154 800 произведений, 42 000 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 16

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 23 сентября 2015, 23:00


Автор книги: Александр Васькин


Жанр: Архитектура, Искусство


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Летним днем 1901 г. деревянный ящик наконец-то показал свою начинку. В прозе и не передать впечатления немногих счастливых обладателей пригласительных с золотой виньеткой билетов:

 
А на Тверской в дворце роскошном Елисеев
Привлек толпы несметные народа
Блестящей выставкой колбас, печений, лакомств…
Ряды окороков, копченых и вареных,
Индейки, фаршированные гуси,
Колбасы с чесноком, с фисташками и перцем,
Сыры всех возрастов – и честер, и швейцарский,
И жидкий бри, и пармезон гранитный…
Приказчик Алексей Ильич старается у фруктов.
Уложенных душистой пирамидой,
Наполнивших корзины в пестрых лентах…
Здесь все – от кальвиля французского с гербами
До ананасов и невиданных японских вишен.
 


Стихи эти написал сам Владимир Гиляровский, участник открытия «Храма обжорства». Елисеевский (он мог называться и Касаткинским) сразу стал главным магазином Москвы, задававшим тон всей остальной торговле.

А тем временем подрастала новая смена – у Григория Елисеева было пятеро сыновей и дочь, на образование которых он денег не жалел. Правда, старшего сына звали не Григорием, как испокон веку заведено было в семье, а Сергеем. И у него душа к торговому делу не лежала, а интересовали Сергея Елисеева науки. В 1912 г. он стал первым европейцем, окончившим Токийский императорский университет, преподавал восточные языки в Петербургском университете.

Но кроме него было еще четыре сына. И все вроде бы шло по-старому, в лучших елисеевских традициях. Глава династии вправе был ожидать от своих наследников не только уважения и глубокого почтения, но и дальнейшего развития бизнеса, приносящего огромные барыши.

В один день все перевернулось вверх дном. Не происки конкурентов сыграли злую шутку с любвеобильным Григорием Елисеевым, а тяжелая семейная драма. 1 октября 1914 г. жена его Мария Андреевна повесилась на косе, не выдержав переживаний от плохо скрываемой измены мужа. А ведь она с 1896 г. была еще и компаньонкой супруга в товариществе «Братья Елисеевы».

Не прошло и месяца, как Григорий Елисеев обвенчался с полюбовницей. Прознав об этом, сыновья прокляли отца и дали зарок отнять у него единственную дочь Марию, что в итоге и сделали. Девочку выкрали среди бела дня по пути из гимназии домой. Теперь потомственный дворянин Елисеев остался один, как осенний лист.

А репортерам только этого и надо – наперебой описывали московские и петербургские газеты подробности произошедшего, смакуя детали и обсуждая подробности. Желтая пресса – она и есть желтая. И уже не магазины Елисеева были главным объектом журналистских статей, а исключительно его личная жизнь и война с сыновьями. Написали и о попытках Елисеева судиться с похитителями, но куда там – дочь сама заявила, что жить с родным папашей не желает.

А тут как раз 1917 г. подоспел. Еле успел Григорий Григорьевич унести ноги, бросив все – и магазины, и шоколадную фабрику, и пивной завод «Новая Бавария». Было что оставить на память победившему пролетариату. Понаехавшая в Москву солдатня с открытым ртом взирала на роскошества Елисеевского магазина на Тверской, потому как более смотреть было не на что – после Октябрьского переворота куда-то подевались все товары. Кому-то могло показаться, что продукты забрал с собой в Париж Елисеев.

Как вспоминала Н.В. Крандиевская, вторая жена писателя Алексея Николаевича Толстого, весной 1918 г. в Москве весьма сильно ощущался продовольственный голод, и вот, «когда прислуга, вернувшись с рынка, объявила, что провизии нет и не будет, Толстой очень удивился: «То есть как это не будет? Что за чепуха? Пошлите к Елисееву за сосисками и не устраивайте паники». Но выяснилось, что двери магазина Елисеева (на Тверской улице) закрыты наглухо и висит на них лаконичная надпись: «Продуктов нет» («И не будет», – приписал кто-то сбоку мелом)…»

Эмиграция примирила Елисеевых. Сам Григорий Григорьевич прожил 84 года и упокоился в 1949 г. на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем. Его сын Сергей стал крупным востоковедом, преподавал в Сорбонне, удостоился, как и отец, ордена Почетного легиона, только не за лучшие вина, а за научные достижения, прожил 86 лет. Два его сына Никита и Вадим – внуки Григория Григорьевича – также стали востоковедами. Они участвовали в движении Сопротивления, а Вадим Сергеевич Елисеев внес бесценный вклад в развитие французской культуры. С 1956 г. он служил главным хранителем художественных и исторических музеев Парижа, неоднократно бывал в СССР и России.

Во время своих приездов в Москву Вадим Елисеев нередко останавливался в гостинице «Националь» и любил прогуляться по улице Горького. В 1970-х гг. интеллигентного мужчину с повязанным по-французски шарфом на шее не раз видели продавцы магазина. Он часто заходил сюда, производя странное впечатление: по виду – иностранец, а говорил по-русски. Он ничего не покупал, лишь смотрел на оставшиеся не тронутыми с давних времен интерьеры Елисеевского.

Несмотря на то что особняк на Тверской принадлежал Елисеевым лишь до 1917 г., в дальнейшем предназначение дома не изменилось (хорошо покушать хотелось и после Октябрьского переворота). В советские времена магазин был известен как гастроном номер 1, а в народе его все равно называли Елисеевским. Старожилы любили говаривать: «Зайду к Елисееву».

Правда, доступным для простых советских людей этот магазин стал только в последние десятилетия советской власти. Дело в том, что долгое время Елисеевский был открыт только для иностранцев и представителей номенклатуры, затем рамки расширили. Сюда стали пускать и тех, у кого были советские деньги. Но число таких покупателей было невелико, так как и до войны 1941–1945 гг., и несколько лет после в СССР была карточная система.

Но все же в Елисеевском всегда можно было если уж не купить дефицитные продукты, то хотя бы посмотреть на них. И не случайно, что в 1982 г. именно в кабинет директора гастронома номер 1 Юрия Соколова нагрянули сотрудники правоохранительных органов (в этот раз они явились не за дефицитом, за которым сюда всегда стояла очередь из самых-самых народных артистов, писателей, музыкантов, ученых). Директору надели наручники и через торговый зал вывели на улицу.

Обвинялся Соколов во взяточничестве. Поначалу никаких показаний он не давал. Но затем стал сотрудничать со следствием, надеясь на смягчение наказания. Суд состоялся в 1984 г. Но когда судья огласил приговор – высшая мера наказания с конфискацией имущества, – Соколов был поражен. Его не спасли даже боевые награды. Вскоре приговор был приведен в исполнение. Но продуктов от этого больше не стало.

А вот бывшие сослуживцы Соколова с теплотой вспоминают по телевизору о своем директоре. Исключительно хозяйственный был человек, прекрасный организатор, говорят они, первый приходил в магазин, открывал его и он же закрывал. А то, что брал, так это везде так было. И ведь не себе оставлял, а все наверх передавал. Но кому шли взятки там, наверху, советские люди так и не узнали. Пройдет всего лет десять, и за такие дела вместо расстрела будут раздавать ордена.

В этом магазине любили бывать многие представители российской интеллигенции, ученые, артисты, писатели (еще задолго до Соколова). В 1901 г. в доме располагался Литературно-художественный кружок. Собирались здесь и члены Русского охотничьего клуба, и московские купцы (некоторое время в здании был Московский коммерческий суд), а еще дом сдавался под Инженерное училище и Первую женскую гимназию. В 1900-х гг. в жилой части здания жил театральный режиссер Ю.С. Озаровский. У него часто в 1917 г. бывал упоминавшийся уже писатель А.Н. Толстой. Вместе с режиссером Толстой обсуждал будущую постановку в театре Корша своей пьесы «Горький цвет».

С 1935 г. здесь жил писатель Н.А. Островский, автор знаменитого в советское время романа «Как закалялась сталь». Известно, что в последние годы жизни писатель был тяжко болен, парализован, но продолжал писать. К этому времени относится создание Островским романа

«Рожденные бурей». Писатель умер 32 лет от роду, в 1936 г., что не помешало более чем через три десятка лет наградить его премией Ленинского комсомола. В 1940 г. в его квартире создан мемориальный музей.

Тверская ул., дом 15
Кутежи Чехова

На старой фотографии справа от генерал-губернаторского дома мы видим сильно перестроенное в 1930-х гг. здание бывшей гостиницы «Мадрид». В этом доме находилось в разное время сразу несколько гостиниц – меблированных комнат, как тогда говорили. Первоначально здесь располагалась гостиница «Север». Но тогда это было совсем немодное имя. В ходу были заграничные наименования гостиниц, да еще и с использованием названий зарубежных городов – «Париж», «Лувр», «Дрезден».

В гостинице в разное время проживали А.С. Пушкин, И.С. Тургенев, А.Н. Островский, Н.А. Некрасов, А.П. Чехов, хирург Н.И. Пирогов. Здесь же жили во время своего приезда в Москву композитор Роберт Шуман и его жена, пианистка Клара Шуман (в 1844 г.). Особенно сильное впечатление произвел на них Кремль, а о самом городе Клара Шуман сказала: «Москва – единственный в своем роде город, во всей Европе нет ничего подобного».

В одно время с гостиницей «Мадрид» в этом же доме в позапрошлом веке располагался и отель «Лувр». Вход в «Мадрид» был с Леонтьевского переулка, а в «Лувр» с Тверской улицы. «Лувр» и «Мадрид» сообщались между собой внутренними переходами, коридорами, черными лестницами. Пользовавшиеся ими для сокращения времени постояльцы «Лувра» и «Мадрида» и их гости назвали эти переходы «Пиренеями». На старой фотографии видны даже вывески этих гостиниц. В «Мадриде» жили люди побогаче, а «Лувр» был рассчитан на людей с более скромным достатком.

В «Лувре» бывал А.П. Чехов. Он приходил в гости к артистке Л.Б. Яворской. А в «Мадриде» жила писательница Т.Л. Щепкина-Куперник, находившаяся в дружеских отношениях и с Яворской, и с Чеховым. К слову, Яворская и Щепкина-Куперник крепко дружили, как гласит русская поговорка, жили не разлей вода.

И вот однажды, в 1894 г., гости, собравшиеся у Яворской, в том числе и Чехов, пригласили присоединиться к ним и Щепкину-Куперник, и находившуюся у нее певицу Большого театра В.А. Эберле. Вместе с Чеховым к Яворской в тот вечер пришли писатели И.Н. Потапенко и П.А. Сергеенко.

Потапенко и Сергеенко связывали с Чеховым в молодости общие интересы, устремления, симпатии. Они часто встречались в театрах, в литературных кружках, в редакциях газет и журналов. Нередко их дружеские встречи проходили в атмосфере веселых импровизаций и шуток.

Как вспоминали современники, в гостиницах Чехов нередко любил и «кутнуть», как он выражался. «Кутежи» Чехов любил, впрочем совершенно платонически.

«Он ничего, кроме легкого вина, не пил, да и то в самом умеренном количестве, но в компании, где-нибудь у цыган, он бывал заразительно весел и неистощим на добродушные шутки. Помнится мне, как в маскараде, где мы как-то коротали с ним вечер в обществе Мамина-Сибиряка и Тихомирова, он шепнул цыганам, что Мамин и Тихомиров – богатейшие сибирские купцы-золотопромышленники. Конечно, цыганки весь вечер не отходили ни от добродушного толстяка Мамина, дымившего своей вечной трубкой, ни от Тихомирова с его лысиной и дремучей бородой… Все удивлялись, глядя на эту исключительную лукавую ласковость цыганок, а больше всех сами Мамин и Тихомиров. Но Чехов, сдерживая смех, все продолжал свою мистификацию и все шептал цыганкам:

– Богатейшие сибиряки… первостепенные золотопромышленники», – вспоминал один из участников такого вот «кутежа».

Дом почти сразу после Февральской революции заняли большевики со своим Московским комитетом РСДРП(б), Центральным штабом Красной гвардии, а вдобавок еще и с редакциями газет «Социал-демократ» и «Деревенская правда».

Именно отсюда в ночь с 25 на 26 октября 1917 г. по старому стилю отдавались приказы по захвату московской почты, телеграфа, а также вокзалов.

Тверская ул., дом 16
Сгоревший Дом актера и ресторан с Бородой

Дом построен в 1880 г., архитектор А.Е. Вебер. В 1935 г. здание надстроено верхними этажами. В 1991 г. сгорело, позднее перестроено до неузнаваемости.

Начиная с 1937 г. в этом доме, отмечавшем своим изящным куполом встречу Тверской улицы и Пушкинской площади, находилось Всероссийское театральное общество, Центральный дом актера имени А.А. Яблочкиной и ресторан при нем, где в свободное время собирались ведущие (и не совсем) артисты московских театров, а также служители других муз. Особенно славился Дом актера своими театральными капустниками.

К сочинению сценариев капустников был причастен и Михаил Булгаков, о чем упоминает в своих дневниках его жена Елена Сергеевна. Видимо, сцена Дома актера оказалась более благосклонной к произведениям Булгакова, чем сцена МХАТа, разногласия писателя с которой взялся разрешить сам товарищ Сталин. Булгаков был и среди посетителей актерского ресторана, одного из наиболее известных застольных заведений довоенной Москвы, собирательный образ которых он создал в своем главном романе «Мастер и Маргарита».

Ресторан ВТО был известен своим метрдотелем, звали которого Яков Данилович Розенталь. А прославила его большущая борода, как говорили, «бородища как у Черномора или Карабаса-Барабаса». Образ бородача-ресторатора стал легендарным. Поэтому, стоило кому-либо из счастливчиков, ранее бывавших здесь, произнести фразу «Идем к Бороде», и мгновенно все понимали, что речь идет о ресторане Дома актера.


Тверская улица, дом 16. 1900-е гг.


Леонид Утесов рассказывал: «Вспоминаю Бороду – так мы называли незабвенного Я.Д. Розенталя. Мы говорили: идем к Бороде, потому что чувствовали себя желанными гостями этого хлебосольного хозяина. Он не только знал весь театральный мир, но и вкусы каждого, умел внушить, что здесь именно отдыхают, а не работают на реализацию плана по винам и закускам. Это – начиная с конца двадцатых годов. Но и в шестидесятых элегантная фигура Бороды была знакома посетителям ВТО: в последние годы жизни он работал там и был доброй душой дома».

Ресторан «У Бороды» увековечен и в литературе – в романе Юрия Трифонова «Время и место» и повести Виктора Драгунского «Сегодня и ежедневно»:

«В назначенный день встретились на бульваре, обнялись, расцеловались, смотрели друг на друга полумертвыми глазами, увидели несчастья, болезни, старость, какая-то сила бросила их через дорогу в театральный ресторан, к знаменитому Бороде, который обхватил Мишу за плечи, затрясся, заплакал; много пили, ели, курили, пили кофе, снова водку; подсаживались разные люди, мешали разговору, но и помогали, помогали вынести невыносимое вместе с салатом, окурками, болтовней о футболе, ужасными новостями о тех, кто погиб на войне, кто кого бросил, к кому ушел, было важно, что сидят вместе, их видят вместе, обнимаются пьяно, чокаются со всеми подряд; мелькали удивленные взгляды, один не подал руки, а с Мишей расцеловался, можно было не замечать» (Юрий Трифонов. «Время и место»).

Михаил Булгаков познакомился с Бородой еще до открытия Дома актера, когда «организатор ресторанного дела» трудился директором ресторана Дома Герцена на Тверском бульваре, дом 25 (в романе «Мастер и Маргарита» – Дом Грибоедова). Яков Розенталь послужил одним из прототипов Арчибальда Арчибальдовича, директора ресторана Дома Грибоедова, покинувшего его перед самым пожаром и стащившего с собой два ворованных балыка.

Знавшие Розенталя лично подтверждают, что его портрет совпадает с образом Арчибальда Арчибальдовича: «Вышел на веранду черноглазый красавец с кинжальной бородой, во фраке и царственным взором окинул свои владения. Говорили, говорили мистики, что было время, когда красавец не носил фрака, а был опоясан широким кожаным поясом, из-за которого торчали рукоятки пистолетов, а его волосы воронова крыла были повязаны алым шелком, и плыл в Карибском море под его командой бриг под черным гробовым флагом с адамовой головой». Последнее предложение скорее относится к бурной биографии Бороды, служившего в Первую мировую войну интендантом.

Ресторан ВТО привлекал деятелей советского искусства и в 1960—1970-х гг., когда он стал просто-таки меккой отечественной культуры. А некоторые деятели, впервые посетив Москву, и вовсе стремились попасть не в Мавзолей, а в ресторан ВТО, где собирались не только актеры, но и поэты, музыканты, писатели, художники и люди прочих творческих профессий. Иногда встречи в ресторане не заканчивались после его закрытия, а плавно перемещались в другие злачные места, например в ресторан аэропорта Шереметьево, работавший круглые сутки, что говорит о том, что некоторые мастера культуры в деньгах особо не нуждались.


Александр Эскин. Художник Б. Ефимов


Вспоминая свою бурную молодость, Василий Аксенов писал, как, выходя поздним вечером из ресторана ВТО, его друг Евгений Евтушенко был способен часами бегать по улице Горького и мучить случайных прохожих одним вопросом: «Кто в России первый поэт?», надеясь при этом на то, что назовут именно его фамилию. Но прохожие почему-то называли совсем других поэтов. Как-то в ресторане Дома актера к ним с Евтушенко подошел незнакомый человек и спросил: «Вы Евтушенко?» – «Да», – ответил тот. «Тогда, может, вы что-нибудь споете?»

Завсегдатай Дома актера журналист Анатолий Макаров в книге «Московская богема» отмечал: «Большое шестиэтажное здание, образовавшее угол Пушкинской площади и улицы Горького, было несомненным памятником краткого российского капитализма и отражением всех его излишеств и несуразностей. В нем была масса лестниц, запутанных коридоров, роскошных гостиных и темных тупиков. В какой-то мере само устройство Дома актера могло служить метафорой существования артиста в СССР, а может, и во всем мире. И уж, конечно, ничуть не метафорическим, а самым что ни на есть реальным приютом бродяжьей актерской души был, быть может, самый знаменитый московский ресторан на первом этаже Дома актера».

14 февраля 1991 г. Дом актера сгорел, ровно в пятьдесят четвертый день своего рождения. Внутренние помещения выгорели полностью, а вместе с ними погиб и бесценный архив, не говоря уже о ресторане. В середине 1990-х гг. здание восстановили (о том, что слово это употреблено здесь условно, объяснять, наверное, не нужно), но Дом актера находился к тому времени уже в другом месте – на Арбате.

На тему случившегося пожара написал стихи Константин Ваншенкин:

 
Полыхнувшие в разные годы
ВТО и «Славянский базар».
Хорошо, что свободны проходы, —
Впрочем, ночью случился пожар.
 
 
Ресторана соседство со сценой.
Совпаденье? Возможно, и так.
Эта близость казалась бесценной
И сулила взаимный аншлаг.
 
 
…Видеть пламя в оконных проемах
И железных конструкций прогиб
В бедных зданиях, с детства знакомых!..
Слава богу, никто не погиб.
 

Сегодня от ресторана остались лишь одни воспоминания, воплощенные в названиях подаваемых здесь когда-то изысканных блюд: судак «Орли», «Бризоль», котлеты «Адмирал» и, конечно, сельдь по-бородински – ароматное филе селедочки в густом орехово-томатном соусе, автором рецепта которого и был Яков Данилович Розенталь, так называемый Борода.

И последнее – никто не обратил внимания ни тогда, ни сейчас на удивительное соседство – ресторан «У Бороды» стоял напротив «Дома под юбкой»! Юбка износилась раньше Бороды.

Тверская ул., дом 17
«Дом под юбкой» вместо храма

На месте нынешнего дома номер 17 стояла раньше церковь Димитрия Солунского, что у Тверских ворот. Первоначально, в XIV–XV вв., храм принадлежал подворью Киево-Печерской лавры. Затем, в 1644 г., церковь стала приходской и была отстроена из камня.

В очередной раз церковь перестраивалась в 1791 г., после чего она приобрела вид характерного памятника екатерининского классицизма. Главный ее престол был освящен во имя Святой Троицы, а придел – в честь Святого Димитрия Солунского. На апсиде храма был помещен образ Иисуса Христа, находившийся ранее на разрушенных Тверских воротах Белого города. Храм был известен своими певчими, послушать которых собирались не только прихожане церкви, но и многие ценители хорового пения.


Тверская улица, дом 16 и храм Димитрия Солунского. 1900-е гг.


Храм Димитрия Солунского


Страстная площадь. В правом нижнем углу храм Димитрия Солунского. 1920-е гг.


Стояла здесь и колокольня, сохранившаяся с XVII в., в которой был ярко представлен переход от звонницы: в поперечной стене четверика было только два пролета, в продольной – три. Четверик покоился на более широком основании, что вместе с сильным наклоном шатровой башни придавало всей небольшой постройке своеобразный характер глубокой старины.

Уникальность колокольни должна была послужить своеобразной охранной грамотой, способной защитить ее от сноса, – так считали советские архитекторы и искусствоведы (Барановский и другие). Но их доводы оказались Моссовету недостаточно вескими, и в 1934 г. церковь с колокольней снесли, для того чтобы в 1939 г. на этом месте по проекту архитектора Мордвинова появился вполне заурядный дом.

Таких домов на Тверской немало – Мордвинов являлся одним из организаторов застройки улицы Горького поточно-скоростным методом. Чтобы это здание отличалось от своих тяжеловесных собратьев, Мордвинов взгромоздил на крышу дома гипсовую скульптуру стройной девушки в развевающемся легком платье с серпом и молотом в руках (скульптор Г.И. Мотовилов). «Живу под юбкой», – шутили обитатели этого дома, которых никак нельзя было отнести к «простым советским людям». Некоторые внимательные граждане, пока в 1958 г. девушку из-за ветхости не убрали, узнавали в скульптуре балерину Ольгу Лепешинскую.


«Дом под юбкой». Тверская улица, дом 17


Заглянем в путеводитель по сталинской Москве 1949 г., где этому дому уделено особое место:

«У впадения Тверского бульвара в площадь, как и раньше, стоит памятник Пушкину, но против него, на углу бульвара и улицы Горького, прохожий не увидит уже ветхой церквушки – на ее месте вырос громадный дом с магазинами в нижнем этаже и с квартирами в верхних. Многоэтажный дом украшает женская скульптурная фигура.

Широким жестом она как бы приветствует всенародных героев или почетных гостей, прибывающих в столицу с Белорусского вокзала или с аэродрома и направляющихся по улице Горького в центр, к Красной площади, к Кремлю. Мимо нее в дни празднеств и торжеств шествуют и колонны демонстрантов, могучим потоком вливающиеся в улицу Горького.

В дни таких празднеств ключом бьет жизнь на Пушкинской площади. Против дома газеты «Известия» – высокого темно-серого здания с широкими окнами – по праздникам обычно устраивается гулянье для детей. Вырастают причудливые домики, появляются карусели, в центре зимой красуется елка, – площадь наполняется детским гомоном, возгласами радости, счастливым смехом. На Пушкинской площади предстоят большие реконструктивные работы – возведение новых монументальных зданий, разбивка большого сквера. Будет озеленена и вся улица Горького. Далее по улице Горького – площадь Маяковского, где воздвигнуто здание с великолепным концертным залом имени Чайковского и где строится обширное здание новой гостиницы. На этой площади будет установлен памятник Владимиру Маяковскому – «лучшему, талантливейшему поэту нашей Советской эпохи».

Только москвичи-старожилы помнят, что некогда сталинские дома в начале улицы Горького были отмечены скульптурами, изображающими (в натуральную величину) советских людей разных профессий и возрастов. Тот же Мордвинов, спроектировавший дома 4–8 в начале улицы, украсил две башни, отмечающие вход в Георгиевский переулок, парными изваяниями советских юноши и девушки (архитекторы Д.П. Шварц и др.). В дальнейшем их постигла та же участь, что и балерину на доме 17.

Все эти недосягаемые произведения пластического искусства на крышах сталинских домов возникли не случайно и не просто так. Они должны были составлять общий дружный хоровод вокруг главной и самой большой скульптуры – Ленина на Дворце Советов. Сегодня от этой воздушной процессии остались скульптуры на здании Библиотеки имени Ленина.


Пушкин и балерина


Следующим ориентиром, позволяющим не спутать этот дом с другими, стал магазин «Армения» (с 1952 г.). Уже знакомый нам скульптор Коненков, вернувшийся из-за границы после Великой Отечественной войны и имевший здесь мастерскую, жаловался на имущественные притязания директора магазина «Армения» – он никак не мог найти с ним общий язык.

После 1917 г. Коненков активно участвовал в претворении в жизнь ленинского плана монументальной пропаганды, в соответствии с которым в молодой Советской России должны были появиться новые памятники выдающимся революционерам и борцам за народное счастье. В частности, скульптор стал автором памятника Степану Разину, установленному на Красной площади. Но памятники эти простояли недолго. Недолго прожил в СССР и сам автор, выехав за границу в середине 1920-х гг., когда еще можно было. Жаль только, что не увидел Сергей Тимофеевич разгара этой самой борьбы за народное счастье, а точнее, ее результата, пришедшегося, как известно, на 1937-й и последующие годы.

В это время скульптор был в Соединенных Штатах Америки, где плодотворно работал. Широко известен он стал особенно после своего кресла «Удав». Оно много выставлялось на его выставках. Однажды две американки, пришедшие посмотреть творения Коненкова, все ходили вокруг кресла и долго его рассматривали. Ведь сделано оно было из натуральных деревянных корней толщиной сантиметров в двадцать.

– Как же это он их так скрутил! – восхитилась одна дама.

– Он же русский! – пояснила другая.

Когда Коненков жил в Нью-Йорке, к нему приходил позировать физиолог И.П. Павлов, причем всегда точно в указанное время.

– Только не нравится мне ездить к вам в мастерскую на автомобиле, – признался он как-то скульптору. – Не люблю это механическое чудовище. Вот на лошади бы.

– Завтра вы приедете к нам на лошади, – заверила физиолога жена Коненкова.

Она отправилась в Центральный парк и договорилась с извозчиком, который там обычно катал отдыхающих. Тот должен был подъехать к отелю, где остановился Павлов, и, завидев пожилого джентльмена в сопровождении сына, везти его по указанному адресу – в мастерскую.

На следующий день Павлов явился с опозданием на полчаса. Он был в ярости.

– Я ждал вашу лошадь, а она так и не явилась! – сказал он обиженно. – А теперь я позировать не могу, у меня весь день дальше распланирован.

Жена Коненкова пошла в парк выяснять отношения. Извозчик признался, что не смог заставить лошадь выехать из парка – всю жизнь она прокатала только там. Едва Павлов об этом узнал, как сразу простил скульптора.

– Ага! Вот видите, – радостно заявил он, – моя теория условных рефлексов подтверждается!

В последнее время стала известна секретная миссия жены Коненкова в США. В это время жена у Сергея Тимофеевича была уже другая – Маргарита Ивановна Воронцова-Коненкова – русская эмигрантка, графиня, будучи агентом советской разведки, более двадцати лет провела на нелегальном положении в Соединенных Штатах Америки.

В 1935 г. она свела довольно тесную дружбу с самим Альбертом Эйнштейном. Во время войны Эйнштейн жил в Принстоне (штат Нью-Джерси) и работал там профессором университета. Создатель теории относительности и скрипач по совместительству испытывал к Коненковой самые глубокие и нежные чувства. Они достаточно часто встречались (встречи между возлюбленными происходили вне дома, иногда в университетском кабинете ученого), он посвящал ей стихи и писал ей нежные письма во время ее отъездов. Кстати, почти через полвека любовные письма Эйнштейна к Маргарите Коненковой были выставлены на аукционе «Сотбис». Десять писем, датированных 1945 и 1946 гг., были предъявлены для продажи неназванными родственниками Коненковой. Письма представляли собой листки бумаги, исписанные по-немецки изящным почерком, который, по мнению экспертов, несомненно, принадлежит гениальному физику.

Эйнштейн позже представил свою подругу руководителю атомного проекта в лаборатории Лос-Аламоса Роберту Оппенгеймеру, а также и некоторым другим физикам, игравшим заметную роль в разработке атомного оружия. Через Оппенгеймера Маргарита Коненкова познакомилась с его женой Кэтрин. Супруги Оппенгеймер придерживались левых взглядов в политике, не скрывая симпатий к Советскому Союзу, а Роберт и вовсе состоял в Коммунистической партии США. Короче говоря, для вербовки они были вполне подходящим объектом.

«Научным руководителем» Коненковой была резидент советской разведки в США капитан госбезопасности Елизавета Зарубина, направленная за границу лично Сталиным для сбора сведений об американской атомной бомбе и вербовки наиболее ценных американских ученых. Надо сказать, что в это время в США находилось так много советских разведчиков (а именно об этом свидетельствуют многочисленные мемуары, вышедшие в последнее время), что складывается впечатление, что вся советская разведка выехала тогда за океан. И если это так, то не зря. Ведь, в конце концов, именно благодаря этим людям Советский Союз стал ядерной державой.

Каждый резидент отвечал за свой участок работы. Зарубина получила задание поближе подобраться к семье американских физиков-ядерщиков и в том числе курировала деятельность Коненковой. Графиня получила задание от Зарубиной, чтобы та познакомила ее с женой Оппенгеймера. Ведь в самом деле, а как иначе советская разведчица могла войти в дом физика – только через знакомство с его женой!

Вскоре Зарубина стала часто бывать в доме Оппенгеймеров.

А супруги Коненковы тем временем продолжали часто навещать Эйнштейна. На таких встречах присутствовала обычно и жена Эйнштейна. Хотя бы внешне создавалась семейная идиллия. Сам скульптор вряд ли знал о подпольной миссии своей жены. Не догадывался он и о том, что жена ему изменяла с великим физиком. А может быть, и догадывался, но ведь Маргарита совершала свои измены не просто так, а для дела… И если бы скульптор узнал об этом, то вряд ли стал бы выяснять отношения. Маргарита изменяла ему не для себя – для родины, на которую он так хотел вернуться.

Но не только информацию об атомной бомбе собирала жена скульптора. Она внесла свой вклад и в решение важнейших задач советской внешней политики. Так, однажды от Елизаветы Зарубиной Коненкова получила задание внушить Эйнштейну необходимость подписания им приглашения руководителям советского Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) посетить США. Во время войны Сталин решил отправить наиболее представительных его членов в США. Но как это сделать? Самим напрашиваться – унизительно. Вот если бы пригласили. И не кто-нибудь, а самые уважаемые представители американской общественности.

Однажды Зарубина пришла к Оппенгеймерам и стала говорить о необходимости написать такое письмо. Оппенгеймер согласился. Он сказал, что подпишет нужное письмо-приглашение, но высказал предположение, что будет лучше, если письмо подпишет председатель Комитета еврейских ученых, писателей и артистов Эйнштейн, а он как член Комитета готов поставить и свою подпись.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации