» » » онлайн чтение - страница 24


  • Текст добавлен: 29 ноября 2013, 03:27


Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

Автор книги: Андрей Курпатов


Жанр: Психотерапия и консультирование, Книги по психологии


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Этот «любовный дискурс» формируется «внутри» пациента, он создает своеобразную тенденциозную направленность, в соответствии с которой пациентом будет производиться дальнейший отбор принимаемой во внимание информации, а также ассоциация этой избранной им информации с прежними опытом, переживаниями и надеждами. Таким образом мы неизбежно сталкиваемся с искажением ситуации и уходом от того, что можно было бы назвать потенциальными индивидуальными отношениями. Зреет новая «стена языка», кроме прежней, неизбежно и повсеместно существующей, – дискурс (любви, зависимости и т. п.), дезавуирующий психотерапевта как конкретного, живого, индивидуального человека.

«Проекция» делает свое дело – на психотерапевта пациентом надевается своеобразная маска (образ), которая отвечает потребностям последнего, обещая их удовлетворение. Однако эта проекция порождена личностью, не достигшей еще высоких уровней своего развития, а потому, если бы психотерапевт и был способен соответствовать этим ожиданиям пациента, данное «соответствие» не только не продвинет процесс развития личности дальше, но, напротив, будет лишь способствовать его хронизации на той или иной стадии. Поэтому задача психотерапевта – не в том, чтобы отказать пациенту в любви (защищенности), на которую он рассчитывает, но с очевидностью отказать ему в той любви (отношениях), на которую он (пациент) рассчитывает.

Теперь нам представляется важным определить свое понимание того, что психоаналитики понимают под феноменом «переноса», однако прежде всего необходимо оговориться: во-первых, использование понятия «переноса» как либидозного акта несостоятельно, о чем было сказано выше; во-вторых, общепризнано, что «перенос» представляет собой частный случай механизма «проекции», однако после того как Отто Вейнингер описал и ввел это понятие в научный обиход, ничего нового, что бы объяснило сущность этого явления, сказано в психологических кругах не было, иными словами, «проекция» до сих пор так и остается лишь красивой «вывеской»; в-третьих, использование понятия «переноса» в существующем виде приводит к величайшей путанице, где «перенос» одновременно и первое подспорье в лечении, и первый враг терапевтического процесса.

К счастью, Ролан Барт оставил нам замечательную работу – «Фрагменты речи влюбленного», – проливающую свет на это «загадочное» явление. В ней впервые, если не считать попытки Жака Лакана, на наш взгляд не увенчавшиеся заслуживающим внимания успехом, представлен «дискурс влюбленного», то есть когнитивная структура, которая и есть то, что принято называть «проекцией», а в более узком смысле – «переносом». Р. Барт начинает свою работу словами: «Dis-cursus – это изначально действие „бегать туда-сюда“, это хождение взад и вперед, „демарши“, „интриги“. Влюбленный и в самом деле не перестает мысленно метаться, предпринимать все новые демарши и интриги против самого себя. Его дискурс – это всякий раз словно приступ речи, вызванный каким-нибудь мелким, случайным поводом.

Можно назвать эти обломки дискурса фигурами. Слово это должно пониматься не в риторическом смысле, но скорее в гимнастическом или хореографическом. […] Фигура – это влюбленный в работе».[347]347
  Барт Р. Фрагменты речи влюбленного / Пер. с франц. – М.: Издательство «Ad Marginem», 1999. С. 81–82.


[Закрыть]
Весь последующий текст – это представление данных «фигур», каждая из которых по сути лишь одна из граней этого нескончаемого течения мыслей, насыщенных любовным переживанием, впрочем, кажется, Р. Барт предлагает нам исчерпывающую картину.

Нет необходимости пересказывать весь текст «Фрагментов», да это и невозможно, его нужно читать и перечитывать, чтобы понять: «перенос» и «проекция» – это не акт, это несостоявшийся акт, это «работа», это бег по кругу, это способ найти «дверцу к…», «щель в…», это бесперспективная попытка проникнуть в мир любимого человека, прорваться к нему, это процесс адаптации к тому, кто стал «объектом», «эпицентром» дискурса, вокруг которого язык совершает коловращательные движения. Не с «инфантильными фантазиями», не с «неудовлетворенными потребностями», не со «стереотипными отношениями» встречается психотерапевт, констатирующий у пациента факт «переноса», он встречается с речью, которая, актуализированная, существует уже вне каких-либо влечений, сама по себе, повинуясь только своему собственному, непрекращающемуся течению.

Странно, что этого не заметил 3. Фрейд, который сам же и свидетельствовал симптомы этого нескончаемого говорения: «Если врачу представился случай побеседовать с родственниками пациента, то он с удовольствием слышит, что эта (его, психотерапевта. – А.К., А.А.) симпатия взаимна. Дома пациент без устали расхваливает врача, превознося в нем все новые положительные качества. „Он грезит вами, слепо доверяет вам; все, что вы говорите, для него откровение“, – рассказывают родственники. Иногда кто-нибудь из этого хора выражается резче: „Просто надоело, он беспрестанно говорит только о вас“».[348]348
  Фрейд 3. Введение в психоанализ: Лекции. – М.: Наука, 1989. С. 281.


[Закрыть]
Это выплескивающийся наружу дискурс «влюбленный» пытается найти «ход» к «возлюбленному» с помощью языка, но однако же посредством языка он как раз и не может подойти к «возлюбленному», поскольку он – Другой.

Этот парадокс, который с каждой минутой становится все более очевидным для «влюбленного», дает ему осознание, что другой («возлюбленный») – Другой, но пока это только осознание: «Атопос, – пишет Р. Барт, – это другой, которого я люблю и который меня завораживает. Я не могу его классифицировать именно потому, что он Единственный, единичный Образ, который чудом отвечает особенностям моего желания. Это изображение истины; он не может подпасть ни под какой стереотип (каковой есть истина других)».[349]349
  Барт Р. Фрагменты речи влюбленного / Пер. с франц. – М.: Издательство «Ad Marginem», 1999. С. 93.


[Закрыть]
(Зачастую это событие в жизни пациента способно спотенцировать процесс развития его личности в период прохождения психотерапии, однако в отсутствие должного означения, то есть если дискурс пациента не имеет необходимых означающих, данное «осознание» может безвозвратно «утонуть» в «любовном дискурсе», где на такой случай припасено самое безразмерное из всех существующих слов – «любовь».)

Это осознание создает новый поворот, новое «завихрение» дискурса «влюбленного»: «Уже сотню лет, – продолжает Р. Барт, – принято считать, что безумие (литературное) заключается в словах: „Я есть другой“; безумие – это опыт деперсонализации. Для меня, влюбленного субъекта, все совсем наоборот: именно то, что я становлюсь субъектом, не могу не стать им, и сводит меня с ума. Я не есмъ другой – вот что с ужасом констатирую я. (Дзэнская история: старый монах сушит в жару грибы. „Почему вы не скажете, чтобы этим занялись другие?“ – „Другой не я, и я не другой. Другому не пережить опыта моих поступков. Я должен сам пережить опыт сушки грибов“.) Я нерушимо являюсь сам собой, и в этом-то я и безумен: я безумен, поскольку я самодостаточен».[350]350
  Барт Р. Фрагменты речи влюбленного / Пер. с франц. – М.: Издательство «Ad Marginem», 1999. С. 99.


[Закрыть]
Таким образом новое осознание – это замкнутость в самом себе, но именно эта замкнутость и есть свидетельство, пусть лишь косвенное, собственной – «влюбленного» – инаковости.

Нельзя выйти за пределы языка – вот что демонстрирует Р. Барт, вот что – замкнутый в самом себе язык (речь) – является тем, что почему-то называется «переносом». И это речь о другом человеке, если же речь остановится, прекратится, исчезнет, разрушится, другой человек («возлюбленный») станет для говорящего Другим (с большой буквы). Потому задача психотерапевта, желающего дать пациенту «опыт Другого», состоит в том, чтобы заставить его замолчать, прекратить его внутреннее говорение. Вот по какой причине никакие пояснения и увещевания психотерапевта не способны изменить положения, они только дают пациенту новый, очередной повод для дискурсивных аберраций, но граница языка, разделяющая двух Других, так и остается непреодоленной. Казалось бы, все уже готово, реальность индивидуальных отношений маячит на горизонте: «возлюбленный» осознан как Другой, сам «влюбленный», после долгих терзаний, осознает собственную инаковость, но язык (речь) все еще продолжает стоять между ними стеной.

Однако все это еще не «опыт Другого (с большой буквы)», пока это только прелюдия, которая грозит таковой и остаться, Другой не может быть Другим с большой буквы, пока он соответствует ожиданиям «влюбленного», но Р. Барт знает, когда речь будет вынуждена замолчать. Как и мы в свое время,[351]351
  Курпатов А.В. Художественно-психологическое и неврологическое понимание истерии. // Итоговая конференция военно-научного общества курсантов и слушателей академии. Тезисы докладов. – СПб., Изд-во ВМедА, 1993. С. 107; Курпатов А.В. Истерические механизмы развития личности. // Итоговая конференция военно-научного общества слушателей. Тезисы докладов. – СПб., Изд-во ВМедА, 1994. С. 263.


[Закрыть]
он обращается к творчеству Ф.М. Достоевского, к роману «Братья Карамазовы». Р. Барт приводит в качестве иллюстрации психологический кризис, который переживает Алеша Карамазов, узнающий о том, что «старец пропах», что разрушает весь его «любовный дискурс» до самого основания, – это и есть переход с уровня ПОМ развития личности на уровень ПЗМ, а далее и на уровень ВЗМ. Эту «фигуру» Р. Барт называет «крохотное пятнышко на носу», этот «легкий, но несомненный след разложения» старца приводит к «разложению» «любовный дискурс» Алеши.

«На совершенном, – продолжает Р. Барт цитировать свой дискурс, отталкиваясь от этого сюжета, – и словно бы забальзамированном (до того оно меня завораживает) лице другого я вдруг замечаю очаг порчи. Точка эта микроскопична: какой-нибудь жест, слово, предмет, деталь одежды, нечто необычное, что вдруг возникает (пробивается) из области, которая не вызывала у меня никаких подозрений, и внезапно связывает любимый объект с пошлым светом. Неужели этот человек вульгарен – тот самый, чье изящество и оригинальность я с благоговением восхвалял? И вот на тебе: он совершает жест, которым разоблачает в себе совсем иную природу. Я ошеломлен: мне слышен сбой ритма, что-то вроде синкопы в прекрасной фразе любимого, звук разрываемой гладкой оболочки Образа. […] Можно сказать, что искажение Образа происходит, когда мне стыдно за другого. […] Весьма часто другой оказывается искажен благодаря языку; он говорит какое-то не то слово, и мне становится слышно, как угрожающе шумит совсем другой мир – мир другого. […] Образ испорчен, поскольку внезапно увиденный мною человек – просто какой-то другой (а не мой другой), кто-то чужой (безумец?). […] Любовная речь обычно является гладкой оболочкой, приклеенной к Образу, очень мягкой перчаткой, облегающей любимого человека. Эта речь благочестива, благонамеренна. Когда Образ искажается, оболочка благочестия рвется; от сотрясения оказывается низвергнут мой собственный язык. […] Ужасный отлив Образа».[352]352
  Барт Р. Фрагменты речи влюбленного / Пер. с франц. – М.: Издательство «Ad Marginem», 1999. С. 179–184.


[Закрыть]

Иными словами, чтобы прекратить «любовный дискурс», «влюбленного» «возлюбленный» должен совершить нечто, что никак не согласуется с ожиданиями носителя дискурса, создать диссонанс, который дискурс «влюбленного» не в силах выдержать. Старец буквально «оскандалился» в глазах Алеши, однако если бы этого не произошло, то любимый герой Ф.М. Достоевского так бы и остался заложником своего дискурса, который скрывал от него реального старца – Другого (с большой буквы), банальным примером личности уровня ПОМ. Такова ирония судьбы – первый раз предстать Другому Другим (с большой буквы) нам суждено в «дурном свете» (конечно, фактически этот «свет» не дурен, но он дурен для носителя «любовного дискурса», поскольку означает смерть его благочестивого Образа нас). Кризис «влюбленного», разумеется, неизбежен.

И далее все зависит от множества обстоятельств, если этот дискурс не был достаточно силен, не был генерализирован, то есть не вовлек в свою орбиту все пространство внутреннего говорения, все мировоззрение «влюбленного», то возможно, что он просто отступит, повесив на прежде «возлюбленного» некий ярлык отрицательного характера. В другом случае, что и произошло с Алешей Карамазовым, он может повстречаться с каким-то третьим человеком (Алеша встречается с Грушенькой), который «воспользуется» возможностью (обеспеченной «душевным смятением») и войдет в транзиторные индивидуальные отношения с прежде (только что) «влюбленным» (глава «Луковка»), тогда последний может вернуться к прежде (только что) «возлюбленному» (глава «Кана Галилейская») и, преодолев свою «минутную слабость», продолжит любить, однако в этом случае ему «придется» любить уже человека, а не его Образ, Другого (с большой буквы), а не другого (с маленькой). Впрочем, это будет уже не любовь – это будет реальность индивидуальных отношений.

Это переживание, представленное, разумеется, в литературной, то есть образно-символической форме, венчает упомянутую главу «Кана Галилейская» романа «Братья Карамазовы». Испытав все эти треволнения, вызванные крушением своего «любовного дискурса», прочувствовав важность и значимость индивидуальных отношений и вернувшись к старцу (старец приходит к Алеше во сне), Алеша смотрит на «небесный купол» и «Млечный Путь», а потом падает «как подкошенный» на землю и плачет, ощущая необыкновенный прилив сил. «Пал он на землю слабым юношей, – пишет Ф.М. Достоевский, – а встал твердым на всю жизнь бойцом и сознал и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга. И никогда, никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты. „Кто-то посетил мою душу в тот час“, – говорил он потом с твердою верой в слова свои… Через три дня он вышел из монастыря, что согласовывалось и со словом покойного старца его, повелевшего ему „пребывать в миру“».[353]353
  Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы. Собрание сочинений. Том девятый. – М., 1958. С. 452.


[Закрыть]
Последняя фраза как нельзя лучше свидетельствует о возврате Алеши Карамазова в лоно «возлюбленного» им старца.

Эпиграф, избранный Ф.М. Достоевским для романа «Братья Карамазовы», удивительно точно отражает роль Другого (с большой буквы), разрушающего «стену языка» (и языка как такового, и языка «любовного дискурса», которые сплелись за счет мощности последнего воедино): «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Евангелие от Иоанна. Глава XII, 24). Эти же символы – «соединения», «смерти», «вознесения души», «очищения», «возвращения души» и «нового рождения» – составляют основу «алхимического» анализа «переноса», осуществленного К. Юнгом в его знаменитой работе «Психология переноса», которую автор заканчивает такими словами: «Несомненно, феномен переноса – один из важнейших синдромов, проявляющихся в процессе индивидуации; богатство его значений выходит далеко за пределы личных симпатий и антипатий. С помощью присутствующих в нем коллективных содержаний и символов он трансцендирует индивидуальную личность и простирается в социальную сферу, напоминая нам о человеческих отношениях высшего характера, отсутствие которых так болезненно ощутимо в нынешнем общественном порядке или, скорее, беспорядке».[354]354
  Юнг К.Г. Психология переноса. Статьи. Сборник. Пер. с англ. – М.: «Рефл-бук», К.: «Ваклер», 1997. С. 278–279.


[Закрыть]
И если еще раз вспомнить Мартина Бубера, то в его терминологии это прозвучит так: «Становясь Ты, человек становится Я. Предстоящее приходит и уходит, события-отношения сгущаются и рассеиваются, и в этом чередовании с каждым разом все сильнее и сильнее выявляется сознание неизменного партнера, сознание Я».[355]355
  Бубер М. Два образа веры: Пер. с нем. / Под ред. П.С. Гуревича, С.Я. Левит, С.В. Лезова. – М.: Республика, 1995. С. 32.


[Закрыть]

Если же от всех этих разношерстных пассажей «об одном» вернуться к интересующей нас теме «опыта Другого» и подытожить сказанное в удобоваримых формах, то тактика психотерапевта выглядит следующим образом.

1) Возникший «любовный дискурс» пациента («перенос») представляет собой своего рода предтечу индивидуальных отношений, он дает пациенту осознание инаковости Другого (психотерапевта) и своей собственной, однако это пока только осознание, но никак не «опыт Другого» (психотерапевт усиливает этот дискурс своего пациента, чтобы его «любовная речь» захватила всю мировоззренческую структуру последнего, и подготавливает одновременно соответствующую сеть означающих для когнитивной «фиксации» будущих поведенческих реакций своего пациента, когда тот уже будет готов к реальности индивидуальных отношений).

2) Психотерапевту надлежит уяснить специфику своего Образа в Индивидуальной Реальности пациента, далее, согласуясь с полученными данными, произвести действие, которое должно создать выраженный диссонанс в этом его Образе у пациента и разрушить таким образом сформировавшийся «любовный дискурс» (эту «операцию» можно было бы назвать «блокированием переноса»).

3) Далее психотерапевт, несмотря на любые демарши со стороны своего пациента, испытывающего целый набор противоречивых чувств (большей частью отрицательных), «предлагает» пациенту индивидуальные отношения, то есть несодержателен по отношению к нему, «стена языка» рушится через полное его – языка – игнорирование психотерапевтом (данное поведение психотерапевта с определенной долей иронии можно было бы назвать «форсированным контрпереносом»).

4) Психотерапевт поддерживает реальность индивидуальных отношений (если они состоялись), усиливая таким образом «опыт Другого» своего пациента, дожидаясь того момента, когда переформирование структуры его личности, с перенесением «центра тяжести» на внутренней контур и перестройкой внешних контуров (с тем чтобы они обеспечивали существование индивидуальных отношений, не нарушая при этом общей социальной адаптации, где подобные отношения не в чести[356]356
  См. выше цитату К. Юнга.


[Закрыть]
), завершится и даст психотерапевту право более не работать с пациентом, даже в качестве сопроводителя.

Завершенное психотерапевтическое сопровождение процесса развития личности

Психотерапевтическое сопровождение личности, как уже было неоднократно заявлено, не является непосредственной врачебной обязанностью, вменять ее психотерапевту в высшей степени нелепо. Предполагать возможность некого «понуждения» пациента к личностным трансформациям абсурдно, этот процесс течет самостоятельно и относительно спонтанно. Единственное, что действительно в силах профессионала, так это оказывать адекватное содействие этим изменениям пациента, создавая при этом условия, соответствующие этапам и уровням его развития личности. Здесь психотерапевт выступает в роли своего рода штурмана, который предупреждает возможную посадку на «мель», опасные и тупиковые «маршруты», ведет корабль в нужном направлении, именно поэтому так велико знание теории. Психотерапия, конечно, искусство, но было бы ошибкой считать, что искусство – это самодеятельность, для одних психотерапия – это наука, для других – ремесло, впрочем, и то и другое недурно было бы возвести в ранг искусства, но забавно выглядят попытки возвести в ранг искусства дилетантизм и посредственность.

Кроме того, необходимо помнить, что развитие личности неизменно сопряжено с рядом других сочетанных процессов, происходящих в человеке, которые не были освещены в настоящей работе. Думать же, что человек исчерпывается одной своей личностью, – значит проявлять исключительную близорукость. Психотерапевтическая работа весьма разнопланова, а потому помимо лечения психических расстройств и представленного здесь психотерапевтического сопровождения процесса развития личности затрагивает онтологическую и гносеологическую структуры психической организации человека, а кроме того, структуру пола и ряд других аспектов. Понятно, что развитие личности не может протекать изолированно, вне прочих изменений, однако у нас нет пока возможности представить все эти процессы системно. Вместе с тем даже такое, в каком-то смысле ограниченное знание, касающееся лишь процесса развития личности, весьма и весьма существенно, поскольку, с одной стороны, открывает для психотерапевта многоплановость «объекта» его работы, а с другой – определяет ситуации, в которых среди прочих «сторон» и «планов» необходимо делать акцент именно на этом.

Подведем некоторые итоги. Процесс развития личности – это, во-первых, процесс адаптации человека к реальности мира Других (с большой буквы). Когда человек осознает свой психологический солипсизм, свою замкнутость в самом себе, с одной стороны, и «другость», инаковость других людей (Других с большой буквы), с другой стороны, он неизбежно испытывает потребность преодолеть свою и чужую замкнутость – с тем чтобы выйти к этим подлинным Другим (с большой буквы). Однако такой «выход» (или «вход») должен производиться в том «месте», где он вообще в принципе возможен, а кроме того, эта новая для него реальность требует от него новых, не известных ему до настоящего времени стереотипов поведения (мысли, действия, отношения). Впрочем, выработка любого нового стереотипа поведения неизбежно сопряжена с трудностями, этот путь полон «проб и ошибок», а преодолеть тенденциозность прежних стереотипов – значит побороть страх перед неизвестностью,[357]357
  Лоренц К. Агрессия (так называемое «зло»): Пер. с нем. – М.: Издательская группа «Прогресс», «Универс», 1994. С. 63–90.


[Закрыть]
что далеко не просто. Все это требует больших затрат сил, что прекрасно сформулировал Ф. Пёрлз: «Очевидно, что как только навык сформировался, как только создан гештальт, он становится частью организма. Изменение навыка связано с выталкиванием его из фона снова и потреблением энергии для дезинтеграции и реорганизации навыка».[358]358
  Пёрлз Ф. Внутри и вне помойного ведра. / Пер. с англ. – СПб.: Издательство «Петербург-XXI век», 1995. С. 60.


[Закрыть]

Во-вторых, процесс развития личности – это аннигиляция структуры личности. Данное утверждение кажется странным всякому, кто мыслит в идеалистических категориях. Однако представьте себе любое живое существо, которое в процессе своего анатомического роста вынуждено менять прежний панцирь или раковину на новый (новую); чтобы расти дальше, ему необходимо избавиться от прежних форм, в противном случае оно просто погибнет. Так и развитие личности – есть по сути дела процесс выхода из ставшей маленькой и тесной кожуры своих собственных социальных конструктов. Формирование личности приводит к возникновению множества частных элементов (ролей – я-отождествленных и я-неотождествленных), они вполне адекватны для того, кто пребывает в состоянии психологического солипсизма, когда же мир открывается ему в своем естестве – то есть множеством таких вот замкнутых в самих себе миров, то очевидно, что прежнее функционирование оказывается невозможным, это естественным образом ведет к своеобразному отмиранию устоявшихся форм.

С другой стороны, потребность в отношениях, которые позволили бы преодолеть этот психологический солипсизм, актуализирует те потенции (сущность личности), которые естественны для человека, но не были им прежде востребованы. Таким образом, можно сказать, что в процессе развития личности структура личности и разрушается, и выстраивается заново, но если прежде точкой отсчета («зоной роста») были я-отождествленные роли, что, впрочем, вполне естественно для «социального животного», то теперь этой точкой отсчета оказывается сам человек в своей инаковости, другости, подлинной индивидуальности. Разумеется, новая конструкция будет принципиально отличаться от прежней, от той, которой суждено теперь благополучно кануть в Лету.

И наконец, в-третьих, процесс развития личности – это движение от содержательности к несодержательным отношениям. Данное утверждение отнюдь не притянуто нами за уши, несодержательности требуют от личности обстоятельства. Как могут сообщаться два инаковых мира? Их содержания неконвертируемы, попытки найти общий для этих «миров» «язык» по сути своей абсолютно бесперспективны. Но сообщение отнюдь не должно быть обменом, оно может быть прямым и абсолютно непосредственным контактом. Ф. Пёрлз понимал «контакт» в контексте «границы»,[359]359
  Пёрлз Ф. Гештальт-Подход и Свидетель Терапии. / Пер. с англ. – М., 1996. С. 35–39.


[Закрыть]
однако нам бы хотелось видеть в этом понятии не предостережение, но критерий подлинной достоверности, которую мы угадываем в следующем размышлении Л. Витгенштейна: «Утверждения „Я знаю, где я чувствую боль“, „Я знаю, что я чувствую ее здесь“ – так же ошибочны, как и „Я знаю, что мне больно“. Однако же „Я знаю, где ты коснулся моей руки“ – правильно».[360]360
  Витгенштейн Л. Философские работы. Часть I. Пер. с нем. / Составл., вступ. статья, примеч. М.С. Козловой и Ю.А. Асеева. – М.: Издательство «Гнозис», 1994. С. 328.


[Закрыть]

Сам факт контакта – несодержателен, но подлинно достоверен, а потому он нам так интересен в контексте рассмотрения процесса развития личности. Здесь впервые человек начинает ощущать контакт, личность (ее сущность) ощущает свой контакт с другой личностью (ее сущностью). Что она может сказать об этом контакте? Только то, что он был, но этого недостаточно для полноценной адаптации, которой необходим «строительный материал» для формирования новых стереотипов поведения, своей новой структуры. Вот почему данный, последний в этой книге раздел мы посвящаем тому, как, в каких константах посредством новой методологии (главная особенность которой заключена именно в несодержательности организующих ее принципов) можно верифицировать и структурировать стереотипы личности, находящейся на третьем (фактически заключительном) уровне развития личности (ВЗМ).

Мы уже сравнивали тенденцию к самоактуализации с пассионарностью Л.Н. Гумилева, основной же чертой последней принято считать действия субъекта (пассионария) вопреки инстинкту самосохранения. Самоактуализация – действительно обратно направленная инстинкту самосохранения тенденция, но лишь в социальном его аспекте. Социум стоит на условностях, сами условности социума основаны на страхах: «Что подумают другие?», «Как это будет выглядеть?», «Правильно ли так поступать?» и т. д. Все социальные образования от «этикета» до «морали» и «совести» – есть поведенческие стереотипы, сформировавшиеся и поддерживаемые страхом. Трудно отрицать «охранительную» функцию этих условностей, однако нельзя не признать, что все эти формы, обеспечивая благополучие социальной группы в целом, являются своего рода «тюремщиками», содержащими отдельно взятого представителя группы «в неволе».

Проблема заключена здесь не столько в самих этих, как правило, весьма завуалированных «запретах» на проявление реакций со стороны индивида, сколько в том, что при внешней их рациональности, на уровне детерминант конкретного поведения, они совершенно иррациональны, поскольку вводимые ограничения реализуются не посредством «чистого» и «здравого рассуждения», но в соответствии с теми стереотипами и страхами, зачастую, правда, совершенно неосознанными, которые сформировались при научении и в непосредственном опыте. Когда человек совершает то или иное действие, всегда можно определить, чем детерминировалось его поведение: то ли некой нормой («должен», «нельзя», «обязан» и т. п.), то ли рассуждением о том, хочется ли ему совершать это действие, или выгодно ли оно для него, причем в последнем случае необходимо уточнить: выгоден ли этот поступок самому человеку или он – этот поступок – необходим каким-то другим условностям, которые были этим индивидом прежде усвоены. За любыми «нормами» и «условностями», в отсутствие других причин (указанных нами выше), диктующих это поведение, всегда располагается страх, а потому такие действия иррациональны. Однако само по себе соблюдение установленных в обществе норм поведения еще не означает, что действия человека продиктованы страхом. По этому поводу достаточно вспомнить скептиков, которые считали, например, выгодным подчиняться обычаям страны, в которой живешь, потому, что это просто «удобно».[361]361
  Рассел Б. История западной философии. В 3 кн.: 2-е изд., испр. / Подгот. текста В.В. Целищева. – Новосибирск: Изд-во Новосиб. ун-та, 1997. С. 229.


[Закрыть]

Руководствоваться своими «желаниями» и собственной «выгодой» – значит пренебрегать социогенными страхами, а потому в данном случае мы можем свидетельствовать движение индивида вопреки инстинкту самосохранения в его социальном аспекте. Однако совершенно очевидно, что такой индивид не может расцениваться как «антисоциальный субъект», по крайней мере совершенно очевидно, что не в его интересах («желание», «выгода») создавать вокруг себя напряженность и провоцировать конфликтные ситуации. С другой стороны, соответствие своим «желаниям» неизбежно ведет к снижению общего уровня невротичности (локальное усиление инстинкта самосохранения) данного человека, что не может не сказаться положительно на характере его социальных отношений. Здесь мы выходим к принципам здорового эпикурейства: «добродетель, если только она не означает благоразумия в погоне за наслаждением, – лишь пустое имя».[362]362
  Рассел Б. История западной философии. В 3 кн.: 2-е изд., испр. / Подгот. текста В.В. Целищева. – Новосибирск: Изд-во Новосиб. ун-та, 1997. С. 238.


[Закрыть]
Эпикур не только видит в условности – условность, он также указывает, что жить нужно так, дабы избегать страха и достигать индивидуального счастья.[363]363
  Рассел Б. История западной философии. В 3 кн.: 2-е изд., испр. / Подгот. текста В.В. Целищева. – Новосибирск: Изд-во Новосиб. ун-та, 1997. С. 240, 241.


[Закрыть]
При этом стремление к наслаждению должно быть «благоразумным», а индивидуальное счастье весьма призрачно в отсутствие полноценной социальной адаптации.

«Индивидуальное счастье» – делает жизнь человека осмысленной, поскольку поиски любого смысла в подобных «обстоятельствах» невозможны, а это решает любые «экзистенциальные проблемы». Человек, способный радоваться и наслаждаться жизнью, избавлен от требований, предъявляемых к себе и другим, а также жизненным обстоятельствам. Стоики выработали весьма сложную концепцию избавления человека от подобных «требований» («зависимостей»), ведущих к фрустрациям, досаде, агрессии; однако она вряд ли необходима тому, кто осознает невозможность невозможного, а потому и бессмысленность всяких попыток перекроить других людей по своему плану, что для хороших социальных отношений является лучшим и самым естественным подспорьем. Тот, кто посредством механизма «подкрепление действием» освоил поведенческий стереотип способности радоваться процессу жизни, его проявлениям, неизвестности, в ней заключенной, тот вряд ли будет тяготеть к тому, чтобы отчаиваться и сокрушаться, а потому не станет загонять себя в заведомо неразрешимые ситуации. В этом смысле прав Эпиктет: «А главное – помни, что дверь открыта. Не будь трусливее, чем дети, но как они, когда им не нравится игра, говорят: „Я больше не играю“ – так и ты, когда тебе что-то представляется таким же, скажи: „Я больше не играю“ и удались, а если останешься, то не сетуй».[364]364
  Благоразумие мудрости / Соломон Мудрый. Экклезиаст. Песнь песней. Притчи; Эпиктет. Беседы. – Симферополь: «Реноме», 1998. С. 141.


[Закрыть]

Отталкиваясь от этой цитаты, вполне естественно заключить, что вопрос личной ответственности за качество своей жизни решен человеком, достигшим уровня ВЗМ процесса развития личности, положительно. Никто не обязан радеть за качество проживания чужой жизни, поскольку это качество зависит от того, кто эту жизнь проживает. Поскольку, согласно тому же Эпиктету, вещи не бывают плохими или хорошими, но таковыми их делает наше отношении к ним, то очевидно, что качество жизни определяется тем, как человек относится к тем или иным вещам. Если же, даже при безусловно позитивном отношении к другим людям, самому себе, событиям жизни, человек совершает ошибки, которые в подавляющем большинстве случаев продиктованы отсутствием адекватной оценки собственного (равно как и других людей) психологического солипсизма, то очевидно, что он сам за них и ответственен. Иными словами, если человек совершает некие ошибки – то ли предъявляя требования, то ли используя негативные оценки, – то он сам и будет за них расплачиваться, причем самым главным – качеством своей жизни, которое для личности уровня ВЗМ определяется не формальным благополучием, но тем, насколько радостным человек себя ощущает. Подобная позиция проглядывается в словах Арнольда А. Лазаруса, который, узнавая о чей-либо смерти, спрашивает: «Достаточно ли радовался данный человек на этой земле?» – и если получает отрицательный ответ, то полагает, что умерший потратил жизнь впустую.[365]365
  Нельсон-Джоунс Р. Теория и практика консультирования. – СПб.: Издательство «Питер», 2000. С. 387.


[Закрыть]

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 2 Оценок: 5
Популярные книги за неделю

Рекомендации