» » » онлайн чтение - страница 13

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 25 ноября 2016, 18:40


Автор книги: Евгений Деменок


Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Израиль Литвак
Возвращение забытого имени

Наша прогулка по Бруклинскому музею с Ильёй Зомбом, одесско-американским художником, привела к неожиданному открытию. Мы обнаружили в экспозиции музея работу ещё одного одесско-американского художника, в Одессе совершенно неизвестного. Настолько неизвестного, что информация о нём на русском языке в Интернете попросту отсутствует. Имя этого художника – Израиль Литвак (Israel Litwak).

Краткая информация около работы художника под названием «Crawford Notch, New Hampshire» (1951) рассказала о том, что Израиль Литвак родился в Одессе в 1868 году, в Соединённые Штаты эмигрировал в 1903-м, поселился в Бруклине и работал столяром-краснодеревщиком. Живописью начал заниматься в возрасте 68 лет, после выхода на пенсию. Работал в стиле примитива, изображая как городские сценки Нью-Йорка, так и пейзажи тех мест в Новой Англии, в которых бывал во время поездок по стране. При этом он писал не с натуры, а запоминал картинку и дома воспроизводил увиденное не таким, как оно есть на самом деле, а так, как ему хотелось; зачастую перерисовывал виды с открыток и фотографий.

В Бруклинский музей эта работа попала как подарок от Самуэля Нисневича и его супруги. Интересно, что биографические данные возле работ в музее практически никогда не приводятся; в данном случае они были.

Сама работа, представленная в музее, свидетельствовала о несомненном таланте художника и произвела на меня такое впечатление, что я решил немедленно заняться поисками информации о нём. Как потом выяснилось, такое же впечатление работы только начавшего тогда заниматься живописью Литвака произвели на директора Бруклинского музея. Было это в далёком 1939-м.

Поиски увенчались успехом – англоязычные источники оказались гораздо более информативными. Вот что мне удалось узнать.

Одессит Израиль Литвак уже в одиннадцать лет начал заниматься столярным ремеслом. В возрасте двадцати одного года его забрали служить в армию, где он пробыл четыре года, с 1889 по 1894-й. В 1903 году он с женой и двумя сыновьями эмигрировал в США и поселился в Ист Флэтбуш в Бруклине. В возрасте шестидесяти восьми лет, выйдя на пенсию, Израиль решил попробовать себя в графике и живописи. До этого он никогда не рисовал, но, как он сам писал впоследствии, «любил посещать художественные музеи и наслаждался работами старых мастеров». Литвак начал с графики – рисовал карандашом и мелками на деревянных досках и, разумеется, сам делал рамы для них. Через некоторое время он принёс несколько своих работ куратору департамента живописи и графики Бруклинского музея. Куратора и директора музея так впечатлили работы, что они немедленно организовали индивидуальную выставку работ Израиля Литвака. Она открылась 3 ноября 1939 года и продлилась по 17 декабря; на ней было представлено сорок работ. Четыре работы музей принял в дар. Литваку в это время было уже семьдесят два года.

«У Питсбурга есть Джон Кейн, а теперь у Бруклина появился Израиль Литвак», – было написано в пресс-релизе. Такое сравнение было значимым, ведь имя Джона Кейна, первого американского художника-примитивиста, признанного на музейном уровне, было своеобразным знаком качества.

После выставки Израиль Литвак стал широко известен – настолько, что в 1946-м большая иллюстрированная статья о художнике появилась в журнале «Time».

Вскоре после выставки по совету своего арт-дилера художник начал писать маслом. Неожиданно это привело к конфликту с хозяйкой квартиры, которую снимал Литвак, – она находила запах скипидара отвратительным. Чтобы успокоить хозяйку, художник избрал особую тактику – зимой он делал на холстах наброски своих композиций, а летом, когда окна его квартиры могли быть постоянно открыты, занимался собственно живописью.

После выставки в Бруклинском музее работы Израиля Литвака выставлялись в Академии изящных искусств в Пенсильвании и «Whitney Museum of American Art». В 1940–1960-е годы он стал одним из самых успешных художников-самоучек Нью-Йорка.

