154 800 произведений, 42 000 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 14

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 3 октября 2013, 23:10

Автор книги: Карен Рэнни


Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы


Возрастные ограничения: +18

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Поскольку Мэри-Кейт обладала таким же любопытством в этом отношении, она ничего не ответила на признание графини.

– Мне нравились очень многие мужчины, но это не значит, что я ложилась в постель со всеми. – Поймав взгляд Мэри-Кейт, она улыбнулась. – Я играю в карты с Джонатаном, дорогая, и выслушиваю его стенания. Он безумно любит экономку, которая никогда не примет его ухаживаний, разве что под воздействием внушительной порции мадеры.

– А Питер? – спросила Мэри-Кейт: от нее не укрылись взгляды, которыми обменивались Берни и красивый лакей.

– Это тебя не касается, моя милая, – дерзко улыбнулась Берни.

– Но зачем мы поехали к Моршему?

– Потому что, откровенно говоря, я исчерпала свои предположения, где можно искать Алису.

– Вы могли бы предупредить меня, Берни.

– Я слышу в твоем голосе нотку осуждения. В свою защиту могу сказать, что эта мысль пришла мне в голову за минуту до того, как мы остановились. Однако проку от визита оказалось мало.

Хозяйка имения не понравилась Мэри-Кейт. Даже ее гнусавый голос действовал на нервы.

В деревне, где Мэри-Кейт провела раннее детство, был викарий, пастор Гастонби, добродушный сухощавый старик с голубыми глазами, которые постоянно моргали, и ртом, который, казалось, всегда улыбался. Однако его заурядное лицо преображалось, когда он стоял на возвышении перед алтарем. Он становился мстительным вестником, предрекавшим Божьи кары – огонь, серу, суровый суд – и запугивавшим своих слушателей наказаниями за распутство и нечистые помыслы.

Его редко призывали к умирающим – даже самые закоренелые грешники хорошо сознавали, что им будет очень неуютно в присутствии пастора Гастонби. Почтенный священник, однако, никогда не упускал случая прочитать молитву над могилой, присовокупляя перечисление грехов усопшего, словно досадовал, что грешник ускользнул от его суда.

Если бы Мэри-Кейт понадобился духовник, то к такому человеку она бы не обратилась. Она не представляла, как расскажет о голосе Алисы Сент-Джон и о потребности помочь этой женщине пастору Гастонби, который тут же объявил бы ее орудием сатаны.

Сесили Моршем очень напомнила ей почтенного священника.

Глава 31

Иногда по ночам Джеймс как будто бы слышал голос Алисы, она словно посещала его. Однажды, когда ему было восемь лет, он помогал выгружать сено в дальнем хлеву для отела. Внезапно его охватило ужасное чувство, что Алиса в опасности Он так и не смог объяснить, откуда он узнал, где она, и как ему удалось помешать ей войти в стойло к одному из жеребцов. Ей было, всего три года, но он почувствовал угрозу и каким-то образом понял, что нужен девочке. С того дня их что-то связало – чудесное и волшебное, как невидимая нить.

Даже теперь он ее чувствовал. Даже теперь, когда она умерла.

Он не знал, когда это понял. Из его жизни ушел свет, исчезла музыка. Сэмюел предложил ему ехать в Вену, а ему больше не хочется играть.

Ему не показалось странным, что вместо мелодий, вместо нарастающего звучания скрипок и труб к нему пришла Алиса. Он полюбил ночи, темные, спокойные, когда звучал только ее голос, разговаривая с ним так тихо, словно слова предназначались ему одному и больше никто в мире не должен их услышать. Пока с ним Алиса, мир обойдется без него.

Она никогда его не покидала, никогда не отказывалась от их любви.

Какой могла бы стать их жизнь! Какую радость они могли бы испытать! Она вдохновляла его, укрепляла, дарила то, чего ничто и никто не мог ему дать. Утренняя Алиса – с только что умытым лицом и рассыпающей солнце улыбкой. Алиса – беззаботно смеющаяся, ее нежная ладонь доверчиво покоится в его руке. Пахнущая лавандой Алиса, чьи поцелуи увлекали его в небеса.

За прошедший год он порой был готов умереть, если бы это означало соединение с нею. Если бы он мог, то продырявил бы свое сердце и выпустил всю накопившуюся боль. Только тогда он смог бы жить в мире без Алисы Она пришла бы к нему, если бы смогла. Они договорились встретиться на перекрестке, сесть в почтовый дилижанс до Плимута, а там найти корабль, который увез бы их все равно куда. Лишь бы быть вместе!

Он навсегда запомнил день накануне их побега, снова и снова возвращаясь к нему в мыслях.

– Жаль, что нельзя по-другому, Джеймс. Я хочу начать нашу новую жизнь достойно. Я всегда буду сожалеть, что причинила ему боль.

В батистовом желтом платье и таком же шерстяном жакете она походила на полевую маргаритку. Локоны светлых волос были убраны под мягкую коричневую шляпку, голубые глаза смотрели серьезно. Он не удержался и чмокнул ее в нос, несмотря на то что они стояли на перекрестке и их могли увидеть. Последнее свидание перед отъездом из Англии. Они стремились навстречу новой жизни, где им не придется скрывать свою любовь, где не нужно подавлять свою страсть.

– Он слишком долго владел тобой, любимая, – сказал Джеймс, желая вызвать искорку радости в ее выразительных глазах.

– И все равно я бы пощадила его, если бы смогла. Он поклялся, что прогонит с ее лица серьезное и строгое выражение.

– Ты слишком добрая, Алиса, слишком нежная. Никому не хочешь причинить боли. Пострадает либо Арчер Сент-Джон, либо мы. Выбирай.

Ее взгляд смягчился, улыбка озарила лицо.

– Я не могу тебя бросить, милый Джеймс. Ты мое истинное сердце. Сердце моего сердца. Почти брат.

– Если бы все так и осталось, я все равно любил бы тебя, ты же знаешь.

– И не сказал бы ни слова.

– Такая любовь запрещена, Алиса, милая.

– Как наша.

– Нет. – Он протянул руки, их ладони встретились. Они уже говорили об этом, но он не мог расстаться с ней, не напомнив еще раз: – Если бы нам разрешили обвенчаться, в этом не было бы никакого греха.

– Мой отец не знал, Джеймс, что мы любили друг друга, иначе, я уверена, заговорил бы раньше.

– И сказал бы мне, что я незаконнорожденный? Что между нами нет кровной связи? Твоя мать тут же запретила бы это.

Теперь ее взгляд стал печальным, и он захотел взять свои слова назад, уберечь ее от горя, заставить улыбнуться.

– Несмотря на все ее недостатки, я буду скучать по ней, Джеймс. Буду скучать по своим родным.

– Если ты не хочешь уезжать, Алиса, только скажи. Одно слово, и тебе не придется винить себя, сожалеть, тосковать.

– И потерять тебя навсегда? О, Джеймс, я скорее вырву себе сердце!

Одарив его напоследок ясной улыбкой, она повернулась и пошла в сторону Сандерхерста.

Больше он ее никогда не видел.

На протяжении долгих месяцев он обвинял себя, сгибаясь под бременем своей вины. В то утро, когда он должен был встретиться с Алисой, Сэмюел решил отправиться на скачки в Ферхэвен. Нужно было перевезти туда всех участвовавших в состязаниях лошадей. Поездка была недолгой, всего несколько миль, но задержала его на три часа. Когда он наконец пришел на перекресток, с востока, а не как обычно с юга – со стороны имения Моршемов, – там никого не оказалось. Только вдали виднелся силуэт дилижанса.

Он прождал шесть часов. Даже дольше, пока день не сменился ночью. Вернулся домой с разбитым сердцем, потому что был уверен: Алиса передумала, не пожелала бросить графа. Только через несколько дней он понял, что она, наверное, где-то дожидается его: ведь с того утра ее никто не видел.

Он знал, что Алиса умерла. Арчер Сент-Джон убил ее. Другого объяснения не было.

А теперь еще одна женщина в опасности.

– Мне кажется недопустимым, Сэмюел, что эта женщина снова появилась в нашем обществе.

Сесили Моршем вышла из-за ширмы в широкой полотняной ночной рубашке, непроницаемой завесой окружившей ее невысокую, пухлую фигуру. Супруг подошел к кровати с другой стороны, одетый точно так же, – его наряд дополнял ночной колпак. Он предпочел бы спать раздетым, но такой поступок привел бы жену в ужас. Они сняли с кровати покрывало и аккуратно сложили его в ногах. Движения их были согласованны – долгие годы перед сном они неизменно повторяли этот ритуал.

– Не стоит об этом думать, Сесили. Она тебя, похоже, расстроила.

– Как расстраивает всех добрых людей, Сэмюел. Всех, кто осознает меру ее испорченности. Даже Библия говорит, чтобы достойные «жены, в приличном одеянии, со стыдливостью и целомудрием, украшали себя не плетением волос, не золотом, не жемчугом, не многоцветною одеждою, но добрыми делами».

Сэмюел, у которого не было ни терпения, ни интереса к бесконечным рассуждениям жены о «добрых делах», держался того мнения, что Сесили выказывает милосердие не из истинного сострадания к обездоленным, а потому, что хочет казаться такой. Его жена, как он давно для себя решил, была несносной служительницей Божьей.

– Мой долг следить за моралью окружающих меня. Хотя другие станут терпеть эту распутницу из-за ее денег. На моей памяти люди всегда прощали Сент-Джонам такое поведение из-за титула и положения.

– Ты хотела бы и того, и другого.

Только по участившемуся дыханию он понял, что она разгневана.

На протяжении двадцати семи лет Сэмюел ложился в их общую постель, ухитряясь не показать своей жене ни дюйма обнаженной кожи. Умиротворение оказалось наилучшей тактикой.

– Возможно, годы сделали ее более зрелой и менее опасной.

Он затушил свечу, чтобы Сесили не видела его лица.

– Я не потерплю, чтобы ты ее защищал! Сэмюел хотел возразить: мол, кто-то должен защищать жертв ее религиозного рвения, – но промолчал. Ночи – худшая часть его брака. Если Сесили впивалась в какую-то тему, она не выпускала ее, пока не обгладывала до костей. А ему хотелось спать, а не выслушивать бесконечные тирады жены.

Сесили закончила молитвы, оправила рубашку, взбила подушку.

– Я хочу поговорить с тобой о Джеймсе. Тишина. Притвориться, что спит, или защитить мальчика? Любопытство в конце концов победило.

– А что с Джеймсом?

– Нужно увести его прочь с пагубной тропы, супруг.

– О какой пагубе ты говоришь, Сесили?

– Он хочет заниматься музыкой, Сэмюел, не желая идти по твоим стопам.

– Не вижу ничего плохого в том, что Джеймс разовьет свой талант, Сесили. Я выделяю ему не такое уж большое наследство.

– Ты баронет, Сэмюел. Не забывай о своей роли в жизни: ты должен служить образцом для низшего сословия. – Ее голос неприятно скрипел.

– Я хочу заниматься только лошадьми, Сесили, образцами пусть служат другие.

– Твоего сына некому наставить на путь истинный. По этой причине он вот уже год не был в церкви.

– Скорее уж потому, что служба длится по четыре часа, а эти проклятые скамейки очень жесткие.

– Ты проявляешь неуместное легкомыслие! – резко сказала она.

– В семье кто-то должен уметь улыбаться, Сесили. Со времени замужества Алисы в доме не слышно смеха.

– Ты хочешь, чтобы я приветствовала порок?

– Это случилось с тобой из-за потери Алисы, моя дорогая? Ты потеряла чувство юмора?

– Я не хочу говорить об Алисе. Возможно, ей было так же больно, как и ему.

– Тогда давай поговорим о Джеймсе. Я не знаю Библию так хорошо, как ты, но разве там не говорится о возносимых к Господу звуках радости?

– Псалтырь противоречит божественному, Сэмюел. Его не должно соединять с истинным словом Божьим.

– Ты слишком прямолинейна в отношении того, что Хорошо, а что плохо, Сесили. Я не могу винить Джеймса за то, что он не хочет посещать твои молитвенные собрания. Твоя нетерпимость к чувствам других иногда переходит все границы. Ты слишком сурова.

Она приподнялась и посмотрела на мужа:

– Ты поговоришь с ним?

– Нет, Сесили. Я мечтаю, чтобы он был счастлив, женился, а последнее время он был очень несчастен, это очевидно. Я предложил ему денег, чтобы он мог учиться в Вене, Сесили, и больше я не хочу об этом говорить.

– Что ты имеешь в виду, Сэмюел?

– То, что сказал. Он уедет отсюда и займется музыкой. Ему нужно сменить обстановку, отвлечься от своего горя.

– Что это за горе, Сэмюел Моршем?

– Ты прекрасно знаешь, Сесили, – вздохнул он, – хотя и пытаешься отрицать это. Он горюет по Алисе.

– Любовь брата.

– Сердце возлюбленного.

– Ты богохульствуешь. Принесешь в этот дом порок. Грех. Зло!

– Я не несу ничего, кроме правды, дорогая. Возможно, безобразной, но все равно правды. Ничто не мешало их союзу перед Богом и людьми. Кроме, конечно, неверно выбранного времени и графа Сандерхерста.

– Не знаю, о чем ты говоришь.

– У тебя дрожит голос. Но признайся, это не такой уж большой удар. Ты никогда не говорила себе, что Джеймс на меня не похож?

– Значит, ты признаешь его незаконнорожденным?

– К моему бесконечному сожалению, я сделал это слишком поздно. Ни к каким особым последствиям это не привело бы, а счастья ему прибавило.

– Жизнь полна не только счастья, Сэмюел Моршем. Кто, как не он, знал об этом!

Глава 32

Мэри-Кейт сидела на второй скамье в сандерхерстской церкви, погрузившись не столько в свои мысли, сколько в потоки желтого света, льющегося сквозь витраж за ее спиной. Мысленно она находилась в другом месте, не таком благочестивом и не предназначенном для прославления Бога. Эти неотвязные мысли, они размывали ее самые лучшие побуждения, разрушали искусную защиту.

В первый раз она прибыла в Сандерхерст как пленница. Конечно, ее высмеивали, но никогда не обращались с ней сурово. Во второй раз она вернулась, потому что обезумела от горя и испугалась. Арчер Сент-Джон предложил ей рай, к которому она постепенно привыкла. Мэри-Кейт утоляла свою неуемную любознательность и страсть, которую никогда не сможет забыть.

А на этот раз, Мэри-Кейт? Что он предложил? Между ними не было ни разговоров, ни ласки, ни попыток объясниться, ни обвинений. Она вернулась в Сандерхерст, покорная, как овца, которая сама же ведет волка в укромный уголок, чтобы он задрал ее там без свидетелей. Она сама сделала себя пленницей, построила эту камеру, вошла туда и захлопнула за собой дверь А теперь с радостью следовала никем не отданным приказам. Тюремная камера стала домом.

Если бы все зависело только от нее, она никогда бы его не покинула. Оставалась бы здесь – тенью его сущности, – всегда готовая составить компанию, если ему надоест одиночество, развеселить в дни уныния, с жадностью внимать его урокам. Она была бы всем, чем он пожелает: солнечным днем, когда над ним сгустились бы тучи, дождем, освежающим его в иссушающее лето. Грезы наяву!

Неужели это любовь? Чувство, которое превращает мужчин в глупцов, а женщин в рыдающие ничтожества? Страстное желание стать всем для одного человека. Коварное чувство подкрадывается незаметно, суля невозможное, вызывая у разумного человека невероятные фантазии.

Уничтожает гордость и заменяет ее страстью и несбыточными мечтами. О таком чувстве даже думать опасно. Картины, запечатлевшие мгновения страсти, озаренной пламенем свечей, или идиллию семьи, выехавшей на пикник, разрушают разум. Арчер, обучающий их ребенка ездить верхом и осваивающий вместе с ним нежилое восточное крыло Сандерхерста. Рассказывающий истории в библиотеке или участвующий в рождественских забавах, пробующий пирожные, приготовленные темпераментным французским поваром, – на масле и со всевозможными пряностями Сент-Джона. Видения, проносящиеся перед мысленным взором и не имеющие ничего общего с реальностью.

Она должна уехать, это очевидно. Должна найти безопасное и просторное, как эта тюрьма, место, но без тюремщика, который с такой легкостью взял ее в плен, нашептывает ласковые слова голосом сладким, как восточные сладости, чьи глаза сверкают яростью, страстью или искрятся весельем.

Она должна уехать.

Эти три слова стали не просто руководством к действию. Они стали лихорадочно произнесенной молитвой.

– Знаете, она обычно встречалась со мной здесь, – произнес Джеймс Моршем.

Мэри-Кейт подпрыгнула от звука его голоса, потому что не слышала его шагов. На секунду она подумала, что это Арчер, и приготовилась увидеть его.

– Алиса?

– Да. Он обошел скамью и встал перед ней. Желтый свет заливал его фигуру. Он походил на сошедшего с небес ангела. Берни права: Джеймс Моршем необыкновенно красивый мужчина. Единственным изъяном в его наружности было выражение глаз. К тому же казалось, что его губы никогда не знали улыбки.

Он повернулся и посмотрел на обращенное к востоку круглое витражное окно – обычную для храма «розу», но с лимонно-желтыми стеклами, которые позволяли солнцу в полную силу освещать семейную церковь. Витраж представлял собой не сцену на религиозную тему, а растительный орнамент – цветы каких-то растений. Мэри-Кейт подозревала, что это были пряности. Как похоже на Сент-Джонов: поместить в храме изображение источника их богатства!

Церковь была небольшая, но великолепно украшенная. Алтарь накрывали белоснежные кружева, стояли подсвечники из литого золота. Даже маленькая скамья, на которой сидела Мэри-Кейт, говорила о богатстве. Ее выстилали малиновые с золотом подушки; низенькая скамеечка для преклонения колен тоже была обита мягким. Мэри-Кейт протянула дрожащую руку.

– Я испугал вас? Простите, я не хотел.

– Нет-нет, уверяю вас, вы меня не напугали.

Сказать ему, что за последнее время она почти привыкла к испугу? Что постоянное присутствие чужого духа сделало ее нечувствительной к обычным страхам? И хотя в последние несколько дней Алиса Сент-Джон не беспокоила ее своими появлениями, Мэри-Кейт знала, что это ненадолго. Вот еще причина, по которой она укрывается в церкви: молится об освобождении от призрака, чье упорство оказалось в конце концов сильнее ее собственного.

– Я хотел поговорить с вами тайком от графа. Увидев вас в церкви, я подумал, что это самый удобный случай.

– Ваша осторожность оказалась напрасной, мистер Моршем. Граф в Лондоне.

Надо ли говорить, что граф удвоил усилия по поиску своей жены, что он нанял людей, которые обыскивали Англию вдоль и поперек?

Она все же промолчала из чувства непрошеной жалости.

Он кивнул и, подойдя, сел рядом с ней. Оба смотрели перед собой и молчали, погруженные каждый в свои мысли. Мэри-Кейт думала над тем, почему не чувствует присутствия Алисы в этом святом месте. Так вдвоем они долго смотрели на солнце – если и не умиротворенные, то спокойные.

– Мы больше всего любили встречаться в этой церкви. Здесь нам казалось, что мы можем надеяться на счастье и наши надежды на будущее осуществятся.

– Вы ее очень любили?

Конечно, любил. И она любила его. А иначе почему Мэри-Кейт была так потрясена при первой встрече с ним? Теперь, когда они сидели вместе, как он с Алисой, все стало простым и понятным.

Он повернулся и внимательно оглядел ее. Она привыкла к этому в Сандерхерсте, где была объектом пристальнейшего внимания.

– Я любил ее всем сердцем, – наконец сказал он и, отвернувшись, снова устремил взгляд на алтарь.

Как могут глаза отразить столько чувств? Покорность, отчаяние и такую острую боль, что Мзри-Ксйт ощутила ее сама.

– Когда она сидела затаив дыхание, то казалась мне моей тенью, моим товарищем по играм и подругой. А потом вечной любовью.

– Но она была вашей сестрой!

– Нет. Чуть больше двух лет назад я узнал, что между нами не было родственных уз, миссис Беннетт.

– И тогда вы сказали ей?..

Если бы она знала его ближе, то утешила бы, дотронулась до его руки. Однако она сложила руки на коленях и посмотрела на алтарь.

– Да.

– Вы считаете, что она умерла? Он в изумлении взглянул на нее:

– Откуда вы это знаете?

Потому что она любила тебя всем сердцем, так же как ты ее, и хотела защитить тебя от опасности. Мэри-Кейт не могла сказать этого Джеймсу Моршему, не могла поделиться с ним своей уверенностью. Его мачеха-фанатичка не замедлила бы объявить ее ведьмой или кем похуже. А кроме того, она не могла заставить себя сказать, что разделяет самые худшие подозрения несчастного Джеймса.

– Она собиралась бросить графа, миссис Беннетт. Мы хотели уехать за границу. Я бы зарабатывал уроками музыки, Алиса могла бы шить. Не важно, чем мы стали бы заниматься, если бы были вместе.

В его глазах отразилась скорбь и еще одно чувство, которое Мэри-Кейт узнала. Гнев.

– Она чувствовала себя виноватой, представляете? После всех превратностей судьбы она жалела Сент-Джона.

Он рассказал ей об условленной встрече. Несколько минут они молчали.

– А потом? – Мэри-Кейт больше не могла вынести напряжения. – Что случилось потом?

– Ничего. – Он едва заметно пожал плечами. – Она не появилась, миссис Беннетт. Я ждал целый день. – Он глубоко вздохнул. Его следующие слова застали Мэри-Кейт врасплох. – Я убежден, что Арчер Сент-Джон убил Алису, миссис Беннетт.

– Простите?

– Я знаю, это звучит невероятно, но у меня есть доказательство.

– Доказательство?

Уже много недель она была уверена, что Алиса Сент-Джон мертва. Но никто ей не верил. Никто ее не слушал. И вот теперь этот молодой человек произнес эти слова тихим и серьезным голосом. Как похолодело в груди, словно кровь превратилась в лед!

– Она никогда его не любила. Она вышла за него потому, что мы не могли с ней пожениться.

– Это ваше доказательство? – Улыбка тронула ее губы. Улыбка облегчения? – Существуют тысячи браков, которые не несут никакой радости одному из супругов, мистер Моршем.

– Вы не хотите мне верить, не так ли, миссис Беннетт? – Он повернулся и внимательно посмотрел на нее. Боль в его глазах сменилась вспыхнувшим негодованием. – По-вашему, Арчер Сент-Джон невиновен?

– Невозможно поверить, что он убил свою жену. Она хорошо помнила потрясенное выражение лица Арчера, когда задала ему тот же вопрос. Почему она это сделала? Она же этому не верила. Желая уколоть? Из ревности? Он назвал Алису своей женой, и она не ожидала, что это слово ранит ее так больно. Она ведь слышала его раньше. Вопрос родился из потока чувств, в котором смешались смущение, злость, зависть. Ей захотелось уязвить его, наказать, заставить ощутить то, что чувствовала она. Признание далось ей нелегко, правда стояла перед ней молчаливым обвинителем. Горечь зависти поразила ее. – Алиса ждала от меня ребенка, миссис Беннетт. – Он объявил об этом с гордостью и печалью. – Сент-Джон знал, что это не его ребенок. Разве честь недостаточная причина для убийства?

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 5 Оценок: 1
Популярные книги за неделю

Рекомендации