154 800 произведений, 42 000 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 4

Текст книги "Будь здоров, жмурик"

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 14 августа 2018, 14:20


Автор книги: Евгений Гузеев


Жанр: Попаданцы, Фантастика


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 6

Позже, оглядев ее всю, я был удивлен тому, что нельзя было бы примитивно назвать, например, изменением внешности в лучшую сторону, похорошением или омоложением, а скорее чем-то другим – наверно, возвращением к чему-то первоначальному идеальному или задумке творца – образу, лишенному пагубного воздействия всего того, чем калечит нас материальный мир. А этот пагубный процесс, как известно, начинается еще до зачатия, передается через родителей и предков, продолжает травмировать в утробе матери, при выходе на свет, и, в конце концов, вместе со всеми физическими невзгодами наше тело добивают известные негативные состояния души, социальные и прочие проблемы, к примеру, дефицит. Ли была такой, какой первоначально должна была быть в ее божественном понимании, или если бы ее, на худой конец, сотворил какой-нибудь гений-художник эпохи возрождения, одаренный самим богом. Она была матрицей своей земной копии. В наше время стало модным рисовать карикатуры со знаменитостей – забавно, но узнаваемо. Тут же, как будто, все получается наоборот: была карикатура, а стал мастерски выполненный портрет. Даже фигура с осанкой изменились, в голосе остались только самые певучие и завораживающие тембры. Кажется, и ноги стали длиннее и стройнее. Вот ведь более всего у советских женщин страдают ступни ног, грубея с годами от ходьбы и компрессии грубой отечественной обуви. Но пальчики и пяточки на ногах Ли, каждый ее ноготочек и суставчик, выглядели такими идеальными, будто были выточены из мрамора великим мастером. Ни отечности, ни синюшности, ни покраснения, ни малейших признаков потливости. Внутри себя я не смог описать восторг подходящим литературным словом, а беззвучно произнес что-то матерное. А еще я невольно подумал, что появись сейчас здесь Валя с Любой, то и они, разумеется, тоже выглядели бы так божественно, что Леонардо да Винчи свою Джоконду вытолкнул бы за дверь, а картину, не дописав, забросил бы в самый дальний и пыльный угол своей мастерской. И пропала бы знаменитая ухмылочка той известной дамы. А физиономией, увлажненной соплями и злыми слезами, вряд ли б кто-нибудь из художников заинтересовался. И что же я должен был бы предпринять в такой ситуации? Зажить с этими тремя грациями одной семьей или расчлениться на три части? Однако в данный момент я был пока один на один с Ли и, слава богу, целехонек. Душа моя стала вдруг вспоминать все самое лучшее, связанное с ней. А воспоминания о тех юношеских сомнениях в необходимости, скорее вынужденности, сочетаться браком – напрочь отпали. А я-то думал, что та рана давно уже зарубцевалась. Все, связанное с Ли, не просто проснулось, а встало, побежало, полетело, вспыхнуло, обратилось яркой кометой.

– Клево выглядишь, – более мягко и примитивно озвучил я свои впечатления.

– Спасибо, старик, ради тебя старалась. Сам-то каким красавчиком стал, прямо Ален Делон. Успел на себя полюбоваться?

– Ты так думаешь? Вообще-то пока не довелось добраться до зеркала, но представляю, что похорошел – чувствую силу, здоровье и молодость.

– Ладно, все мы тут, в этом потустороннем мире… Точно статуэтки музейные… Вздор – все эти штучки. Потом забудешь их. Привыкай к тому, что мы души, и нет тут никаких тел… Это ты пока по привычке визуально изучаешь новый мир, и тебе так хочется убедиться в том, что вот и ты сам, и все вокруг тебя наконец-то достигло совершенства, обрело правильные черты, избавилось от грязи, морщин и прочих грубых изъянов. Но когда-нибудь потом все это перестанет быть важным, перетрется. Главное, любимый мой, что ты здесь, что мы опять вместе. Не обиделся?

– С чего это? Тем более теперь, попав сюда, я разучился обижаться. Так в чем дело?

– Видишь ли, Санчик, это мы с Толиком тебя сюда… Прости, моя это была идея… Я ему все объяснила, убедила. В общем, он как бы отвернулся, типа не доглядел, и вот – ты здесь. Поверь, зайчик, ничего особенного в твоей судьбе не ожидалось. А так – лучше.