Израиль Литвак наслаждался успехом и всеобщим вниманием до самой своей смерти в 1960-м году, в возрасте девяноста двух лет. После смерти интерес к его творчеству сошёл на нет, о нём практически забыли на долгих тридцать лет, до начала 1990-х. Сейчас вновь возникший интерес к его работам не ослабевает, аукционные цены на них выросли от тысячи до пяти-семи тысяч долларов. Работы Литвака находятся в Бруклинском музее и МоМА; продажей его работ и популяризацией творчества американских примитивистов занимается «Galerie St. Etienne». Первые выставки художников-самоучек состоялись в ней в 30-х годах прошлого века, и вот уже более семидесяти лет она выставляет работы Джона Кейна, Мориса Гиршфельда, Лоуренса Лебдушки, Абрама Левина, Эдварда Хикса, Эмилии Бранчард и многих других. Среди них, разумеется, работы Израиля Литвака – они представлены вот уже на шести групповых выставках начиная с 1952 и заканчивая 2011 годом.

Биография Израиля Литвака включена в «Энциклопедию американского фолк-арта».

В коллекции Бруклинского музея находится фотография Израиля Литвака, сделанная фотографом Вивиан Черри в 1940 году.


Давид Бурлюк: монгол, казак или еврей?
Попытка не очень серьёзного исследования

– И всё же – был ли Давид Бурлюк евреем? – часто спрашивают меня знакомые и друзья, узнав, что я занимаюсь исследованием творчества «отца русского футуризма», точнее, всей его удивительно творческой семьи. Ну как же – разве может быть представителем какой-либо другой национальности человек с именем Давид Давидович?

«Моё вступление в 1894 году во второй класс классической гимназии в городе Сумы Харьковской губернии сразу дало мне прозвище «художника» среди бутузов и шалунов класса. Не упоминаю, что порядком страдал от них также и за своё «еврейское» имя Давид», – писал Бурлюк в своей автобиографической книге «Фрагменты из воспоминаний футуриста».


Давид Бурлюк. 1950 г. Фото Альфреда Валенте


Что там Давид – родные и друзья называли Бурлюка Додичкой! Возьмём, например, фрагмент из «Полутораглазого стрельца» Бенедикта Лившица – из его воспоминаний о пребывании в Чернянке зимой 1911 года:

«Дней через пять по нашем приезде меня отзывает в дальний угол Людмила Иосифовна (мать Давида Бурлюка – прим. автора). Она почему-то питает ко мне великое доверие и, со слезами в голосе, допытывается у меня: – Скажите, серьёзно ли все это? Не перегнули ли в этот раз палку Додичка и Володичка? Ведь то, что они затеяли теперь, переходит всякие границы.

Я успокаиваю её. Это совершенно серьёзно. Это абсолютно необходимо. Другого пути в настоящее время нет и быть не может».

Не иначе как Додичкой называл Бурлюка и Маяковский. Вот фрагмент из воспоминаний о Маяковском Марии Никифоровны, Маруси Бурлюк, жены нашего героя:

«1911 год, сентябрь месяц. Москва, пыльная и усталая от жаркого лета, встретила меня по приезде из Ялты ранними осенними дождями.

В половине сентября приехал учиться Бурлюк. Чтобы не стынуть под открытым небом, я ожидала Бурлюка с вечернего рисования в подъезде почтамта; там было тепло – за стеклянными дверьми, глотавшими толпы людей.

Владимир Владимирович Маяковский, тогда уже звавший Бурлюка «Додичка», в эти вечера часто брел с нами по бульварам через Трубную площадь до Тверской и здесь приникал своими чёрными строгими глазами к стеклу витрины с вечерними телеграммами, беззвучно кричавшими об осенних распутицах, о снежных заносах, сквозившими худосочными сведениями о загранице».


Личное дело Давида Бурлюка, Одесская рисовальная школа. Фото автора


Или возьмём, например, письмо Маяковского Бурлюку, тогда уже жившему в Америке:

<Берлин. 15 сентября 1923 г.>

Дорогой Додичка!

Пользуюсь случаем приветствовать тебя.

Шлю книги.

Если мне пришлёте визу, буду через месяца два-три в Нью-Йорке.

Мой адрес: Berlin, Kurfürstenstrasse, 105, Kurfürstenhotel, или Москва, «Известия»,

или: Лубянский проезд, д. № 3, кв. 12, Москва

или: Водопьяный пер., д. № 3, кв. 4.

Обнимаю тебя и весь твой род.

Целую тебя.

Твой В. Маяковский.

«Таков Додя Бурлюк», – заканчивает свой очерк о Бурлюке «Октябрь на Дальнем» Николай Асеев.

И так далее.

Собственно, сам Бурлюк своего старшего сына Давида с детства также называл Додиком, Додичкой.

Когда у Бурлюка появилось это одесское «Додя», «Додичка»? Возможно, именно в нашем городе, куда он впервые приехал учиться в 1900-м году?

«Вторая зима в Казани (1901–1902), – пишет Бурлюк в своих воспоминаниях. – Предыдущую зиму, таковую вторую в моей жизни, посвящённой палитре, и кистям я провел в Одессе. Родитель мой, получив место на юге, в имении у Днепра – посоветовал мне так далеко не ехать, а перевестись в Одесское художественное училище. Я послушался. Отправился в Одессу. Я жил тогда в Одессе «пыльной»… Поселился в доме номер 9 по Преображенской улице как раз наискосок от школы».

И вправду – было в поведении Бурлюка что-то, природно присущее евреям. Например, коммерческая жилка. Вот что, к примеру, пишет он сам в воспоминаниях: «В 1915 году поселился на станции Иглино около Уфы. 1916, 17 годы там: много писал красками – более 200 картин. Поставлял сено в армию. Был «образцовым» поставщиком».

А ещё – ярко выраженный отцовский инстинкт. Всегда и везде старался он устроить жизнь своей семьи, и не только семьи – друзей. «Отец русского футуризма» и вправду проявлял отеческие чувства к своим ближайшим соратникам. Дадим слово тому же Бенедикту Лившицу:

«…Тем более странно и неожиданно прозвучали его слова:

– Деточка, едем со мной в Чернянку!

Мне шел двадцать пятый год, и так уже лет пятнадцать не называли меня даже родители».

Бурлюк носился с Хлебниковым. Помогал Маяковскому. «Всегдашней любовью думаю о Давиде. Прекрасный друг. Мой действительный учитель. Бурлюк сделал меня поэтом. Читал мне французов и немцев. Всовывал книги. Ходил и говорил без конца. Не отпускал ни на шаг. Выдавал ежедневно 50 копеек. Чтобы писать не голодая. На Рождество завёз к себе в Новую Маячку. Привёз «Порт» и другое», – вспоминал Маяковский.

Стоп. Рождество… Наша теория рассыпается, как карточный домик. Так кем же был Бурлюк?

При попытке ответить на этот кажущийся несложным вопрос мы наталкиваемся на целый массив противоречивой информации. Более того, зачастую эта информация подаётся заведомо пристрастно. Для установления истины лучшим способом будет обращение к архивным данным и воспоминаниям самого художника.

«Пока пишу по-русски, а потом, может быть, и на родной украинский язык перейду. <…> Украина … была и остаётся моей родиной. Там лежат кости моих предков. Вольных казаков, рубившихся во славу силы и свободы», – пишет Давид Давидович в своих автобиографических «Фрагментах из воспоминаний футуриста». И дальше: «Дед Фёдор Васильевич был крутого нраву. Он сердился на моего отца, Давида Фёдоровича, что тот женился на городской… <…> Ворчал, а сам своих троих сыновей (Давид, Егор, Евстратий) и дочерей (Вера, Татьяна, Анюта, Марьяна) всех сквозь университеты провёл…



Отец и мать, живя на хуторе, решили вести трудовой образ жизни. Хрупкая матушка (урождённая Людмила Иосифовна Михневич, из Ромен, а ранее Нежина) захворала, надорвав спину.

Гнездо Бурлюков было в Рябушках. Прадед Василий заложил его ещё во времена наполеоновского нашествия. Занимался пчёлами потомок вольных запорожцев, никогда не знавших крепостного права.

<…> Со стороны отцовской – украинские казаки, потомки запорожцев. Наша уличная кличка «Писарчуки». Мы были писарями «Запорожьего вийска»… В нашем роду по отцовской линии только поколение моего отца пошло регулярно учиться в средней и высшей школах. Оторвалось от земли».

И далее пишет Давид Давидович о своих предках по материнской линии:

«Наследственность и внушение… Брат матушки моей Людмилы Иосифовны Михневич – Владимир Осипович Михневич, известный фельетонист, газетчик 80-90-х годов, издавал вместе с Нотовичем «Новости»… Дядя-писатель учился в Академии художеств, но по близорукости художество бросил (я унаследовал от него страсть к перу и сам близорук)».

Давид Давидович любил описывать свою жизнь и историю своего рода и делал это многократно. А после первой через сорок лет расставания встречи с сестрой Людмилой – это случилось в Праге осенью 1967 года, – и её попросил записать историю семьи Бурлюков. Воспоминания эти под названием «Фрагменты семейной хроники» были опубликованы в 48-м номере издаваемого Давидом и Марусей в Америке журнала «Color & Rhyme».

Но сначала вновь предоставим слово самому мэтру. В своём автобиографическом конспекте «Лестница моих лет», записанном с его слов верной спутницей Марией Никифоровной, он рассказывает:

«Все селение Рябушки, где жил и живёт род Бурлюков, состоит из многочисленных отпрысков одной и той же фамилии. Однофамильцев у нас нет.

Другая наша (не записанная) «кличка» – «писарчуки», ибо предки наши были запорожского вольного войска писарями. <…> Матушка моя – Людмила Иосифовна происходила из польского рода Михневичей. Шляхта – заносчива и фасониста. Поляк – хвастлив, слегка поверхностен, но не без тонкости. Мой дядя Михневич Вл. Иос. – был небезызвестным фельетонистом 90-х годов».

А в машинописной рукописи «Мое пребывание в Казанской художественной школе», опубликованной в книге Ноберта Евдаева «Давид Бурлюк в Америке», он пишет об отце так:

«…но с матушкой моей такой же «всё для детей» как и сам добряк отец великан запорожец, с картины Репина, что голый на бочке сидит… это «вылитый мой отец», если читая эти строки явится желание зрительно перед собой иметь образ родителя молодого дилетанта, решившего стать в два счета, при посредстве Казанской Художественной школы специалистом профессионалом художником – маэстро – чёрт возьми».


Людмила Иосифовна Бурлюк (ур. Михневич). Архив семьи Фиала


А вот данные из Государственного архива Одесской области. Среди дел Одесского художественного училища (фонд 368, опись 1, ед. хранения 216) сохранился фрагмент личного дела Давида Бурлюка, из которого следует, что он, сын мещанина (рядового в запасе) Херсонской губернии, православного вероисповедания, был 1 сентября 1900 года допущен к экзамену в III класс и по результатам экзамена принят в III класс. Учился на 3 и 4, пропустил 17 занятий, был переведен в IV класс и выбыл 24 марта (мая?) с выдачей удостоверения за № 58.

Казалось бы – всё понятно. Давид Давидович – прямой потомок запорожских казаков, украинец, православный. Правда, родство по материнской линии заставляет призадуматься, но сам Бурлюк писал о том, что его мать происходит родом «из польской шляхты». Владимир Осипович Михневич жил в Петербурге – ни о какой черте оседлости не было и речи. Да и фамилия в данном случае не показатель – например, его тёзка Иосиф Григорьевич Михневич (1809–1885) был богословом, историком, философом, окончил Киевскую духовную академию и был в ней профессором до того, как перешел в Одесский Ришельевский лицей.


В верхнем ряду слева направо: Людмила Кузнецова-Бурлюк, Людмила Иосифовна и Марианна Бурлюк. Архив семьи Фиала


Но… не тут-то было. Оказывается, Бурлюк был потомком монгольских завоевателей! Дадим слово Людмиле Кузнецовой-Бурлюк:

«Предки отца были выходцами из Крыма, потомками хана Батыя. Бурлюки отличались большим ростом, возили соль из далекого Крыма и занимались торговлей скота, оберегая его от разбойных людей, для чего требовались зоркий глаз и неутомимые ноги. Бесконечная степь, ковыль…

В 17 веке один из Бурлюков со своими подручными, Писарчуком и Рябушкой, покинул селение «Бурлюк» (Цветущий сад) на реке Альме в Крыму. Переселенцы обосновались в длинной и уютной балке с наливными ливадами (луг) в Лебединском уезде и деревня стала называться «Рябушки» – по имени старшего переселенца. В Крыму на упомянутой реке Альме при советской власти был основан колхоз, носивший название «Бурлюк».

При Екатерине Второй этим пришельцам, вольным людям, предложили службу в царской армии, за что в обмен было обещано дворянство. Казаки отклонили сделку и остались вольными без дворянства.

<…> Прадед Василий доживал свой век. На уцелевшей фотографии он – глубокий старик, свыше 90 лет, – сидит у круглого стола, покрытого ковром. Кисть его руки с длинными пальцами свисает со стола, столбообразная облысевшая голова, около ушей космы седых волос, нос приплюснутый, борода и усы редкие… Во всем облике чувствуется его происхождение от хана Батыя».

А вот что пишет Людмила о предках по линии матери:

«Мать Людмила Иосифовна Михневич родилась на Новый год 1861 года. Она родилась в год освобождения крестьян от крепостного права; к освобождению крестьян она относилась иронически. Родители матери жили в Ромнах Полтавской губернии. Отец был обрусевший поляк, дворянин, по профессии адвокат; имел частную практику. Бабушка Мария Волянская родом из обедневшей полупольской семьи была второй женой. Родители в Ромнах имели домик. Как рассказывала мать: в семье говорили по-русски и учились в русских учебных заведениях».

И ещё немного – о родителях:

«Наш отец женился в 1881 году на Людмиле И. Михневич в городе Ромнах. <…> Женитьба на Людмиле Михневич, девушке на шесть лет моложе его, принесла счастье. Жизнерадостная, живая, с нежным сердцем, овеянная передовыми идеями того времени, молодая помогала мужу в его постоянном стремлении к самообразованию и культуре. Читала ему Чернышевского, Белинского, Добролюбова, Герцена и особенно увлекалась Некрасовым, Помяловским и писателями-разночинцами, современницей которых она была (Глеба Успенского, Якушкина).

Молодые поселились в выделенном старым Бурлюком хуторе Семиротовщине, где в 1882 году, 22 июля, в 5 часов вечера родился первенец, будущий Отец Российского Футуризма, наименованный в честь родителя Давидом».

История принимает неожиданный поворот, не правда ли? Возможно, и впрямь Бурлюки – потомки потомков знатных татар, а вернее – монголов, подавшихся в Запорожскую Сечь?

Попросил ли любитель эпатажа Бурлюк свою сестру записать выдуманную им самим историю о Батые (особенно трогательна схожесть постаревшего прадеда Василия с ханом Батыем) или это действительно семейная легенда? Этого мы уже никогда не узнаем. Однако есть неопровержимые факты. Действительно, винодельческое предприятие «Бурлюк» и сейчас находится в селе Каштаны Бахчисарайского района в Крыму, и не просто находится, а «поставляет виноматериалы на «Инкерманский завод марочных вин», ЗШВ «Новый свет», «Артёмовский завод шампанских вин», «Коктебель», Харьковский завод шампанских вин, Севастопольский винзавод и другие» и выпускает замечательный кагор «Бурлюк». А крымскую деревню Бурлюк неоднократно упоминает в своей книге «Крымская война» Евгений Викторович Тарле. И это не удивительно – именно на реке Альме возле селения Бурлюк встретились восьмого сентября 1854 года русская и союзническая англо-французская армии – почти сто тысяч человек. Русские войска потерпели тогда поражение. А впервые деревня Бурлюк упоминается в документах Крымского ханства в далёком 1621 году. После образования 8 февраля 1784 года Таврической области Бурлюк включили в состав Симферопольского уезда.

Согласно Ведомости о всяких селениях, в Симферопольском уезде в 1684 году в Бурлюке числилось 36 дворов, в которых проживали 207 крымских татар и 7 цыган, а земли принадлежали лейтенанту Черноморского флота Мавромихали. Максимального значения число жителей – свыше 750 – село достигло перед Великой Отечественной войной, но вскоре после освобождения жители села – крымские татары были депортированы в Среднюю Азию, а само село переименовали в Вилино. В начале 1960-х годов к Вилино были присоединены находившееся с восточной стороны село Красноармейское (бывший Алма-Тархан).

Да что там деревня – в Крыму и сегодня есть гора Бурлюк (высотой 913 метров) и река Бурлюк – правый приток реки Кучук-Карасу. Кстати, река Бурлюк есть сегодня и в Оренбургской области – приток Салмыша, бассейн реки Урал. Недалеко от построенной в XIII веке Батыем столицы Золотой Орды – города Сарай-Бату.

Интересна попытка расшифровки самого слова «Бурлюк». Как пишет всеведущий Интернет, «народная этимология» связывает его с крымско-татарским словом bür – «почка». В таком случае, образованное с помощью аффикса – lük слово bürlük можно перевести как «нечто с почками», «место, или объект, на котором есть почки».

А вот ещё одна версия: «Фамилия крымская (татарская по форме – Бурлюк прямо связано с древним общеарийским словом бур – вращение. Бурулма – излучина реки, Бурлюк – закрученный, расположенный в излучине реки). В переводе с тюркского «бурма» – кручёная.

Если всё так, то предки «отца российского футуризма» по отцовской линии были когда-то мусульманами – ведь деревня Бурлюк была чисто татарской, церквей в ней не было, но, разумеется, была мечеть.



А вот выдержка из статьи в «Газете по-украински». Статья так и называется: «Давид Бурлюк считал себя потомком хана Батыя». И далее по тексту:

«Его пращуры якобы жили в поселке Бурлюк (теперь – Каштаны) под Бахчисараем в Крыму и торговали скотом. В настоящее время прежнее название сохранил только местный винзавод. По семейной легенде, один из прапрадедов художника попал в плен к казакам и стал у них писарем. Когда же после уничтожения Сечи осел на Слобожанщине, в селе Рябушки, Бурлюков по-уличному называли Писарями. Краевед Александр Капитоненко исследовал родословную Бурлюка вплоть до ханов Золотой Орды – Батыя и Менгу-Тимура. Известно, что одного из десяти сыновей последнего назвали Бурлюком. Писари же в Рябушках на Лебедынщине живут и до сих пор».


Журнал «Color and Rhyme»№ 47, 1961–1962 гг.



Маруся и Давид Бурлюк перед их домом в Хэмптон Бейз, 1942 г.


Интересно, что в одной из восторженных статей, посвящённых первой персональной выставке Давида Давидовича в Нью-Йорке в 1924 году и опубликованной в журнале «Мир Нью-Йорка», говорилось: «Бурлюк, который основал футуристическое движение в России, продемонстрировал язык скорости, являя собой образ татарского хана в экстравагантном жилете и одной серьгой в ухе».

Итак, вроде всё проясняется. Наш герой – потомок татаро-монголов, переселившихся в Запорожскую Сечь и ставших постепенно настоящими казаками. По отцовской линии все вопросы сняты.

Не тут то было! Натыкаюсь в Интернете на такое:

«Давид Бурлюк родился 21 июля 1882 года в черте оседлости, на хуторе Семиротовщина Харьковской губернии (современная Сумщина) в богатой еврейской семье». И далее комментарий: «Конечно, крымский еврей вполне мог быть писарем и переводчиком у запорожцев».

Возможно ли такое?

Оказывается, вполне возможно. Ещё в 1930-е годы известный одесский историк Саул Яковлевич Боровой обнаружил в открытом «Геродотом Причерноморья» А. А. Скальковским архиве Запорожской Сечи множество документов на иврите. Эти документы даже легли в основу докторской диссертации Саула Яковлевича. Доля еврейского населения среди запорожцев была столь значительна, что они в ряде случаев выступали отдельными еврейско-казацкими отрядами.



А вот ещё один маленький фрагмент из воспоминаний Людмилы Кузнецовой-Бурлюк – эпизод из детства Давида Давидовича:

«Додя бежал вслед удалявшейся бричке. Отец правил лошадью, рядом сидела мать. Бричка уже скрылась из глаз, а мальчик продолжал бежать уже четвертую версту. Его круглые щеки горели, упорство светилось в глазах. Усталый, всхлипывая, ребенок присел у дороги рядом с кустом полыни. Свежая колея была залита водой – дождь прошел накануне; развороченная колесами земля была черная, жирная; дорога огибала поле цветущей гречихи… Аромат растений уносился налетевшим ветром. Вздохнув, Додя поплелся обратно. Стук колес заставил мальчика обернуться. В мажаре сидел дед».

И снова «Додя»… Ладно, допустим, это просто уменьшительно-ласкательное. Ну нет у Бурлюка еврейской крови. Проехали.


Николай Циковский. Портрет Давида Бурлюка. Коллекция автора


Однако… Знаменитый «бубнововалетец», художник Аристарх Лентулов познакомился и сдружился с Владимиром Бурлюком во время учёбы в Пензенском художественном училище. Знакомство это переросло в дружбу со всем семейством Бурлюков. Летом 1910-го он жил и работал в Чернянке. В музее В. В. Маяковского в Москве хранится запись беседы литературоведа В. О. Перцова с Аристархом Лентуловым о Владимире Маяковском, состоявшейся 6 января 1939 года. Лентулов рассказывает также и о Бурлюке. Вот фрагмент этой беседы:

«Перцов: Наиболее яркая фигура – это был Давид?

Лентулов: Ведь «Бурлюки» – это уже вроде «импрессионистов», это собирательное такое название и нарицательное.

Перцов: У него родственное чувство было что ли большое?

Лентулов: Да, да! Это такие семейные люди, это такое российское, интеллигентски-витиеватое что-то, даже не совсем интеллигентское, а это какие-то разночинцы, оторвавшиеся от чего-то и не приставшие к чему-то. Отец был управляющим у графа Мордвинова. Я у них был в гостях, гостил у них. Это украинцы настоящие, хотя мать еврейка.

Мать была очень умная и интеллигентная женщина и очень приятный человек – Мария Давидовна, кажется. Удивительно тонкий человек, очень приятная, гостеприимная, пышная такая дама, уже на помещичий лад – всё это добродушие в неё вселилось, и энергичная, с другой стороны. Так что это помесь от ума, от культуры и от какой-то деловитости.



Отец, которому довольно легко доставались деньги, он получал громадный оклад для того времени».

Можно было бы посчитать фразу Лентулова о еврействе Людмилы Иосифовны ошибкой – тем более, что он даже перепутал её имя. Но… Исследуя биографию Людмилы Кузнецовой-Бурлюк, мне довелось неоднократно бывать в том пражском доме, где она прожила последние двенадцать счастливых лет своей жизни. Общение с невесткой и внучкой Марианны Бурлюк, младшей сестры Давида Давидовича – Ольгой Фиаловой и Иткой Мендеовой, – дало массу интереснейшей информации, среди которой, совершенно неожиданно, появилась и «еврейская линия».

Муж Марианны, чешский художник Вацлав Фиала, с которым Бурлюк встретился во Владивостоке в августе 1919 года, во время первого визита Бурлюка с Марусей в Прагу в 1957 году выполнил его знаменитый портрет, растиражированный потом на открытках. На этом портрете Давид Давидович изображён в головном уборе, удивительно напоминающем кипу, или ермолку. Ольга Фиалова рассказывает, что это не случайно. Приехав в Америку, Бурлюк вдруг понял, что его российская и даже японская слава до Америки не «добралась» и он, собственно, никому особо не нужен. Он пишет об этом в своих воспоминаниях и стихах, написанных в середине 20-х годов. Например, в стихотворении «Я нищий в городе Нью-Йорке». А вот несколько строк из стихотворения «В квартирах богачей – ничей»:

 
В квартирах богачей – ничей!
Но на лугу веду я дружбу с пнями,
С веселой луковкой, с легчайшим мотыльком;
Я их упрямый собеседник.
С годами стал умней, с годами знаю с кем и говорить
Как камень с Кеми,
Пустынником брожу по городу.
Здесь одиночество с громадной буквы
На вывесках, на каждой из тротуарных плит Начертано.
 

Разобравшись в среде русской эмиграции, Давид Бурлюк понял, что это в основном крайне антисоветски настроенная публика. В то же время сам Давид Давидович всю жизнь старался дружить с Советским Союзом и хвалил советскую власть. Оставалось одно – дружить с нашими эмигрантами еврейской национальности. Тем более, что «русские» евреи были в массе своей левыми, а многие вообще придерживались коммунистических убеждений. И тогда Бурлюк «стал евреем». Всё-таки Давид Давидович…

Интересная история, не правда ли?

А сколько в ней собственно правды? Обратимся вновь к воспоминаниям Давида Давидовича.

Вот строки из его записок:

«Я и Маруся с нашими двумя малолетними сыновьями милостью судьбы очутились в США, на безумной Манхаттанской скале в Нью-Йорке 8 сентября 1922 года – без денег, знакомств и… языка, так как я знал только древние языки, французский, немецкий и разговорный японский.

Наши мальчики, Давид и Никиша, под наблюдением и руководством матери пошли в школу, а я начал искать корку хлеба. Через несколько дней я выяснил, что мои гогеновского типа картины, привезенные с островов Великого океана в США, никого не интересуют, цены не имеют. «Русское население» Нью-Йорка 45 лет тому назад было малочисленным. Выходили четыре газеты: две просоветского направления, другие ярко враждебные советскому строю, обслуживавшие обломки аристократии, спасавшейся здесь, с остатками богатств, привезенных сюда через океан.


Фото Бурлюка в подарок братьям Сойерам 10.1944 г. Сайт «Архивы американского искусства»


Я сам работы постоянной в рабочих организациях найти не мог, но начал еженедельно зарабатывать «кое-что»: чтением лекций для рабочих о жизни, делах и строительстве в стране Ленина, что помогло на время отгонять волка от нашего семейного очага.

Кроме чисто русской колонии – рабочих и крестьян – в Нью-Йорке 45 лет тому назад был громадный контингент русско-еврейской иммиграции, среди которой звучала ещё не забытая русская речь. Две громадные газеты «Фрейгайт» и «Форвертц» объединяли этих выходцев из России. Первая – орган Коммунистической партии США – возглавлялась вождем-идеалистом старой русской марки Моисеем Ольгиным (доктор Клумак ведал отделом искусств). Моисей Ольгин, Минна Гаркави, доктор Клумак оказали мне на первых порах некоторую поддержку. Через 2 с половиной года приехавший в США на гастроли «русский поэт-журналист В. В. Маяковский», как его тогда рекламировали, был привезен в США Амторгом (советский торговый представитель Г. Рэхт), и его гастроли здесь устраивались еврейской газетой «Фрейгайт».

Особо необходимо отметить нашу многолетнюю тесную дружбу с сотрудником «Дэйли Уоркер» Майкл Голдом, автором книги «Евреи без денег» (женат на Лизе, внучатой племяннице Станиславского). Рабочие не покупали моих картин. В 1942 году Майкл Голд напечатал, кажется, в трех номерах «Дэйли Уоркер» статьи о Бурлюке и Маяковском, что улучшило наше финансовое положение».

Кстати, именно Майкл Голд был первым журналистом, который взял у Маяковского интервью сразу по его прибытию в США.

Еврейские организации стали помогать Бурлюку с организацией выставок, еврейские газеты стали печатать его статьи. Много лет – с 1922 по 1940 год – Давид Бурлюк работал в газете «Русский голос», главный редактором которой Давид Захарович Крынкин, а до того Александр Браиловский. Его статьи и рисунки публиковались в газете «Новый мир». Бурлюк писал отчёты о посещении кемпа для еврейских рабочих и их детей «Нит Гедайге», где читал лекции о современной русской литературе, культуре и науке. Он писал в Париж своему доброму другу Н. Н. Евреинову:

«2 русские газеты и 1 (большая – 200 000) ждут статей о Вас. Для последней – моя статья будет переведена на язык сынов Израиля, коим они пользуются ныне. Это по-пулярный в рабочих кругах «Freiheit» (не вредно для СССР). Напишите статью в 2-х экземплярах».

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации