе конец. В жаре и того меньше. Кровь густеет, сердце стучит как загнанное, почки отказывают. Поэтому пить надо раньше, чем захочется, если есть такая возможность, – протянул Димон руку за своей полторашкой. – Любая вода лучше идеальной, но недоступной.

– А что делать, если у нас ее мало? – протянул я ему воду.

– Утром роса на стенах пещеры, конденсат на полиэтилене, мокрый мох, выдавленный в тряпку, – ответил Димон, засовывая свою бутылку в рюкзак.

– Снег зимой?

– Точно, но его нужно топить во рту, а не глотать кусками, – заметил Димон, – чтобы тепло из организма не забирать. Если есть возможность, воду нужно кипятить. Нет возможности – фильтруй через песок и ткань и рискуй. Хотя диарея от грязной воды убьет тебя быстрее, чем отсутствие воды. Диарея – это палач, который высосет из тебя последнюю влагу.

– Ни фига, ты чешешь! – искренне удивился я. – Ты в спецвойсках служил?

– Нет… – грустно ответил Димон, – инструктором по туризму был. Группы водил по горам, а потом неудачно зашли… И пришлось мне осваивать новую науку – выживание в условиях ограниченных ресурсов в тюрьме и зоне, – улыбнулся он.

– Это да… Ресурсов в тюрьме негусто, если ты не на движе, – слушая Димона, я почувствовал интерес, окружающая темнота стала не так страшна. – Давай дальше, про выживание!

– Легко… – кивнул он. – Без воздуха тебе конец за считанные минуты. Три, максимум пять, и твой мозг начинает отключать лампочки. Ты можешь быть круче всех, но, если тебе перекрыт кислород, все остальное не имеет значения. Поэтому, если тебя присыпало, делай все, чтобы получить доступ к кислороду!

– Понял, – непроизвольно вздрогнул я, вспомнив, как чуть не утонул, и это ощущение ужаса от невозможности вздохнуть и понимания, что скоро наступит конец.

– Второе – это тепло. Оно – твоя вторая кожа, – посильнее закутался Димон в свой бушлат. – Забудь про градусы на термометре. На улице может быть плюс пять, а ты помрешь от переохлаждения, если промокнешь и попадешь под ветер.

– Ну, тут вроде не дует сильно.

– И это подарок! – кивнул Димон. – Без укрытия в экстремальном холоде организм начинает сдавать. Тело как печка, само себя вечно греть не будет. Если не укрыть от ветра и не подкидывать дров, остынет.

– А чем топить?

– Дрова – это еда, жир, движение. Но сначала – укрытие! Спрячься от ветра, зажги огонь, надень сухое. Голова должна искать укрытие раньше, чем руки начнут коченеть, – эмоционально, как будто читая лекцию туристам, продолжал Димон. – Почему от холода люди трястись начинают?

– Замерзают, наверное, вот и трясутся.

– Правильно, так организм заставляет нас двигаться и согреваться. Естественная эволюционная защита от переохлаждения. Но чтобы двигаться, нужна энергия, а она в пище. В качественной и высококалорийной. Сахар, орехи, мед… Будешь? – достал Димон шоколадку. – Лучшая еда в походных условиях!

– Давай…

Димон стал разворачивать шоколадку из нашего пайка, параллельно продолжая вещать мне о выживании.

– Еда – это дрова для твоей печки. Без нее можно жить три недели, а то и больше, если есть жирок и ты лежишь под елкой. Но если ты идешь, тащишь, рубишь, печка раскочегаривается, и дров нужно в разы больше. Первые дни тело жжет сахар из мышц и печени. Потом берется за жир. А когда и жир на исходе, начинает жечь мышцы. Ты слабеешь, впадаешь в апатию. Поэтому в долгом походе ешь до того, как проголодаешься. Лучше маленький кусок каждые два часа, чем пир раз в сутки. Все, что бегает, ползает и растет – потенциальный обед. Жуки, черви, древесная молодая кора, корни. Но есть подвох…

– Какой? – вынырнул я из своих фантазий, как пытаюсь с отвращением съесть гусеницу.

– Нужно знать, какие животные и растения пригодны в пищу, а какие нет. Современный человек избалован и мало что вообще знает о выживании.

– Не зря нас в лагере гоняли… Приучали к самым простым условиям.

– Да, Колонист с ребятами все делали по канонам спецподготовки. Это я тебе как инструктор со стажем скажу. Четыре часа сна – это минимум, что нужно, чтобы быстро не поехала кукушка, – закивал он головой. – Без сна уже через двадцать четыре часа твой разум начинает сдавать. Через трое суток ты – биоробот на автопилоте с глюками. А после пяти – ты в психозе и не отличишь реальность от фантазий. А там и до необратимых процессов недалеко.

– Зачем же они нас так мучали? – удивился я.

– Тест на психологическую стабильность, – хмыкнул Димон, – от недосыпа все, кто склонен к психозу и необдуманным действиям, уже на том этапе, по идее, должны посыпаться. И посыпались, – усмехнулся Димон. – Сначала замедляются реакции и начинаешь тупить, но еще не понимаешь, что ты уже в неадеквате. После пары дней начинаешь дремать на ходу и отключаться на несколько секунд. Так водилы часто в аварии попадают.

– Это точно, – вспомнил я несколько ситуаций из своей жизни.

– А потом приходят галлюцинации. Сначала простые: боковым зрением поймал движение, обернулся, а там никого. Потом сложнее: в шуме ветра слышатся голоса, в узорах коры видится лицо. А еще через сутки психика разваливается окончательно. Паранойя и отстраненность. Товарищ у костра кажется чужим, а его действия подозрительными. Может накатить истерика или полная апатия, когда уже все равно на холод, опасность и смерть. Организм экономит энергию на всем, кроме поддержания этого кошмара.

– Фильм ужасов какой-то…

Сзади раздался шорох, мы одновременно дернулись и развернулись в сторону звуков.

– Краснодар! – раздался громкий шепот.

– Бля! – выдохнул я. – Ты чего нас пугаешь?

– Ну прости, забыл предупредить. А вы тут чего?

– Пиздим о разном… Димон здорово чешет про выживание на природе.

– Главное, башкой пулю или осколок не словить! – улыбнулся Краснодар. – Вот и все выживание.

– Тут ты прав, – согласился Димон, – если есть открытое повреждение и кровотечение, то ты теряешь и жидкость, и энергию, и тепло. Это хуже всего.

– Вытек, как говорят тут… – кивнул Краснодар и тут же переключился на другую тему: – Гонг на меня вышел, спрашивает, как у нас дела?

– Пока тихо.

Он побыл с нами еще несколько минут, а потом, пригибаясь на всякий случай, ушел на свою позицию, а мы с Димоном остались сторожить вход в гномьи пещеры. Мы договорились спать по очереди, я первым вызвался быть на фишке. Димон профессионально завернулся в полиэтиленовую пленку, которую использовали для выноса трехсотых, укрылся сверху бушлатом и задремал, оставив меня размышлять над его лекцией. Постепенно, как это часто со мной бывало, мои мысли стали перескакивать с одной темы на другую, я стал вспоминать, как оказался в составе ЧВК и вообще на войне…

На тот момент я отсидел ровно половину из своего десятилетнего срока, и ничего, как говорится, не предвещало беды. Через несколько месяцев после начала специальной военной операции на Украине ни с того ни с сего среди зеков начали ходить слухи, что нас будут посылать на войну. Кто-то должен прилететь и забрать нас в последний и решительный бой! Но все это было мутно и неясно. Тем более меня мало касалось. До знакомства с Пригожиным тогда, на плацу нашей зоны, я знать не знал ни про ЧВК, ни про него… Но когда он выступил перед нами, мне все понравилось, что именно он говорил. Он не обещал золотых гор, он сразу сказал: «Ребята, мне не нужны артиллеристы или танкисты. Мне нужны головорезы и штурмовики, которые готовы без раздумий защищать интересы нашей страны! Полгода воюете, за это получаете помилование, деньги и награды». Я слушал его с уважением, и когда он закончил, повернул голову к своему семейнику:

– Идем?

– Да.

– Пошли записываться!

Произошло это в конце июня, а приехали за нами 25-го августа. До Ростова мы долетели на самолетах, а оттуда на вертушках. Это был мой первый опыт, когда я летал на воздушном транспорте, и уже с этого момента для меня это стало новой увлекательной игрой. Все было как в детстве, когда я с пластмассовым автоматом выходил во двор, чтобы поиграть в войнушку. Мы сели в кресла, пристегнули ремни, и я почувствовал смесь страха и азарта. «Наверное, так себя чувствовал Юрий Гагарин, когда отправлялся в космос», – подумал я и почувствовал, как душа утекает в пятки, когда самолет оторвался от взлетной полосы и взмыл с бетона грешной земли в небеса. Я прижался лбом к толстому стеклу иллюминатора и стал смотреть на удаляющуюся землю. «Интересно, – пришла мне в голову мысль, – а душа, когда выходит из тела, так же летит, или там все мгновенно? Как там говорил бандит в фильме «Место встречи изменить нельзя»? – стал вспоминать я цитату… «Ты не бойся. Мы тебя не больно зарежем. Чик, и ты уже на небесах!»

Земля спряталась за бескрайним полем мягких облаков, которые напоминали океан ваты. «Я сейчас тоже как в вате. Лечу не ясно куда, чтобы отбыть там свои положенные полгода и вернуться домой», – вспомнил я слова Пригожина.

Я еще раз испытал новые необычные ощущения в теле, когда самолет спустился из заоблачных далей на землю. Желудок подкатил вверх, и когда колеса самолета с визгом коснулись посадочной полосы, я вцепился в ручки кресла и замер. Самолет дико загудел, стал тормозить и, наконец, дернувшись, спокойно покатился по бетону. Я выдохнул и почувствовал нереальное облегчение.

– Ты чего, братан? – спросил меня мой сосед, которому достался позывной Мясо.

– Офигенно! – только и смог выдавить я.

После этого полета я думал, что они уже ничем не смогут удивить меня, но им удалось! Нас пересадили в военные вертолеты. Я, как бывалый летчик, стал ждать, что он сейчас как самолет взлетит вверх за облака. Но вертолет, поднявшись, как мне показалось на метр от земли, наклонился вперед своим жалом, торчащим из его носа, и опасным шершнем быстро полетел вперед! Всякий раз, когда я смотрел вниз, у меня от страха замирало сердце, я боялся, что вот сейчас он встрянет этой пикой в какой-то куст, и мы кувыркнемся. Но вертолетчики, дай им Бог здоровья, в целостности и сохранности довезли нас в нужную точку, где нас и переместили, как ценный груз, в «Уралы» и вывезли в секретное место. Там мы преодолели свой последний Рубикон, после которого отступление назад стало невозможным. У нас забрали прошлую жизнь, оставив только память и наколки, переодели в военную форму, выдали новые железные «ксивы» с буквой «К» и оружие. Сменив черную робу на зеленую, я почувствовал себя странно. Было такое ощущение, что произошла какая-то ошибка… До этого момента я видел людей в форме только среди представителей администрации и охраны. А теперь я сам являлся частью совершенно другой жизни и иной реальности.

– Автоматы нулевые, – заметил мужичок с моего барака, который раньше служил в армии в чине майора, – видимо, со складов прямо.

– И что это значит? – непонимающе спросил Краснодар.

– Что распечатали склады, а значит, война будет настоящей, – прищурив глаза, ответил майор. – Нужно готовиться к Великой Отечественной.

В учебке нас стали превращать в японских самураев, которым не нужно спать, есть и думать о лишнем. Путем непрерывных многократных повторений все движения доводились до автоматизма. Жизнь стала состоять из новых глаголов: «держу», «крою», «упали», «заходим в окопы»… Появились в нашем лексиконе, помимо известных нам матов, которые использовали инструктора, и новые существительные и числительные: «триста», «двести», «укреп», «БК»… За время учебки я три раза терял сознание во время занятий и сбросил вес со сто двенадцати килограмм до восьмидесяти пяти.

– Тяжело тебе? – с интересом смотрел на меня Колонист, когда я, обливаясь потом на тридцатиградусной жаре, в очередной раз пришел в себя после потери сознания.

– Я не могу…

– Ты, конечно, можешь. Ты просто не знаешь, на что ты способен, – улыбнулся он. – Но сегодня действительно достаточно, – протянул он руку и поднял меня с земли. – Давайте тактикой позанимаемся, пока вы тут не умерли.

Боевого опыта ни у кого в нашей группе не было. Половина служила когда-то давно срочку, а вторая половина состояла из таких как я – зеков, вместо армии попавших на малолетку, или тех, кто откосил в свое время от армии. Еще был майор, но он был майором армии мирного времени, знавшим о настоящей войне по книгам и фильмам. Это не помешало Колонисту с его командой за две недели вбить нам в головы азы тактики, медицины, работы с оружием в тройках и пятерках. Наши опасения, что к нам будут относиться так же, как к нам относились сотрудники ГУФСИН на зоне, не оправдались. Все было по-братски и наравне…

Рядом заворочался Димон и вернул меня из воспоминаний в пещеру. Как и тогда, сейчас мне на секунду это показалось игрой. Я в форме, с автоматом в руках сижу на фишке в пещере и высматриваю в кромешной тьме украинских диверсантов. «Фантастика какая-то… – помотал я головой. – Может, от недосыпа уже начинается то, о чем предупреждал Димон? – занервничал я и протер ладонями глаза. – Вроде нет», – оглянулся я по сторонам и не заметил ничего необычного. «Хотя, какая уж тут фантастика после того, как мы уже побывали в первых штурмах и взяли украинские позиции в лесу, психушку и сиськи», – вернулся я в реальность.

Когда нас после учебного лагеря привезли в подразделение, к нам не было никакого высокомерия со стороны вольных бойцов, которые давно воевали тут. И командиры, и рядовые сотрудники «Вагнера» отнеслись к нам по-дружески и с интересом. Проявляя такт, никто не рассматривал нас и не расспрашивал, за что и сколько мы сидели.

– Привет, мужики! – появился перед нами уверенный и шустрый мужчина в кепке Че Гевары. – Я – Гонг. Замкомандира взвода, в который вы попали. Сразу вам хочу сказать, что у нас тут нет такого «я не хочу или не могу». У нас есть работа, ее нужно выполнять. Понятно?

– Понятно, понятно… – вразнобой подтвердили мы, что осознаем ситуацию.

– И еще… Вы приехали сюда не умирать, а работать и защищать свою Родину. Война – это просто такая работа. Не более. Вы и заметить не успеете, как пройдет ваш контракт, и вы поедете домой. Ясно?

– Ясно, ясно… – опять загалдели мы.

– Ну, раз все ясно, то через полчаса выдвигаемся на позиции.

Тогда все показалось игрой «Зарница», в которой мы будем весело бегать по полям и посадкам с криками «Ура!» и палками гонять испуганных украинцев. Только майор не разделял нашего общего ликования и грустными глазами смотрел на наш «детский сад».

Я усмехнулся, вспоминая, как с перепугу тогда надел под бронежилет пуховик, переживал, что ночью могу замерзнуть на посту. Пока мы шли к нашему первому укрепу, находившемуся в пяти километрах от тыловой позиции, встало солнце, и мне стало невероятно жарко. Помучавшись полчаса, я стал обгонять бойцов и приблизился к Гаврошу, который шел в середине группы.

– Командир, можно я пуховик сниму, а то я уже фиолетовый от жары? – тяжело дыша, спросил я.

– Конечно, снимай! – улыбнулся Гаврош. – Такие вещи можешь не спрашивать. У командира нужно спрашивать что-то, что может повлиять на все подразделение, а если это касается только тебя лично, проявляй инициативу.

– Понял…

Продолжая передвигать ноги, на которые налипло по три килограмма грязи, ступая след в след, чтобы не наступить на мину-лепесток, я кое-как стянул с себя бронежилет и пуховик. Подержав его в руках и не понимая, куда его деть, я просто бросил его на землю и почувствовал невероятное облегчение, как будто опять оказался в самолете, который уносил меня в небо.

Ночью я впервые стоял на фишке и сильно мерз, сожалея, что выкинул свой прекрасный пуховик. Помимо холода, который забирал силы, я постоянно шугался шорохов и звуков, которые доносились из посадки. Тогда я еще не отличал случайные звуки от тех, на которые стоило обращать внимание, поэтому при каждом непонятном звуке или движении, громко передергивал затвор, пытаясь отпугнуть этим страшным звуком невидимых врагов.

Подумав про это, я вернулся из своего внутреннего мира в реальный и вслушался в то, что происходило вокруг. Преимуществом фишки в пещере было эхо, которое предупредило бы меня о подходе хохлов за пару сотен метров. Любой звук, который тут раздавался, тут же отражался от стен и сводов пещеры и многократно усиливался. Послушав тишину несколько секунд, я успокоился и стал вспоминать свой первый штурм, в котором участвовал.

После взятия соседним взводом позиции «Железный лес», мы пошли штурмовать находившийся чуть сбоку обычный лес, который назвали «деревянным».

– Мужики, это ваш первый штурм, поэтому слушаем меня внимательно, – начал говорить Гаврош. – Вам может быть страшно, но это нормально. Страшно всем. Главное, смотрите, что делаем мы, и делайте то же самое. Ясно?

– Да, – кивнули мы головами, с напряженными и немного испуганными лицами.

– Впереди будет их опорный пункт. Идем потихонечку, пока не начнется стрельба. Как только начнут стрелять, падаем, занимаем оборону, а дальше по обстоятельствам решим, как их лучше выкуривать оттуда.

Мы выстроились в линию и с разрывом в пять метров стали продвигаться вперед по двум сторонам густо заросшей кустарником и деревьями посадке. Колючки акации и терна постоянно цеплялись за амуницию и выдавали мое движение. От переживаний и тревоги я постоянно оглядывался на командира, чтобы не пропустить его приказ, и чтобы было чуть спокойнее. Его уверенный вид внушал мне, что мы делаем все верно и у нас все получится. Впервые там в посадке я узнал, что такое прилив адреналина. Это было очень необычное чувство, которое охватило меня с ног до головы. Мысли вдруг стали четкими и прозрачными и завертелись в голове с необычайной скоростью. Все инстинкты и органы обострились до предела, а тело наполнилось пружинистой силой.

«Ложись!» показал рукой командир, и я упал на землю прямо посередине открытого участка. В пяти метрах от меня находился мощный пенек от упавшего дерева, я пополз в его направлении. Магазины, которыми была набита разгрузка, сползли на живот и цеплялись за землю. Инстинктивно я встал на карачки и, как маленький кабанчик, быстро перебирая руками и ногами, побежал на четвереньках к заветному укрытию. Добравшись до пенька, я перевернулся на спину, спрятался за ним и передернул затвор. В этот момент я заметил командира, который улыбнулся мне и показал знак, что одобряет мой маневр.

Наши, кто был впереди, обнаружили тогда украинскую фишку и зачистили ее. После этого началась стрельба, украинцы стали накладывать по нам из АГС. Несколько гранат разорвалось от меня метрах в пяти, и, к моему счастью, осколки ушли в сторону. Я лежал и чувствовал запах пороха, которым были начинены ВОГи. Стало страшно. Тело парализовала предательская слабость, мне захотелось, как ящерице, двигаясь всем телом, поглубже закопаться в землю и спрятаться от стрельбы и взрывов.

Я увидел, как командир открыл ответный огонь, и меня отпустило. Я перевернулся на живот, высунулся из-за пенька и стал стрелять в сторону противника. Как мне показалось, все мои десять магазинов я расстрелял за пять минут боя. Когда они закончились, я достал из рюкзака полуторалитровую бутылку, забитую патронами, вскрыл ее и стал набивать магазины. Рядом со мной мой приятель Январь стал стрелять по укрепу из РПГ, которым он научился пользоваться. Украинцы не сдавались, и именно тогда я понял, что кина с победными атаками не будет.

– Ай-ай-ай! – заорал Мясо. – В меня попали! Я ранен!

– Перематывайся! – заорал ему сзади бывалый боец Обида. – Аптечка у тебя есть?

– Январь, помоги ему! – крикнул командир.

Продолжая стрельбу, тройки стали продвигаться вперед, и я понял, что мне сейчас предстоит встать из-за этого спасительного пенька и попробовать перебежать дальше.

«Раз, два, три!» – стал считать я про себя. На счет «три» подорвался и побежал за Обидой, который уже был немного впереди, обходя украинский укреп с правого фланга. Непрерывно постреливая вперед, он продвигался все дальше, а я семенил за ним, в точности повторяя его передвижения. Мы с двух сторон заскочили в окопы и стали зачищать их. Я двигался сзади, и когда Обида перезаряжался, прикрывал его и простреливал траншеи.

Через час укреп был взят. Как выяснилось, мы потеряли двоих. Сначала нашли Рыбака, а чуть позднее Отшельника, который закатился под куст. Мясо был отправлен в тыл, а мы стали окапываться, чтобы развернуть огневые точки в сторону противника.

Ночью по нашим позициям опять отработал АГС, еще трое бойцов получили ранения. Шихану и Джордану осколки прилетели в конечности, а Январю осколок прилетел в лицо, выбив ему глаз. Ранение у него было тяжелым, и его первым потащили в тыл. Тогда из-за дефицита бойцов еще не была налажена работа групп эвакуации, и нам приходилось носить трехсотых самим. Гаврош и трое бойцов схватили носилки с Январем и убежали в ночь. Нам с Краснодаром досталось выводить Шихана. Джордан был ранен в руку и просто шел с нами своим ходом. Пока мы тащили Шихана, до меня стало доходить, что это не игра, а реальная ситуация, где тебя могут ранить или убить. И это не понарошку, как в учебном лагере, когда Колонист кричал: «Двести!», а я, грустно моргая глазами, ждал, когда он воскресит меня. Тут никто никого оживить не мог, и Отшельник с Рыбаком так и остались мертвыми.

Возвращаясь назад, я наткнулся на свой пенек и, к своему ужасу, увидел, что вражеские пули проделали в нем с десяток дырок. «Спасибо тебе, пенечек!», – погладил я его рукой и пошел дальше на позицию. «Часть из вас вернется назад в пакетах… Часть будет ранена», – вспомнил я слова Пригожина, которые тогда пропустил на плацу, услышав только то, что хотел услышать: «Через полгода вы вернетесь домой с помилованием, наградами и деньгами». До конца контракта тогда оставалось еще сто шестьдесят дней.

Я шел к нашему новому укрепу и держал в руке иконку Николая Чудотворца, которая досталась мне от моего отца после его смерти в одиннадцатом году. Сжимая ее как талисман, который не раз выручал меня в тюрьме и зоне, я тихо молился: «О, всеблагой отче Николай, пастырь и учитель всех, с верою прибегающих к твоему заступничеству и в горячей молитве тебя призывающих! Скоро поспеши и избавь Христово стадо от волков, губящих его. И всякую страну христианскую огради и сохрани святыми твоими молитвами от мирского мятежа, землетрясения, нашествия иноплеменников и междоусобной войны. От голода, наводнения, огня, меча и от внезапной смерти. И как ты помиловал трех мужей, в темнице сидевших, и избавил их от царского гнева и от усечения мечом, так помилуй и меня, умом, словом и делом во тьме грехов пребывающего. И избавь меня от гнева Божия и вечного наказания, да твоим ходатайством и помощью, – смотрел я вверх сквозь листву, которая стала желтеть. – Своим же милосердием и благодатию Христос Бог тихую и безгрешную жизнь даст мне прожить в веке сем. И избавит меня от участи стоящих слева, и сподобит стать справа со всеми святыми. Аминь!»

После взятия этого большого укрепа, нас четверых под командованием Обиды оставили охранять укреп и защищать фланг, откуда предположительно могли зайти украинцы, чтобы подрубить наше продвижение к «Веселой долине». Взвод ушел вперед, и мы слышали, как там идет бой, пока стояли на фишке.

– И как мы его взяли? – удивлялся Шамал, разглядывая хорошо укрепленные траншеи, явно выкопанные не вручную, а при помощи экскаватора, и забетонированные блиндажи.

– Да как? Чуйка у Гавроша хорошая и опыт военный, – спокойно ответил Обида. – Изначально хотели слева зайти, но тут Гаврош нашел какую-то лазейку в их обороне, мы тут заскочили и вышли к ним в тыл.

– Такой укреп, можно сказать, с минимальными потерями забрали! – не переставал удивляться Шамал.

Я лежал, стараясь не шевелиться, на холодных ступеньках, вырубленных в стенке траншеи, и наблюдал за стороной, откуда мы ждали возможный накат хохлов. От этого ноги стали мерзнуть до такой степени, что я чувствовал свои кости и каждую мышцу в отдельности.

– Ну, как тебе война? – с улыбкой спросил Обида. – Понравилось?

– На лютом адреналине вывез! – смущенно улыбнувшись в ответ, сказал я. – Конечно, я все себе не так представлял…

– Тут все на парадоксах. Хочешь выжить, будь готов умереть.

– Да, я когда записался, четко уже понимал, что всякое может случиться… Жалеть обо мне некому. Родители умерли. Брат остался старший, но, по сути, я ему тоже не нужен. Есть крестница… Дочь его.

– В общем, ты – одинокий волк?

– Если вернусь, то начну жизнь заново, с чистого листа. А если нет… То я как раз крестницу и записал в душеприказчики. Пусть ей деньги достанутся от меня. Будет знать, что ее крестный – не какой-то там преступник пропащий, а солдат, погибший, защищая свою Родину.

– Ясно… – спокойно ответил Обида, глядя на меня. – Ты когда стреляешь, куда метишься?

– Приблизительно в грудь или в живот.

– Лучше по ногам целься.

– Почему? – удивился я.

– Вот смотри… – поднял он свой автомат, – ты его заметил, начинаешь стрелять, он падает на землю, и ты его сразу снимаешь. А будешь в живот целиться – можешь промазать.

– Понял. Спасибо! – оживился я, понимая, что Обида делится со мной своим боевым бесценным опытом, который поможет мне выжить. – А еще какие фишки есть?

– Ну, смотря в какой ситуации… Фишек много.

Недели две мы пробыли на этой позиции, которую сделали точкой подвоза. Наши где-то раздобыли «копейку», и она стала привозить к нам БК и продукты с водой, которые мы стали таскать дальше. Через пару недель взвод продвинулся настолько далеко, что наша точка стала неактуальной, и нас перевели на только что захваченную психушку. Обида, Шрам, Стахан, Калипсо и два моих близких по лагерю Трудный и Микс пошли дальше, а меня, Краснодара и Димона придерживали первое время на закрепе, пока взвод не штурманул пещеры.

– Димон! Родной! – услышал я голос Краснодара. – Давай, кто-нибудь один из вас бегите сюда. Пацана трехсотого нужно в тыл оттянуть.

Я разбудил Димона, передал ему фишку и присоединился к группе мужиков, которые тянули трехсотого.

– О, Вакула! – уставился я на мужика, завернутого в блестящую как новогодняя обертка фольгу. Вакула приехал пару дней назад с пополнением. – Что с ним?

– Птичка ВОГ скинула почти под ноги. Хорошо хоть ступню не оторвало, но нога в хлам.

В Вакуле было больше ста килограмм живого веса. Неудивительно, что пацаны не могли донести его впятером. Я взялся за край носилок, и мы быстрым шагом двинулись в сторону психушки, где у нас находился ПВД и медики.

– Больно, пацаны… – постанывал Вакула, покачиваясь в мягких носилках.

– Понятно, что больно, – подбадривал его бородатый боец, – ты же волгоградский! Это же символ!

– Птичка… – тихим голосом сказал Вакула, и сразу после этого мы услышали жужжание пропеллеров.

– В кусты давай его! – заорал кто-то сзади.

– Там мины! – хрипло застонал кто-то сзади справа от меня.

– И хули?

– Пацаны, она над нами зависла, – констатировал факт Вакула, – прицеливается, видно.

– Давай в зеленку! Тут нас точно размотает, а там хоть шанс есть пятьдесят на пятьдесят!

Я бежал вместе со всеми, держа носилки и готовясь принять неизбежный сброс, который затрехсотит или убьет кого-то из нас. Выбор был непростой, и когда кто-то сделал его за меня и потащил носилки в посадку, я безропотно повернул и побежал вместе с ними. Заскочив под деревья, мы постарались забиться как можно глубже в чащу и, поставив носилки с Вакулой, разбежались в разные стороны, справедливо полагая, что лучше пусть погибнет кто-то один из нас, чем мы ляжем тут все вместе. А уж кого выберет в священную жертву оператор дрона, не нам судить.

Нам повезло. Дрон либо был пустым, либо уже израсходовал свой запас. Покружив с минуту, он взмыл вверх и скрылся в направлении Иванграда.

– Пацаны, я больше не могу, – тихо сказал один из бойцов с бледным, как у мима, лицом. – Давайте, я ваши автоматы потащу, а вы его. Может, так нам легче будет? – с надеждой посмотрел он на нас.

Мы не стали возражать против этого плана, и нам правда стало легче. Он повесил на себя все наши семь автоматов и бежал сзади, пыхтя и бряцая железными оружиями, бьющимися друг о друга.

– Простите, пацаны, – смущенно простонал Вакула, – опять птица прилетела.

– Гребаный крот! – выругался боец, бегущий впереди. – В кусты!

Резко свернув с дороги в сторону, мы заскочили под деревья, которые здесь были выше, чем в остальных местах, что и спасло нас. ВОГ, ударившись о верхние ветки, взорвался в кроне дерева, и осколки ушли не вниз. Дождавшись, когда дрон улетит, мы подхватили Вакулу и побежали дальше.