Ах вот оно что… Значит все-таки ты. Охотно верю и не спорю, потому что слышу это от тебя. А иначе я бы Толе в морду дал, крылья б поотрывал или в суд на него подал за халатность при исполнении служебных обязанностей. Однако, все ж таки странно у вас тут – не так, как я представлял…

– Да неужели? Может быть ты и не умер вовсе, все это снится или заболел, к примеру, температурка, бред?

– Ага. Действительно, все ли со мной в порядке? У меня точно глюки, поэтому здесь все так забавно. Может, в конце концов, проснусь в вытрезвителе? И чего это мерещится везде тот мир, будто я одной ногой еще там завяз?

– Все правильно. Только не одной ногой. Ты еще весь в утробе, вот-вот макушка головы показалась. Считай, что это твое затянувшееся перерождение. Так что и здесь все не сразу и не сходу – школа смерти, похожая на жизнь с прохождением всех периодов адаптации, роста и развития. Но сначала, разумеется, полная беспомощность и мокрые пеленки. Поверь, самое интересное впереди – это когда ты подрастешь.

В руках у Ли вдруг оказалась сигарета, она поднесла ее к губам, посмотрела на меня и кивнула на факел. Я снял с какого-то дубового столбика горящий факел и поднес к сигарете. В земной жизни так, пожалуй, можно ожог морды лица заработать, а тут – нет, будто от импортной зажигалки сигаретка задымилась.

– Пройдет время, которого здесь нет, – продолжила Ли, артистично держа красивыми пальцами сигарету, и мы с тобой сможем получить ответы на все вопросы и тайны, которые в той жизни были нам недоступны. Это естественно, что душа жаждет, и она имеет право знать. Вся структура оставленного нами мира постепенно окажется на твоей ладони, дорогой мой. Мы сможем увидеть любой момент истории прошлого и будущего, побывать в любой точке того мира и на других планетах. Это занимательно и поначалу сильно увлекает. Захочешь увидеть динозавров, или то, как строились пирамиды – нет проблем. Мы ведь можем вместе… Все так хотят увидеть, узнать, получить ответы на те вопросы, на которые не надеялись получить в той жизни. Помнишь, загадки и кроссворды в журнале, много остается нерешенного? Приходит следующий номер, а там все правильные ответы. Врубился, хоть капельку?

– Ну… Наверно чуть понятней стало. Впрочем, я и сам о многом догадался, да и Толик кое-что рассказал. Короче, когда целиком выйду наружу, орать буду – требовать ответов на все тайны мироздания. Это здесь заместо молока.

– Именно. Я, кстати, и сама еще не совсем продвинулась, до яслей, считай, даже не доросла. Но вместе нам будет интересней.

Пока мы болтали с Ли под музыку и хаотичный веселый шум деревенского праздника, Толя тактично не возвращался и не мешал. Столь длительное его отсутствие лично меня не волновало. А чего нужно бояться? Не набросятся ли на него насильники в темноте или убийцы? Интересная мысль посетила вдруг меня насчет убийства. Действительно, почему в сказочном мире Толика не может быть разбойничков и злодеев, которые грабят и убивают честных людей, а в свободное время точат острые ножички? Ведь сказки – это всегда борьба добра со злом. Нет, все же моя голова действительно еще не остыла от той жизни и мыслит как– то не по-райски? Тотчас Толя появился – жив и невредим. Или правильно – мертв и невредим?

– Здорово, Лидка, – поприветствовал он фамильярно мою экс-супругу, будто школьник свою одноклассницу. – Ну чо, старуха, как жизнь? Пардон, как смерть?

– Ничего, Толенька. Все славно, умираем помаленьку. Видишь, любимого дождалась, – сказала она и прижалась ко мне еще сильнее.

– А то не вижу, – усмехнулся Толя и подмигнул ей.

– Да ладно подмигивать. Все уже знаем, – заметил я.

– А, проболталась. Ну, извиняйте, если что не так. Вот, со своей супругой с этим вопросом разбирайся. А я – что? Я добрый, меня уговорить легко. Ладно, потом разберетесь, пошли-ка, Саня, домой.

– Стоп, – возразил я, – я тут свою первую жену встретил, а ты – домой. Скажи ему, Ли. Мы ведь с тобой муж и жена… Мы же тогда не разводились… Смерть нас разлучила. Вот ведь – даже толком не обнялись.

Нет, Санчик, не сегодня. Пока так. – И она вдруг вскочила с места и побежала в темноту. – Не сегодня. Потом, потом, – повторяла она на ходу и вдруг исчезла во мраке, лишь напоследок блеснули в свете горящих огней ее девственные, не омраченные ни одной пылинкой, золотистые от звезд и огней пяточки.

– Вот, блин, а ведь таки и правда – Золушка, – плюнул я в отчаянии. – Толя, что мне делать? Я без нее умру, слышишь?

– Отличная идея, умирай. Щас Запорожец вызовем, все организуем. Вскроем по новой. Обмоем, причешем и побреем, наденем черный импортный костюм, похороны пышные устроим. В этот раз Лидка твоя рыдать будет.

– Да, юмор еще тот. Однако. Между прочим, об ангелах-хранителях я всегда был иного мнения. А вот, оказывается…

– О, о, каким порядочным стал. Прогресс. Уже и пошутить как следует нельзя. Черный юмор, ну и что? У нас тут, между прочим, свобода слова, и вообще демократия. Ладно, переживешь. Вернее, переумрешь. Пошли спать. Уж коли ты брезгливый, я тебе рекомендую в стогу сена заночевать. Тебе понравится. Около моей избушки есть специальный такой.

Я хотел было возразить, что может солома будет тыкаться в тело, букашки всю ночь шуршать, мыши шнырять, но тотчас согласился, сообразив, что тела у меня как такового нет, одно название, и что наверняка лишь самые чудные ощущения из детства и более поздних лет будут сопровождать мой сон в таком экзотическом месте. Ведь я же в раю. А еще зачем-то Тургенев вспомнился – его «Записки охотника».

Глава 7

Скорей всего здесь можно было бы вообще не спать, но привычка… Тем более сон после богатого на события дня – одно из приятнейших наслаждений. Бывают, правда, бессонницы или сны с кошмарами, но это все осталось там. А нынче я, зарывшись в чудно пахнущем стогу, переживал наиприятнейшие ощущения, слетевшиеся, словно птички, из разных периодов моей жизни, начиная с раннего детства, когда нас, детдомовских детей, возили помогать колхозам во время сенокосов, и кончая случайными поездками в деревню в последние годы моей земной жизни. Я наслаждался этим райским аттракционом столько, сколько мне хотелось. Просто лежал, вдыхал аромат сухих и пряных трав, любовался на дивные звезды, рассматривал кратеры на огромной луне. Где-то неподалеку паслись несколько тихих лошадок. Какие-то птицы пели, издавали странные звуки. Слабо шелестели от нежного ночного ветра редкие кусты и деревья. И чего мы так держимся за то голубое дерьмо, которое осталось крутиться там за чертой? Какие ж вы, ребята, все глупые. Впрочем, я и сам не так давно был… одним из них – тех нескольких миллиардов идиотов, которые добровольно прилипли к глобусу, словно мухи к липучке, – размышлял я. Чьи-то шаги стали приближаться где-то сзади.

– Толя, ты? – спросил я осторожно, но никто не ответил.

Не успел я что-либо предпринять, ну хотя бы приподняться и посмотреть, что за зверь приближается, как вдруг почувствовал рядом с собой чье-то дыхание и тепло, и как будто даже расслышал стук сердца. (Опять же, можно было бы и не дышать вовсе в этом странном мире – не умрешь же, и без стуков, всяких там сердечных, можно было бы тоже спокойно обойтись, но почему-то хочется кому-то, никак не уйти от этого, не избавиться). Чья-то тонкая женская рука пробежала по моей груди и потянулась к щеке. Другая щека почувствовала странное фантомное прикосновение чьих-то нежных губ. Нет, это не была Ли – я понял сразу. И, тем более, не Толя – еще чего не хватало.

– Сашка, мой Сашенька, наконец-то…

– Валюша? Ты, что ли? – сообразил я сходу.

– А кто ж еще, миленький? Боже, какая радость снова быть вместе. Пусть здесь так хорошо, тихо, красиво, спокойно, но с тобой-то все равно несравнимо лучше. Всего-то и осталось – слиться с любимым в одну душу и радоваться. Ведь правда?

– Наверно… Ты же лучше знаешь, а я новичок, – уклонился я от прямого ответа, вспомнив Золушку Ли.

– Да, там, в прошлой нашей жизни несуразной, все как-то поперек. Найди хоть одну счастливую семью. У всех что-то да не так, лишь только делают вид благополучия. А мы с тобой даже женаты не были, только успели поцеловаться, до постели толком не дошло, и – раз тебе… Не суждено было – я здесь оказалась. Одна. Хотя, нет, лукавлю. Многие из моих родных здесь рядом, и это очень радует. Но, конечно, у каждого свой рай.

– И ты, я догадываюсь, нынче тоже небесной красоты?

– Ну, конечно, Сашка, какой же дурак будет здесь ходить таким страшилой, как там? Тьфу, даже вспоминать не хочется.

– Что-то я не могу разглядеть тебя в темноте, и звезды толком не освещают.

– Ну, это… Это я сейчас…

Валя оторвалась от моей призрачной персоны и встала во весь рост, рискуя грохнуться со стога вниз, но ничего такого не произошло, даже не провалилась. Зато вдруг вокруг нее появился какой-то круг света или волшебная аура, и я увидел ее – стройную и божественную, сияющую, словно от радиации. Она предстала передо мной в том же платье, в котором я ее запомнил – белое с голубыми цветами, только сейчас оно не выглядело таким простым и жалким советским, а приобрело какие-то новые элементы, и как-то сидело по-иному на стройном теле Валечки. Сама же девушка, ее личико, было не только таким, каким я его помнил в тот самый пик своей юношеской влюбленности, когда любовь абсолютно слепа и видит больше сердцем и еще низом живота, чем глазами, не замечая даже явных недостатков, например, непропорциональных форм фигуры и прочих. Нет, Валечка, как и Ли, тоже превратилась в стройное неземное существо и там внизу смогла бы сразить своим совершенством любого какого-нибудь пожилого директора варьете, уставшего от окружения подчиненных ему красавиц, а не то что глупого и слепого от неопытности своей юнца, вроде меня в том ранимом возрасте. Ой, Голливуд бы ее точно вывез контрабандой из СССР. Странно, подумал я, а ведь в Толином раю все эти пастушки и пастухи, а также простые крестьяне и виноделы – все они были какими-то просторожими и корявыми, хоть и в общем симпатичными. Может Толик насмотрелся еще и картин Босха в детстве? Да и сам он… Мог бы собственный имидж придумать поинтересней. Или ему все равно – лишь бы крылья болтались сзади? Пока я отвлекался на Толика, Валино платье вдруг оказалось в ее ногах, и она продемонстрировала себя всю, какая она есть. Надобности носить трусы и лифчики в раю, по всей видимости, не было никакой. А зачем? Хотя Толя носит трусы. Но это его личное дело. Я же, не смотря на эту пленительную божественную картину и чувство восторга, убедился в правильности утренних своих подозрений, что о низших физиологических потребностях придется забыть. Это, однако, не вызвало во мне никакого разочарования или нежелательных фобий и комплексов, ибо доминировали более высокие чувства, иного уровня восприятие совершенства и красоты. Я парил от восторга – того, что не спускается в низ живота, а тянет за собой летать. Интересно, но в этот момент я как-то уже не думал о весьма похожих ощущениях вчерашнего вечера в таверне, когда встретился с Ли – другой своей возлюбленной. Естественно, я не вспомнил и о ныне вдовствующей Любушке своей, пребывающей пока в материальном мире. Интересно, а как она будет выглядеть, когда переберется на эту сторону? А если старухой? Нет, большинство баб – они такие, что задолго до своих похорон готовятся и подыскивают самые лучшие фотографии 40–50 летней давности для своих могильных памятников. Люба, точно, из старухи обратится в подобное Ли и Вали существо, а может переплюнет ту и другую, даже если появится здесь, прожив лет 90 на грешной нашей голубой планетке. Хотя внуки таких бабушек хотят их видеть в раю привычными бабушками, но этот вопрос тоже как-то решается здесь.

Потом, зарывшись в стогу, мы с Валечкой долго нежились, наслаждаясь близостью или, возможно, это было проникновением наших фантомных тел друг в друга, и уж, конечно, не таким примитивным образом, как это пошло практиковалось в том мире, то есть отдельными ограниченными местами соприкосновения специально для этих целей приспособленных органов мочеполовой системы. Тьфу, действительно, как это было все глупо, смешно и противно, особенно вспоминая отсюда, из рая. Назвать нынешнюю нашу близость грязно по-русски или современным продвинутым иностранным словечком из трех букв, которое почему-то Толик знал, я решительно не мог. Но, как мне показалось, это уже был один из важных уроков новой жизни, и медленно, но верно, моя душа развивалась в нужном направлении. Наверно, скоро смогу летать, как Толя, изучать свою бывшую планету, ее историю, культуру и прочее, а потом другие планеты.

Неожиданно я понял, что Вали давно уже рядом нет, она пропала, и я не мог понять, когда и как это произошло – не провалилась же в стог. Но было уже как бы утро. Петухи запели, розовый рассвет заиграл на всем белом, что можно увидеть вокруг, какие-то картинные крестьяне уже трудились неподалеку в поле, пастух, играющий на ходу на свирели, вел по дороге свое коровье стадо на пастбище, пританцовывая, как Леонид Утесов в Веселых ребятах, а рядом бежали две не менее веселые собаки. Скрипели телеги, везущие сено. Воздух искрился не поддающимися описанию красками и светом, наполняя этот кусочек рая радостью потустороннего бытия. Боже, какое чудное утро! Как хорошо, какое волшебное спокойствие на душе, гармония и радость от всего происходящего вокруг. Ни машин, ни милиционеров, ни транспарантов и портретов политбюро, никакой ненужной суеты и спешки. Я еще некоторое время наблюдал за этим утренним спектаклем, не чувствуя ни усталости, ни лени или какого-либо беспокойства по поводу грядущего дня.

Глава 8

Вернувшись в домик, я сначала заглянул в окошко, дома ли Толя, не ушел ли он с утра пораньше по своим ангельским делам. Неожиданно я увидел его висящим в петле. Толя, ко всему этому ужасу, раскачивался, словно только что спрыгнул с табуретки, которую поставил чуть в стороне от крючка, к которому была привязана веревка. Ангел, висящий в петле – вот это картина! Нет, я не испугался, так как не был уже человеком в земном понимании с соответствующими реакциями и эмоциями, но, будучи хоть и нематериальным существом, все же поспешил в дом, чтобы помочь самоубийце. Войдя внутрь, я увидел повешенного таким, какими их всегда описывают в страшных романах, за исключением наличия крыльев, и бросился было снимать с петли. Вдруг Толя встрепенулся, крылья его запорхали, как у лебедя, и он поднялся вместе с петлей под потолок, слегка ударившись о дубовую балку. Тотчас на лету он снял рукой ослабленную петлю со своей шеи и головы и приземлился, а вернее просто рухнул на пол.

– А вот и я, – с юмором произнес он и поклонился при приземлении, словно балерина в Лебедином озере. – Ну что, испугался?

– Это что, опять шуточки? – спросил я.

– Ну, а что такого, не понравилось? Юмор же…

– Да нет, не очень. Я не против черного юмора, но, мне кажется, для ангела-хранителя – так себе юмор, – ответил я.

– Подобные вещи я иногда делаю для того, чтобы лишний раз убедиться в своем бессмертии и неуязвимости. Ведь это же так приятно избавиться навечно от страха смерти, не правда ли?

– Ну, если в этом смысле, то может быть. Хотя мне трудно судить, сам не пробовал ни разу. И вообще пока нет желания на такого рода эксперименты с петлей, тем более не имея крыльев. Да, насчет крыльев. Толя, у меня к тебе дельце по амурной части.

– Ну, ты меня с этими., с мелкотой этой не путай. Я ангел-хранитель, а не какой-нибудь пухленький амурчик со стрелами. А этот письменный прибор с амуром – это так…

– Я понимаю, но хочу спросить совета. Дело в том, что я в стогу ночевал не один.

– С ненаглядной певуньей в стогу ночевал, – неожиданно запел Толя песню, не относящуюся к его времени – и это откуда-то знал.

– Вот, вот. Моя юношеская любовь Валечка приходила. Так что сейчас, в данный момент, у меня в голове обе эти женщины, и я не знаю, что мне делать дальше. Встречаться с одной по вторникам, с другой по пятницам, или как? Ну, и третья явится – бессмертных на земле не бывает, только разве что Ленин и Кащей Бессмертный.

– Ой, блин, я ж ее предупреждал… Она обещала… Нет, все равно приперлась, в первую же ночь. Тьфу ты. Да, брат, боюсь, придется тебе на расчленение души согласиться.

– Да пошел ты… А по-другому нельзя?

– Не знаю. Кстати, мы можем в порядке эксперимента посоветоваться с властью. Интересно, что скажут. Точно, вот идейка-то…

– С какой еще властью? С богом, что ли?

– Ну, причем здесь бог. До тебя ли ему? У нас есть жмурики всех сортов. Есть любители давать советы трудящимся. Мне ведь по программе нужно тебя познакомить с совершенно непохожими друг на друга райскими уголками и местечками, ибо ты новоумерший, несмышленый еще. Я тебе говорил, здесь у каждого – свой рай, поэтому тебе будет полезно знать, какой тут дурдом иной раз встречается, то есть разнообразие неожиданных вариантов я имею ввиду. Не знаю, может и мой рай – комедия, но тут ведь бесчисленное количество и других весьма любопытных мест. Чай будешь? У меня сгущенка есть.

Мы прошли пешком по узкой тропинке, что начиналась незаметно за домом Толика и вела в сторону сказочного леса. Оба мы были в скромных советских костюмах мышиного цвета и при галстуках. Галстуки тоже были не очень – тошнотворной расцветки серого с коричневым. У Толи был дипломат в руках, а сзади привычно болтались лебединые крылья, и опять было не понятно, растут ли они из ткани или каким-то образом протащены через дыры на спине пиджака. Насчет прикида я не стал пока интересоваться. Узнаю, подумал, в чем тут гвоздь. Пройдя лесную чащу, мы неожиданно оказались на другой стороне лесной зоны, но вовсе не в сказке, а на прозаической автобусной остановке среди неприхотливой и знакомой до боли природы. Это было кольцо обычной дороги, а автобусная остановка представляла собой лавочку, стоящую под навесом, сооруженного из трех бетонных стен и крыши. Типичное советское строение, почти будка, но, слава богу, без окурков и экскрементов поблизости, и не заплевано было тоже. Бетонная урна, кстати, стояла на своем месте сбоку – грубый дизайн, но, однако, мусора в ней тоже не было и не просматривалось никаких следов грязи. Не было и пошлых надписей. Куда-то вдруг подевалась сказочная страна Толи – детское впечатление моего ангела-хранителя от гобеленового ковра и разных там прочих картинок с голландскими и южно-европейскими сюжетами и пейзажами от средних веков до восемнадцатого рококо-века – это по моим приблизительным оценкам. А тут, в пяти шагах, вдруг снова оказался наш родной СССР, только приукрашенный, как на картинах советских художников и в цветных кинофильмах 50-годов. Вот и красный новенький автобус ЗИС 155 не замедлил появиться на дороге, заасфальтированной грубо, но более-менее аккуратно.

– Куда ты меня завел? – спросил я все-таки Толю, пока автобус подруливал к остановке.

– Ну, это уже не мое царство. Тут коммунистический рай. Партийные работники кайфуют в загробном мире только так, а не иначе. Им такое вот нравится, что ж с ними поделаешь. У каждого свое представление о рае, каждый его строит по-своему. Учись, как надо устраивать свою потустороннюю жизнь. Сюда ведь попадают и простые чиновники, никому ничего плохого не сделавшие. Впрочем, и хорошего тоже.

Подрулил автобус, распахнулись двери. В заднюю вышли какие-то пассажиры – на вид простые советские люди, но с радостными лицами и в чистых аккуратных спецовках. Мы вошли в переднюю дверь. Я нерешительно остановился на ступеньках – ведь денег на билет у меня не было. Вежливый водитель улыбкой и каким-то еле заметным жестом дал понять, что проезд бесплатный.

– Коммунизм, Сашок, не боись, – подтвердил Толя, пока мы проходили по коридору, подыскивая лучшие места в середине автобуса.

Откуда ни возьмись, появились еще пассажиры: вслед за нами вошла чистенькая и благообразная старушка с небольшой кошелочкой в руках, а за ней мальчик и девочка лет одиннадцати – оба в белых рубашечках и с пионерскими галстуками. У мальчика в руках была модель планера, а у девочки – большая зеленая папка с надписью «Гербарий». Когда дверь автобуса закрылась, что-то брякнулось о стекло и тут же отлетело. Я успел увидеть голого, чуть жирноватого амурчика, с луком и стрелой в пухленьких ручках. Крылышки его были значительно меньше, чем у Толи. Мне показалось, что амурчик скорчил нам рожицу, отлетая в сторону и назад.

– Вот ведь лезут тут всякие, случайные, не от мира сего. Тьфу, мелкота невоспитанная, – проворчал не зло Толя и отвернулся от окна.

Автобус отъехал с остановки и плавно двинулся по шоссе. Мы неслись мимо лесов и равнин, мимо ровных пашен и колхозных деревень с добротными свежевыкрашенными деревянными домами. В деревнях загробная жизнь кипела, много молодых колхозников чем-то важным занимались – сеяли, жали, молотили, а вокруг полно было ухоженной техники и скота. Все ребята, которых мы встречали по пути, были трезвыми, с ясными глазами, светлыми и умными лицами, а девушки – словно актрисы советских кинофильмов. Поля с золотистой рожью казались действительно скорее золотыми, чем желтыми, и своим волнением напоминали более морской пейзаж, чем поле. Неожиданно нас обогнал грузовик. Кузов был набит веселыми девушками в белых платочках и цветных сарафанчиках. Какие-то сельскохозяйственные инструменты, вроде деревянных грабель были у них с собой и торчали, словно антенны. Девчонки пели задорную комсомольскую песню, что-то про целину, а когда поравнялись с нами, то, смеясь, стали махать нам и что-то озорное кричать. Толя им ответил снисходительно какими-то юмористическими гримасами, мол, ладно уж, девчонки, обгоняйте.

– Думаешь, это души, такие же, как мы с тобой? – прокомментировал он этот эпизод. – Черта с два. И это тоже декорации. Люди-декорации. Герои соцреализма. И все остальное – декорации. Без народа рай – не рай. У меня ведь тоже – декоративные все, кроме меня самого любимого… Не только пипл, но и скотина всякая, птички и так далее – все искусная и суперсовершенная подделка. Ну, ты видел… Вот и эта часть загробного мира соткана сплошь из лучших воспоминаний и впечатлений одного жмурика с партбилетом. И, как ты догадываешься, стырено все из хорошего советского кино и прочего социалистического нарисованного и сфотографированного вранья. Гораздо меньше – из самой жизни. Все эти парни и девушки, дети, старушки – совершеннейшие куклы-актеры. И в этом кукольном театре есть всего одна живая душа – Карабас-Барабас – тот, который создал этот райский театр на радость себе самому. Ну, а мы едем к нему на прием.

– Никогда бы не подумал, что такое можно встретить в загробном мире. Только что летали на белой твоей колеснице с крылатой лошадью, а тут вдруг – автобус, колхозы вдоль дороги, девицы в платочках и с деревянными граблями, комбайнеры, техника эта дурацкая, – заметил я с некоторым удивлением и недоумением, какое возможно позволить себе здесь в раю.

– Это я для тебя специально устраиваю такие вот экзотические экскурсии, что б знал, как тут все непросто устроено. Ведь интересно же? Настоящие райские сады – подумаешь, это чуть ли не у каждого, поэтому какая уж там экзотика. Это еще увидишь. А такой вот рай – это ведь что-то с чем-то. Ну как?

– Нормально. Продолжим путь.

Вскоре мы оказались в небольшом поселке городского типа с центральной улицей добротных каменных домов то ли дореволюционного образца, то ли сталинских, построенных пленными фашистами. В начале улицы красовался постамент с мощной фигурой Сталина, а на другом конце – более скромно протягивал руку в светлое будущее Ленин. Еще я заметил церквушку без крестов, но с надпись на дверях «Дом культуры». Выше вывески красовался транспарант «Мы будем жить при коммунизме». Не смотря на нынешнее свое абсолютно безупречное психоэмоциональное состояние, избавившееся от ненадежных во всех отношениях материалистических основ, этот атеистический парадокс кем-то придуманного собственного рая не мог не озадачить. Даже какой-то привкус психиатрического недуга появился в сгустке всех моих впечатлении. Впрочем, в городе было полно и других подобных атрибутов родного социалистического строя – и красные флаги, и доска почета, и портреты Ленина. Город был оживлен, по тротуару проходили улыбающиеся люди – рабочие и интеллигенция, пожилые, молодежь, дети, мамы с колясками, подтянутые военные – кто прогуливался не спеша, кто торопился по делам. Продавали мороженое, у цистерны с квасом стояла небольшая очередь, автоматы с газированной водой – с сиропом и без – также утоляли жажду прохожим. В киосках пестрели газеты и журналы с фотографиями передовиков производства и прочим подобным. Победы, Москвичи, Зилы и другие советские автомобили мягко и ненавязчиво проезжали по главной улице – улице Ленина. Чуть в стороне от памятника Ленину возвышалось ухоженное, окруженное сквером монолитное здание – цель нашего путешествие. Автобус высадил нас на остановке у сквера. Мы с Толей прошли по небольшой аллее, усыпанной кирпичной крошкой, мимо белых гипсовых фигур – пионера с горном и девушки с веслом, мимо доски почета и вошли внутрь здания с вывеской: Городской Совет. Вежливый вахтер с фронтовой медалью на пиджаке пропустил нас в святое место без предъявления документов, но предварительно позвонил куда-то. Навстречу нам вышла серьезная, аккуратно одетая дамочка, видимо секретарша. Она была похожа на идейную старую деву-учительницу. Темно-синий костюм был слишком строг и консервативен. Старомодными казались и тупоносые туфли с толстыми каблуками и все то, что было наворочено на голове – какие-то закрученные в кренделя косы на затылке. Пройдя по лестнице на второй этаж, мы попали в длинный коридор, застланный красной ковровой дорожкой. Слева и справа на одинаковом расстоянии друг от друга, как в гостинице, сверкали лаком двери кабинетов. Их, наверно, было с той и с другой стороны не один десяток. На черно-белых табличках были написаны имена партийных чиновников. Между дверьми у стен кое-где ровно стояли и скучали стулья для посетителей, которых не было. Секретарша строго указала нам место в коридоре и скрылась за одной из дверей, а мы уселись на сиденья, обшитые красной искусственной кожей. Тотчас началось представление. Из некоторых кабинетов на ковровую дорожку стали выходить партийные чиновники – все в костюмах серых и каких-то темных неопределенных оттенков, с невзрачными, напоминающими селедку, галстуками. Впрочем, и мы были почти в таких же шмотках. В какой последовательности открывались двери кабинетов, как выходили чиновники, бесшумно шли по красной ковровой дорожке из одного кабинета в другой, держа какие-то бумаги в руках, здороваясь и вежливо кивая друг другу, преисполненные важностью, возложенной на них ответственной работы – все это работало, как часовой механизм. Но более всего это движение по коридору напоминало хореографический танец под ритм неслышимой музыки. Роль каждого участника этого балета заключалась лишь в том, чтобы на каком-то определенном такте подразумеваемой мелодии выйти из кабинета, пройти по ковровой дорожке до другого кабинета и войти в него, легонько стукнув костяшками пальцев в дверь. Закрывается эта дверь – тотчас в другом конце открывается другая или две-три одновременно, выходит другой чиновник или несколько из разных кабинетов, а в противоположном конце коридора еще один-два. Проходя мимо, каждый тихонько и вежливо приветствует проходящего мимо, слегка улыбнувшись или кивнув, и так продолжает путь к своей цели – войти с бумажкой в кабинет какого-нибудь коллеги. А еще все это открытие дверей напоминало работу клапанов хитрой машины или музыкального инструмента – то ли баяна, то ли аккордеона, а может быть органа.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации