Читать книгу "Всё слишком далеко зашло"

– Ага, и там Бастион, – сказал Ашер.

– Бастион?

Прежде чем они успели ответить, в разговор вмешалась Анна Гейнс:

– Мистер Кинник, я вынуждена спросить, вы в состоя… – она оглянулась по сторонам, – то есть вы могли бы присмотреть за детьми? Пока Бетани не вернется?

– Расскажите ему о турнире, – попросил Ашер. Он сидел в кресле и болтал ногами в огромных зимних сапогах.

На лице миссис Гейнс отразилось беспокойство.

– Да, у Ашера вечером шахматный турнир.

– Сегодня? – Рис провел рукой по волосам.

– Ага, в шесть, – сказал Ашер. – В Южном Орегоне я был пятым в рейтинге. А в Спокане это мой первый турнир. Меня туда мама записала.

– Он очень волнуется, что пропустит его, – сказала Анна.

– Я вундеркинд, – сказал Ашер.

Лия поймала взгляд дедушки и слегка покачала головой, как бы говоря: не слушай его. Ашер и в самом деле занимал пятое место среди всех восьмилеток в шахматном клубе Южного Орегона. Похвально, если не знать, что в клуб ходило всего семь восьмилеток.

– Папа и пастор Галлен сейчас молятся о божественном откровении, чтобы узнать, не нарушают ли шахматы закон Божий, – сказал Ашер. – Пастор Галлен говорит, что это грех, потому что шахматы придумали арабы, а папе не нравится, что доска – это символ иллюминатов, а фигуры – языческие идолы. Но мама разрешила мне играть, пока на папу с пастором Галленом не снизойдет истина.

– Истина… – Кинник прикрыл глаза. Редут, Бастион, иллюминаты, нарушающие Божий закон шахматы – требовалось время, чтобы все это переварить. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул через нос.

Наблюдая за дедушкой, Лия вспомнила, как его описывала мама: «эксцентричный», «далеко не такой гениальный и куда более нелюдимый, чем думает». Интересно, как давно он уже ни с кем не общался?

Наконец Кинник открыл глаза.

– Давайте начнем с начала, хорошо? Ваша бабушка заболела несколько месяцев назад, и вы с мамой переехали сюда из Орегона?

– Все верно, – сказала Лия.

– И теперь живете в Спокане?

– Да, но Шейн хочет, чтобы мы перебрались в Айдахо, когда кончится срок аренды, – сказала Лия. – Мы уже два года ездим туда в христианский летний лагерь и на палаточные служения. Их организует Церковь Благодатного Огня.

– Папа состоит в их Армии Вечного Света, – добавил Ашер. – Они тренируются в Бастионе.

– Церковь Благодатного Огня? Бастион? Армия… – произнес вслух Рис, будто от этого слова должны были обрести какой-то смысл. Он посмотрел на Лию: – А у тебя… у тебя есть догадки, где может быть Бе… то есть мама?

– Шейн думает, что она могла вернуться в Грантс-Пасс, – неуверенно произнесла Лия. – У нее там много друзей. И у нас.

– Если папа ее не убил, – сказал Ашер.

Из комнаты будто выкачали весь воздух. Кинник оперся о стол, а Лия накинулась на брата:

– Ты что такое говоришь!

Ашер пожал плечами, посмотрел на Риса, затем на Анну Гейнс и уставился в пол.

Анна погладила Ашера по спине.

– Я уверена, что никто никого не убивал, Ашер. – И обратилась к Киннику: – Честно говоря, поводы для беспокойства возникали и раньше. Бетани поделилась со мной кое-чем… ее очень подкосила мамина смерть. И эта новая церковь Шейна ее сильно беспокоит. – Чуть приблизившись, Анна добавила: – Мы с мужем не большие поклонники Шейна. Вы знаете, он…

– Тот еще расист?

– Нет. – Миссис Гейнс слегка улыбнулась. – Я хотела сказать «довольно категоричный».

– Мама с Шейном ругались из-за новой церкви. – Лия глубоко вдохнула и поджала губы. – Мама считает, что их вера слишком радикальная. А Шейн говорит, что она просто еще не обрела в своем сердце Господа.

– Расскажи остальное, милая, – сказала Анна Гейнс.

Лия закусила нижнюю губу.

– Хочешь, я сама? – спросила Анна.

Лия вздохнула. Так и быть. Раз надо, она расскажет.

– Шейн хочет, чтобы я обручилась.

Кинник склонил голову набок:

– Чтобы ты что?

– Обручилась. С сыном пастора, Дэвидом-младшим. Я понимаю, как это звучит, но мама раздувает из мухи слона, честно.

– Чтобы ты обручилась? – повторил Рис.

– Все совсем не так, как ты думаешь, – сказала Лия. В новой церкви было много странных правил, но почему все так зациклились именно на этом? – У них просто так принято, когда мальчик с девочкой нравятся друг другу, вот и все. Это вроде как повод для радости и все такое. А помолвка – это просто договоренность. Что, возможно, я выйду замуж за Дэвида. Ну… когда стану старше. Но это даже необязательно. Мы поженимся… ну… только если захотим… Когда я стану старше, конечно. – Она чувствовала, что ее лицо пылает.

– Когда станешь старше, – повторил Кинник. – Разумеется.

Лия снова вздохнула. Ее раздражало, что приходится все это объяснять. Даже они с Дэви не придавали этой помолвке особого значения. Почему тогда все остальные сходят с ума?

– По правилам нашей церкви молодые люди не должны скрывать свои чувства. Мы объявим о них во время службы, и, если церковный собор даст благословение, община будет за нас молиться. Потом, когда мне исполнится пятнадцать, мы сможем встречаться под присмотром взрослых, а еще через год, если все так же будем нравиться друг другу – поехать в Айдахо и пожениться. Если захотим. Ведь мы будем уже обручены. Вот и все.

В комнате воцарилась тишина.

– Но, наверное, мы подождем, чтобы мне исполнилось хотя бы… восемнадцать.

Все еще стояла тишина.

– И пока что я буду носить помолвочное кольцо, – сказала Лия. – А потом, если мы не поженимся, я просто его верну. Но когда это еще будет, правда?

Она натужно улыбнулась – видите, я же говорила, что мама все преувеличивает.

– В Айдахо разрешают жениться раньше, чем в Вашингтоне и Орегоне, – подсказал Ашер.

Лия сердито уставилась на брата, и Ашер опять пожал плечами.

Кинник встретился взглядом с Анной Гейнс, и они пару секунд молча смотрели друг на друга.

– Сколько лет этому Дэвиду? – наконец спросил он.

– Это не… – Лицо Лии стало пунцовым. – Ему девятнадцать, но…

Она прекрасно понимала, как все это звучит, но Дэви исполнилось девятнадцать совсем недавно, а ей уже почти четырнадцать, и…

– Он не… У нас даже ничего…

Лия закатила глаза. Конечно, она не собирается выходить замуж в шестнадцать – мама могла не переживать, – но что плохого в том, что Дэвид-младший – такой милый, умный и чуткий, с ярко-зелеными глазами цвета павлиньих перышек, тоже любящий читать – подарит ей кольцо? Они познакомились прошлым летом в христианском лагере – он услышал, как Лия рассказывает о книге, которую хочет написать, – а общаться начали этой зимой, когда он приехал домой на каникулы – Дэви учился на теолога на втором курсе колледжа Ковенант в Такоме. Тайком от мамы и Шейна они переписывались по электронной почте: обсуждали прочитанные книги, его учебу и ее будущий постапокалиптический роман. Они нравились друг другу. И ничего больше. Почему всем вокруг надо было сочинить всякие мерзости и раздуть из этого скандал? Иногда Лии казалось, будто мир – это старая футболка, из которой она выросла и которая начала жать ей в груди.

В старом доме было тихо, только слабо потрескивали в печи дрова. И вдруг Лия ни с того ни с сего набросилась на младшего брата:

– Шейн не убивал маму! Зачем ты это сказал? Нельзя говорить такие вещи! Это неправда!

Ашер посмотрел на дедушку и опять растерянно пожал плечами.

* * *

Ашер почувствовал облегчение, когда они проводили миссис Гейнс до машины и она уехала, подняв за собой облако пыли. Мистер и миссис Гейнс ему нравились, но они говорили о его папе так, словно он был каким-то психом с бензопилой, и Ашер от этого нервничал. А когда он нервничал, то не мог молчать и все время говорил глупости, например, что папа убил маму, – сам он совсем так не думал, но так думали другие, и временами, когда Ашер нервничал особенно сильно, чужие мысли сами лезли к нему в рот и ему хотелось произнести их, пока никто другой его не опередил.

Ашер знал, что окружающих расстраивают папины убеждения – например, что грядет священная война, ради которой им нужно переехать в горный редут, и что Бог велел ему быть хозяином жены своей и не жалеть розги на детей своих, и что земля плоская, и что шахматы придумали арабы или тайное общество, поклоняющееся Сатане. Но надо было просто не обращать внимания на эти его разговоры – так делали все в их семье, – и ничего плохого не случалось. А самому Шейну, кажется, было неважно, что близкие не разделяют его веру. Он не возражал, что Ашер читает книги про динозавров, и не сказал ни слова, когда тот написал в докладе, что вулканам миллионы лет, и на самом деле почти не следовал всем этим жутким советам. Он никогда не поднимал розги на детей. Некоторых ребят из их библейского кружка били часто, но папа даже ни разу не отшлепал Ашера. Разве только однажды, когда тот постоянно влезал в разговор, и то было совсем не больно – просто легкий шлепок, чтобы выглядеть солиднее в глазах других отцов в общине, когда он об этом расскажет.

Но Ашера волновало совсем другое. Его расстраивало произошедшее в прошлом году в Грантс-Пассе, когда папа узнал, что Лия ходит на уроки сексуального воспитания, и устроил в их школе переполох, ворвавшись в класс и начав молиться, – учительница восприняла его поведение как угрозу, и в итоге им с Лией пришлось перейти на домашнее обучение.

Домашняя школа нравилась Ашеру гораздо меньше школьной школы.

Они наблюдали, как машина миссис Гейнс скрывается в рощице пятнистых берез.

– Вон те деревья похожи на лапы огромных тощих далматинцев, – сказала Лия.

И правда, подумал Ашер. У сестры был талант описывать всякое.

Еще какое-то время до них доносился звук мотора – машина миссис Гейнс набрала скорость и, выехав на грунтовую дорогу, начала удаляться в сторону шоссе. Дождь прекратился, и сквозь затяжные облака пробивались солнечные лучи, отражаясь в мутных каплях.

Ашер, Лия и дедушка посмотрели друг на друга.

– А у тебя случайно нет шахмат? – спросил Ашер.

– Нет, извини, – сказал Рис. – Здесь не с кем играть.

– Иногда я играю сам с собой.

– Да, я слышал, что так можно, – сказал Рис.

Ашер кивнул.

– Обычно я начинаю с испанской партии. Или с сицилианской защиты. Но пока я могу просчитывать только первые пару ходов. После четвертого приходится записывать все на бумажке, чтобы не запутаться. Правда, с нотацией у меня еще плохо. Но это ничего, потому что скоро я научусь просчитывать вообще всю игру в уме. Как профессиональный игрок.

– А пока что я дам тебе ручку и побольше обороток.

– Оборотки – это что?

– Это когда ты пишешь на оборотной стороне чего-то.

– Чего, например?

– Ну, старых отчетов, чеков. Так делают, чтобы экономить бумагу.

– О, здорово они придумали. А можно мне в туалет?

Кинник почесал голову:

– Тут вот какое дело… Я недавно купил биотуалет, но установить его оказалось чуть сложнее, чем я думал, а еще я заказал не те химикаты. Так что пользоваться им пока нельзя.

– И что тогда делать?

– Что ж, ты можешь сходить либо в кусты, либо в дырку.

– Какую дырку?

Рис направился к нужнику:

– Пойдем, я покажу. – Он отпер дверь и распахнул ее. – Прошу прощения за запах.

Ашер подошел и заглянул внутрь.

– Не так уж и воняет, – сказал он.

– Да, я засыпаю туда золу, она помогает.

– Что такое зола?

– Пепел, который остается от сгоревшего дерева.

– Понятно. – Ашер посмотрел вниз. Под сиденьем унитаза виднелась темная и страшная дыра в земле. – А какая тут глубина?

– Шесть футов.

Ашер закрыл за собой дверь, расстегнул ширинку и принялся за дело, любуясь солнечными бликами, проникавшими внутрь сквозь зарешеченные проемы по обе стороны тесной постройки. Ему нравилось смотреть, как струйка мочи исчезает в черной дыре, и слушать звонкое журчание, с которым она лилась вниз, но затем Ашер стал воображать, кто может жить там – на дне, и поток немедленно стих. Помыть руки было негде, поэтому он просто застегнул брюки и вышел из нужника.

На улице было тихо. Лия и дедушка Рис ждали Ашера снаружи, грея руки в карманах. Теперь вся троица неловко переминалась с ноги на ногу на заднем дворе, и каждый из них ждал, что будет дальше. Кто бы мог подумать, что и тишина может звучать по-особому? Ветер пробегал пальцами по кронам деревьев, совсем рядом журчала вода, даже от земли то и дело исходило тихое потрескивание. Ашер окинул взглядом дедовы владения – одинокий домик на пригорке, две хозяйственные постройки, склон холма за домом, поросший горными травами и тонкими облезлыми соснами, почти все были зелеными, но местами виднелись сосны с красновато-желтыми иголками.

– А те деревья с оранжевыми иголками, – наконец спросил Ашер, – они болеют?

Кинник посмотрел, куда указывал внук.

– Нет, это просто лиственницы. С ними так бывает.

– Похожи на горящие свечки, – сказала Лия.

– Очень похожи, правда? – Наблюдение внучки заставило Кинника улыбнуться. – Будто спички зажгли посреди всей этой зелени. Он прищурил один глаз. – Еще они хорошо подходят для растопки, если срубить их в нужное время. Когда дерево уже погибло, но в нем еще не завелись жучки и гниль.

– У тебя же раньше был сарай, да? – спросила Лия.

– Был, – ответил Кинник. – Молодец, хорошая память. Я его разобрал. И все остальное тоже планирую – нужник следующий на очереди. Если я когда-нибудь установлю этот несчастный туалет.

– А зачем тебе все разбирать?

– Ну… – Кинник снова запустил руку в волосы. – Эта земля принадлежала моему деду. Он купил ее у парня, который все это построил и прожил здесь десять лет. А до него на этом месте был дикий лес. И вот пару лет назад у меня возникла идея потихоньку вернуть эти земли в их естественное состояние, стереть следы человека.

Ашер покрутил головой по сторонам, пытаясь представить, что все постройки вокруг него исчезли.

На ржавой крыше дедушкиного дома стояло несколько солнечных батарей, а в тех местах, где с крыши стекала вода, серые стены покрывали коричневые разводы. Напротив, с другой стороны подъездной дорожки, располагался нужник – узкая деревянная будка с резным месяцем на двери, а за ней – насосная станция. Рядом был припаркован старый ржавый пикап, лобовое стекло покрывала паутинка трещин, а спущенные передние колеса были утоплены в грязи. По заросшему травой полю за домом бежала мелкая речушка.

Ашер спросил:

– А можно посмотреть на речку?

– Ручей-то? Можно, – ответил Рис, и Ашер потопал к воде в своих зимних сапогах.

– Когда я был маленьким, – сказал Кинник, – этот ручей не пересыхал круглый год. Мы часто навещали деда, и весной в это же время у него здесь текла настоящая Амазонка. Воды было, наверное, раза в три больше.

Ашер обернулся:

– А куда она делась?

Кинник объяснил, что от вырубок, засух, строек и все менее снежных зим река превратилась в жалкий сток талых вод, едва достигавший пяти-шести дюймов в самом глубоком его месте. Этот мелкий ручеек огибал дом и спускался в лощину, где соединялся с Тшимакейн-Криком – ручьем уже побольше, тянувшимся вдоль шоссе в сторону города и резервации и в конце концов впадавшим в реку Колумбия.

– А что такое резервация? – спросил Ашер.

– Земля, где живет племя cпокан.

– Индейцы?

– Они самые.

– И эта вода течет к ним?

– Ну, не к ним, но по их территории. Она течет к океану. Как все реки в мире.

Ашер опустил взгляд на журчащую воду.

– А я могу его перепрыгнуть?

Рис подошел и встал рядом с внуком.

– Ты про то, можно ли тебе перепрыгнуть или способен ли ты перепрыгнуть?

– И то, и то. Наверное.

– Тогда мой ответ – «да». На оба вопроса.

– Ашер, не надо, – сказала Лия и посмотрела на Риса: – Он не очень силен в прыжках.

Она все еще стояла у дома, в двадцати шагах от них, сурово скрестив руки на груди. Ашер чуть не позеленел от злости: когда мамы не было рядом, Лия всегда вела себя как Мисс Всезнайка.

Кинник присел на корточки рядом с внуком.

– Ашер, ты прыгай, если хочешь. Но позволь сначала дать небольшой совет. – Он указал рукой куда-то перед собой: – Там, где ручей течет прямо, он обычно узкий, но глубокий – видишь? А вот на излучинах у ручья берега разные. Один называется яр, а другой – побочень. Яр – это тот, что с внешней стороны. Видишь, вода размывает берег и получается небольшой выступ? Уровень воды там глубже. А противоположный берег – это побочень. Там мельче и склон пологий. Ты, конечно, рисковый парень, но я бы на твоем месте разведал место, чтобы прыгнуть с яра на побочень, а не наоборот. Так и берег под тобой не обвалится, и совсем уж не вымокнешь, если свалишься – там же не глубоко. Понял, о чем я? Сверху вниз прыгать проще.

– Клево, – сказал Ашер. Он давно искал случай, чтобы опробовать это слово. – Клево, – повторил он. Да, звучало оно как надо. И про разведать место ему понравилось. Будто он индейский разведчик на вражеской земле. Как же клево.

– Ашер, – предупредила Лия.

Он отмахнулся, даже не взглянув на сестру:

– Смотри и учись.

* * *

Кинник не был до конца уверен, чему стал свидетелем. Он словно увидел птицу, решившую, что ей хватит одного крыла, чтобы взлететь. Внук прыгнул, но левая его нога подалась вперед, а правая так и осталась на берегу. Может, он успел передумать раньше, чем она среагировала на команду прыгать? В общем, Ашер кое-как оттолкнулся, потерял равновесие и плашмя рухнул в воду – Рис никогда бы не поверил, что можно промокнуть до нитки в ручейке по щиколотку.

Лия не стала церемониться с братом.

– Надо же было додуматься прыгать в зимних сапогах. – Она тяжело вздохнула и пояснила для Кинника: – Этот балбес ходит в них круглый год.

Рис растопил печку и принялся развешивать рубашку, брюки и носки внука на кухонной веревке, где обычно сушил одежду зимой. Ашер был кожа да кости: воротник пижамы, одолженной ему Кинником, открывал выступающие ключицы и очертания позвонков. К счастью, у мальчика хоть перестала течь кровь из носа, и теперь он спокойно грелся в кресле, глядя на огонь. Его светло-каштановые вихры слишком своевольно торчали во все стороны, чтобы их можно было назвать кудрями.

– У огня тепло, – заметил Ашер.

– Еще бы, я эксперт по теплому огню.

Пока дедушка развешивал мокрые вещи, Лия взяла одну из тетрадей, валявшихся по всему дому. Цифры на их обложках, видимо, были номерами глав. На этой значилось «Гл. 47» и пояснение – «вульгарные ошибки». Лия пролистала тетрадь. Похоже, дедушка записывал в нее свои мысли насчет прочитанных книг. На первой странице печатными буквами было написано:

В «Лженауке суеверий» (1646, переизд. 1672) Браун предпринимает попытку обозначить «вульгарные ошибки» своего времени. Данная глава посвящена новой эре рациональной вульгарности, коренящейся в кризисе гуманистического взгляда на мир, а именно в том, что этические основы человечества – философия, мораль, мудрость и т. д. – не поспевают за научным прогрессом, что находит отражение, к примеру, в кантовском разделении природы и человека; см. «Критика практического разума»: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне»[6]6
  И. Кант. «Критика практического разума», перевод Н. Соколова.


[Закрыть]. (См. также гл. 36: онтологические ошибки картезианского субстанциального дуализма.)

Кинник оглянулся и увидел, что Лия, нахмурив темные брови, сосредоточенно изучает его записи.

– Ой, это я… Это просто… – Он замялся. – Я сейчас работаю кое над чем. Хотя… – Рис усмехнулся, – работаю – это громко сказано.

Лия вернула тетрадь на место и взяла лежавшую рядом старую книгу в суперобложке. «Этика двусмысленности», Симона де Бовуар, – прочитала она.

– Хорошая книга?

– Да, отличная, – ответил Кинник.

Лии очень понравилась обложка: на широких полосах цвета бананового мороженого были написаны название книги и имя писательницы, а между ними располагалась маленькая черно-белая фотография серьезной дамы в профиль. (Может, Лии тоже поместить свое фото на обложку будущего романа?) Из интереса она прочитала пару предложений, но язык оказался еще более заумным, чем в записях дедушки Риса, так что она поспешила закрыть книгу.

– А у тебя случайно нет «Призраков королевства»? Хотя бы первой части?

– Кажется, нет.

– Я люблю читать серии. Если у книги нет продолжения, мне так грустно с ней расставаться.

– Да, это объяснимо.

– А Валери Годвин? Ты ничего у нее не читал?

– А она еще жива?

– Конечно, она сейчас пишет одну серию, там главные герои узнают, что избраны эльфами-старейшинами для спасения мира.

– Х-м-м… Тогда боюсь, что ничем не могу помочь. – Рис жестом указал на книжные завалы: – Живых авторов здесь почти нет. Это сейчас, разумеется, – когда-то все они были живы. Когда писали свои книги так точно.

– У нас дома была твоя книга. – Ашер наконец оторвал взгляд от огня.

– Свою я тоже писал живым, – сказал Кинник. Но тут до него дошло: – Подожди, а почему была? Что с ней случилось?

– Шейн избавился от большей части книг, – сказала Лия. – Когда мы переезжали.

– И от моей тоже? И ваша мама ничего не сказала?

Лия положила «Этику двусмысленности» обратно в стопку.

– Комитет нашей новой церкви разослал всем прихожанам списки рекомендованной литературы, – сказала она. – От многих книг мы избавились еще тогда. А потом нам пришлось переехать, и места для всех остальных просто не хватило. Наверное, и для твоей книги тоже.

На свою единственную книгу Кинник потратил двенадцать долгих лет. «От реки до равнины» представляла собой сборник эссе о деградации окружающей среды на северо-западе США в двадцатом веке. Книга вышла в университетском издательстве, и Кинник предполагал, что читатели воспримут ее как кроткий призыв к пересмотру местной экологической политики. Но, видимо, призыв оказался уж слишком кротким. Рис работал над книгой по выходным и в отпуске, и ее публикация – на короткое время – стала его главной профессиональной гордостью. Он выступил с публичными чтениями в паре университетов и книжных магазинов на северо-западе, но после того, как тираж в восемьсот экземпляров был распродан, сборник больше не допечатывали. Он даже не знал, что случилось со всеми этими раскупленными книгами – существуют ли они еще?

Он часто представлял, что, когда последний экземпляр его книги исчезнет, сам он – Кинник – исчезнет вместе с ним, будет стерт с лица земли. Временами эта мысль приносила облегчение. Миру все равно не нужны были ни он сам, ни его занятная книжонка (а второй его труд, если Рис когда-нибудь вообще его закончит, – и подавно). Находясь в плену нелепого эгоцентризма, он связывал свой писательский провал с общественной тенденцией отвергать науку, философию, рациональность – элементарный здравый смысл, в конце концов. Но, конечно же, терзаясь незначительностью своего положения в ученом мире, Кинник не задумывался, что дочь и внуки наверняка переживут его книжку – что Лия и Ашер, вероятно, задержатся на земле подольше, чем исследования их деда о сокращении популяции форели в северо-западных водах или скором исчезновении черничных кустов с хребта Селкерк, некогда синего от ягод.

А ведь это правда, подумал он. Мы живы только до тех пор, пока о нас помнят. Пока кому-то есть до нас дело.

У Кинника по спине пробежали мурашки, и он ощутил ту же волну сожаления и раскаяния, что и утром на крыльце, когда сначала не узнал собственных внуков, а потом услышал про побег дочери и смерть бывшей жены: что же он наделал? Глаза наполнились слезами, а голос дрогнул, когда он заговорил:

– Пойду проверю машину.

Дети подняли головы. Неужели услышали дрожь в его голосе?

– Надо убедиться, что она заводится, – добавил он. – Мы же не хотим опоздать на турнир.

Кинник направился к двери. Последние пару лет за продуктами он ездил на «форде» пятьдесят девятого года выпуска, но полгода назад пикап ушел на заслуженный покой и Рис был вынужден пользоваться своей старой машиной. На днях, попытавшись ее завести, он обнаружил, что аккумулятор сел, так что пришлось протянуть в подвал удлинитель и подсоединить к нему зарядное устройство.

Накинув рабочую куртку, он сошел с крыльца и зашагал по подъездной дорожке, которая огибала дом и вела к деревянным дверям, врезанным в склон холма под ним. Кинник отпер навесной замок и распахнул двери в полуподвальный гараж – небольшое пространство высотой в пять футов, которое он выкопал сам и укрепил шлакоблоками. Внутри стояла его старая салатового цвета машина.

– Что это?

Кинник обернулся и увидел, как Лия смотрит на него сверху вниз, стоя на обочине подъездной дорожки.

– Это? – Рис повернулся к машине. – «Ауди» 100 GLS семьдесят восьмого года. Пожалуй, самое темное пятно на славной репутации немецкой автопромышленности.

– Это гибрид?

– Ага, гибрид машины с металлоломом. Машинолом.

Кинник чувствовал, как к нему возвращается способность шутить – вот так, во время обычного разговора, – и от этого дышалось до того легко и свободно, будто он наконец вынырнул со дна и вдохнул долгожданный воздух. Да и Лия – такая же смышленая и рассудительная, как ее мать в детстве, – уже умела поддержать беседу.

– Пробег почти триста тысяч миль, – сказал он.

– А это хорошо?

– Для машины точно нет.

Кинник наклонился и протиснулся в темный закуток гаража. Он отсоединил зарядку от аккумулятора и бросил ее на захламленную полку. Открыв переднюю дверь – свет зажегся, уже хорошо, – он проскользнул на водительское сиденье, закрыл глаза и повернул ключ зажигания. Что-то вздрогнуло и лязгнуло – скрежет металла о металл не предвещал ничего хорошего, – но тут, о чудо, машина завелась! Звук был такой, будто пару гаечных ключей забыли в стиралке, но, даже несмотря на облако болотно-черного дыма, вырвавшееся из глотки железного монстра, так определенно звучал успех!

Пока машина прогревалась, Кинник убрал с заднего сиденья книги и журналы, бросив их к другим книгам и журналам, валявшимся на земляном полу гаража.

Выбравшись из своей норы Хоббита, он выпрямился со словами:

– Гляди-ка, с первой попытки.

– Почему ты все бросил?

Кинник поднял взгляд на внучку, глазевшую на него с подъездной дорожки.

– Это твоя мама так сказала? Что я все бросил?

Как он не узнал эту девчушку сразу, только увидев на крыльце? Она не просто была похожа на мать, она была тринадцатилетней Бетани. В те годы, когда все еще не пошло под откос, они с дочерью так хорошо ладили. Тогда у нее были те же пытливые глаза, темные и миндалевидные. Те же длинные каштановые волосы. Та же прямолинейность.

– Да. Мама сказала, что ты все бросил.

– Что ж…

Забавно, что дочь выбрала именно такую формулировку. Когда Бетани была в выпускном классе, Кинник страшно боялся, что она бросит учебу. Этот страх знаком каждому родителю, но в случае Бетани все и правда могло этим кончиться: уже тогда она познакомилась с наркотиками – сначала с травкой, потом с веществами потяжелее. И отношения со старшими у нее никогда не складывались: и учителей, и школьное руководство, и родителей она стремилась подловить на лицемерии – не на пустом месте, конечно, ведь все мы люди. Селия любила говорить, что у их дочери «аллергия на конформизм». Но даже когда они с женой начали подумывать о разводе, а Бетани превратилась в угрюмую семнадцатилетнюю разгильдяйку с косячком в руке, она не решилась вот так вот все бросить. Напротив, она окончила школу, потом колледж, а теперь, смотрите-ка, – на обочине жизни ее отец, а не она. Киннику стало интересно, заметила ли иронию Бетани.

– Тогда мне не казалось, что все так серьезно, – ответил Кинник. – Я ничего не бросал, я просто… брал передышку.

Получилось ли у него объяснить? Или следует сказать что-то еще? Он совсем разучился выражать свои мысли. Нет, все-таки этого недостаточно, решил он.

– Дело было не в твоей маме. Или бабушке. Или Шейне. И уж точно не в вас с Ашером. Надеюсь, вы оба это понимаете. И я надеюсь, что Бет… твоя мама тоже это понимает. Дело было только во мне. Мне казалось, что вся планета движется в одну сторону, а я – в другую.

Внучка по-прежнему не сводила с него взгляда. Как он мог объяснить ей свое добровольное изгнание? Отчасти причиной действительно стала та ссора с Шейном. И реакция Бетани. Тот случай оказался для Кинника символом мрачного поворота в судьбе всей страны. Как журналист, как американец, как рационалист он давно смирился с тем, что двадцать процентов его соотечественников – алчные засранцы. Но в 2016 году алчные засранцы объединились с тупыми засранцами и засранцами-параноиками в монолитный электорат, и Кинник понял, что сильно недооценивал их число. Сколько бы они ни составляли – полстраны или меньше, – такое количество засранцев вокруг себя он вынести не мог. Особенно в собственной семье.

Но, если уж говорить начистоту, причина не сводилась к соотечественникам, многие из которых лишь показали свое истинное лицо – растерянное, испуганное, равнодушное, – проголосовав за клоуна, расиста и мошенника. Нет, проблема была вовсе не в них. В большинстве своем люди просто повелись на обещания низких налогов, или насмотрелись бреда по телику, или, как Шейн, случайно провалились в псевдохристианскую лжеконсервативную выгребную яму. А может, просто сдались, поверили, что система насквозь прогнила, что нет разницы, какую партию выбирать. Или – кто знает, – может, они действительно тосковали по какому-то фантомному прошлому.

Что бы ни стояло за их решением, Кинник видел во всем этом лишь печальное следствие многолетнего культурного упадка, который он имел несчастье наблюдать воочию: в ряды правительства просачивались поп-звезды, из-за кабельного телевидения вымирали газеты, всю мировую информацию засасывало в гигантскую черную дыру, полную чуши, откровенной лжи и дерьма, – интернет, а в качестве вишенки на торте худшего человека в Америке избрали президентом. Внутри Кинника разрасталась пустота, похожая на депрессию. Наверное, неспроста эта глубинная тоска поселилась в нем как раз в тот момент, когда закончились его отношения с тогдашней подругой, Люси, когда его «попросили» из газеты, когда он потерял карьеру, важную не только для него, но и для общества, и – как Кинник наивно полагал – для демократии.

Да, проблема была в нем самом – это он облажался, он не смог приспособиться, смириться с этой пошлой, грубой идеократией, он не захотел признавать, что таков теперь мир. Так что… он взял от него передышку. Переехал на клочок земли, доставшийся ему в наследство от недоделанного деда-овцевода. Но как только он начал возводить эту невидимую стену, стирать свои следы, он уже не мог остановиться. Так продолжалось до сегодняшнего дня, когда Кинник вдруг осознал, что вот уже год живет исключительно в своей голове и непостижимым образом докатился до того, что даже не узнает собственных внуков.

– Я нахожу полезным проводить большую часть времени в одиночестве. – Кинник наконец нашелся с ответом. – Общество, даже самое лучшее, скоро утомляет и отвлекает от серьезных дум[7]7
  Цитата из «Уолден, или Жизнь в лесу» Генри Д. Торо, перевод З. Александровой.


[Закрыть].