» » » онлайн чтение - страница 17

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 3 октября 2013, 23:10

Автор книги: Карен Рэнни


Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы


Возрастные ограничения: +18

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Глава 38

У Сесили такие маленькие руки. Странно, что он никогда не замечал этого раньше. Пока она наливала ему чай, он поудобнее уселся в кресле, вдруг осознав, что и не помнит, когда в последний раз они вот так мирно сидели вдвоем с мачехой. Гораздо чаще они старались не встречаться, не искали возможности побыть вместе, помолчать.

Чай отдавал горечью. Джеймс положил в него побольше меду и пил не потому, что хотел, а потому, что не желал обидеть мачеху. Он ведь уже давно исполняет многие церемонии с этим ощущением, ставит чувства других выше своих собственных.

Интересно, как там, в Вене? Он будет гулять по улицам, которые давно мечтал увидеть, жить среди людей, говорящих с ним на одном языке, – рассуждая об оркестровке и композиции, о тональности и контрапунктах.

Как он будет там без Алисы?

Он сделал глоток чая, размышляя над тем, вызвано ли такое необычное поведение Сесили тем, что он уезжает? Хотела она таким образом высказать свое одобрение или показать, что не может дождаться его отъезда?

Возможно, он никогда об этом не узнает. Сесили не склонна к правде, только к религии.

– Значит, ты уже собрался, Джеймс? – тихо спросила она.

– Да. Оказалось, что у меня не так уж много вещей. Хотя и набралось три сундука.

– А твоя музыка? Ноты с собой забрал?

Она улыбнулась, обнажив ровные зубы, так что стало заметно отсутствие одного, нижнего. Занятно, он никогда прежде не обращал на это внимания. А может, они никогда раньше и не улыбались друг другу, поэтому он не видел этого небольшого недостатка?

– Да, забрал.

Откуда она узнала о нотных листах, исписанных его сочинениями?

– Алиса с таким восторгом говорила о твоей музыке, Джеймс…

Он уткнулся взглядом в чашку. Значит, сегодня все впервые. За эти месяцы она ни разу не упоминала имени Алисы. Вероятно, он настолько был погружен в свою печаль, что не думал о ее горе. Ему захотелось что-нибудь сказать ей, дать понять, что он понимает ее скорбь, утешить. Разве не величайшее горе – потерять ребенка? Особенно такого чудесного, как Алиса.

А его собственный ребенок? Он горевал и об этой потере.

Но он не нашел слов, способных облегчить ее боль. Только молча взглянул на Сесили с мягкой, виноватой улыбкой.

Сейчас он увидел что-то доброе в этой женщине, которая никогда ему не нравилась, даже в тот день, когда его отец привел ее в дом. Это мгновение, как и многие другие, навсегда запечатлелось в его памяти детским воспоминанием, дополненным подробностями, которые потом подсказывает память взрослого. Он помнил небо, серое, как брюшко белки, стук колес нового экипажа по гравию, напоминавший своим звуком ливень.

Сначала он ощутил ее запах, аромат духов, цветочный и резкий. Потом из экипажа спустилась ее нога, показались белые чулки, – которые не полагалось видеть ребенку, как подсказал ему позднее сидевший в нем взрослый, – козловые башмаки с ремешками вокруг щиколотки, цветастая юбка, серое пальто, защищавшее ее от холода в тот день ранней весны. Вот так в его жизни появилась Сесили, и смысл его существования изменился навсегда.

Она не была жестокой мачехой, по большей части просто не обращала на Джеймса внимания, скользя взглядом поверх него. Ребенок нуждается в ласке материнского прикосновения, но от Сесили никогда не исходило тепла.

Он был для нее мальчиком на побегушках, а по большей части пустым местом, и ни одна из ролей ему не нравилась. Когда ему исполнилось двенадцать, Сесили погрузилась в религию, ухватившись за благочестие, как за награду, которой удостаиваются только самые праведные. С того дня она с неодобрением смотрела на его игру на пианино и заставляла отца сводить свободное время мальчика до минимума, чтобы звучавшие в его голове мелодии так никогда и не легли на бумагу.

Он всегда подозревал, что она принадлежит к числу тех людей, которые способны подняться, только унизив других. Она распространяла ужасные слухи о невинных людях, выражая тем самым свое желание, чтобы ее молитвы за них были услышаны. Он не мог ненавидеть Сесили по одной простой причине: она была матерью Алисы, и уже за одно это надо возблагодарить небеса.

Даже исчезновение Алисы их не сблизило. Джеймс смотрел на нее поверх чашки и размышлял, чем вызвана столь откровенная любезность мачехи? Он давно понял, что Сесили ничего не делает просто так. Почему же сейчас она проявила милосердие? По меньшей мере странно.

– Ты знаешь, мы с твоим отцом никогда не были согласны в отношении твоей музыки, Джеймс.

Он кивнул, снова удивившись, что она выносит на свет их разногласия. Значит, сегодня у Сесили день правды.

– И ты знаешь, я часто об этом молилась.

Он снова кивнул, на этот раз осторожнее. Он не хочет, чтобы Сесили начала над ним молиться. Ее обращения к Богу были длинными и громкими. Он как-то слышал, как она просила избавления от семи смертных грехов, и еле удержался, чтобы не напомнить ей, что среди них числится и гордыня.

Она сжала ладони в маленькие кулачки и прижала их к животу. Почему солнце такое яркое, а ее кожа сияет и вся как будто светится?

– То же самое я, разумеется, сказала и Алисе, когда она сообщила, что вы собираетесь бежать.

У него затряслись руки, Чашка тихонько звякнула, когда он резким движением поставил ее на блюдце. Удивление смешалось с надеждой, но под двумя чувствами зарождалось новое, грозившее смести их, – смятение. В мозгу промелькнули тысячи вопросов. Значит, она видела Алису в тот последний день? Почему Сесили никогда ему об этом не говорила? Знает ли она, что случилось с его возлюбленной, почти женой. А его ребенок? Слова теснились, готовые сорваться с языка.

Его захлестнуло непонятное волнение, сердце билось, казалось, так громко, что заполнило звуком всю комнату.

У него вдруг онемели руки и ноги, зазвенело в ушах, защипало в носу. И не странно ли: лоб стал словно вылепленный из глины, лишенный чувствительности, глыбой возвышающийся над лицом. А губы онемели.

Неужели он так потрясен ее сообщением?

Как она ослепительно улыбается Зубы у нее белые-белые, как будто поймали сияние солнца… Цвет одежды Сесили вдруг превратился в унылый серый. Нет, черный. Поле его зрения сузилось и продолжало уменьшаться – медленно, но неуклонно. Он понял, что не потрясение вызвало такие необычные ощущения, не удивление, не дурман, даже не восторг.

Он умирал.

Его мачеха убила его, она подтверждала это своей улыбкой.

– Что теперь, Питер?

– Обод слетел с колеса! – Он хмуро подбоченился.

– Поедем так.

– На чем? Железный обод крепит все деревянные части вместе, Берни. Без него нет и колеса.

– Проклятие! Улыбка Питера исчезла.

– Куда это она собралась?

Берни отвлеклась от изучения колеса и увидела, как, подобрав юбки, скользит по траве Мэри-Кейт; шляпка слетела у нее с головы и болталась по спине. Она бежала по заснеженной земле, словно на свидание с любимым.

– Ты же не собираешься бежать за ней?

Берни посмотрела на свои трехдюймовые каблуки, на тяжелые бархатные юбки, на посверкивавший на лужицах ледок и неохотно покачала головой. Кроме того, она была на тридцать лет старше Мэри-Кейт.

– Нет, но тебе придется очень быстро починить экипаж, мой друг.

Судя по выражению глаз его возлюбленной, это была, пожалуй, не просьба, а приказ.

– Как, Берни? Молитвой и чудом?

Берни снова посмотрела в сторону убегавшей Мэри-Кейт. Она уже почти скрылась за деревьями, отделявшими ферму Моршемов от владений Сандерхерста. Оставленный юбками след тянулся за удалявшейся фигуркой.

– Черт, неужели у тебя нет никаких инструментов?

– Нам нужно новое колесо. По счастью, мы у перекрестка. Рано или поздно здесь кто-нибудь проедет.

– А что нам делать до этого, Питер?

– Не замерзнуть, Берни. У тебя есть предложение получше?

Берни снова посмотрела вслед уже исчезнувшей Мэри-Кейт. Ей не нравилось ощущение бессилия, она ненавидела беспомощность. И очень боялась, что обстоятельства хотят разлучить ее с Мэри-Кейт. Почему, она не знала.

Она повернулась и посмотрела на Питера. Один взгляд на ее встревоженное лицо, и он готов бежать за Мэри-Кейт. Только как оставить Берни одну? Этого он не сделает. На сегодня хватит испытывать судьбу.

– Ладно, Питер, ничего не поделаешь.

Она пнула ее и поморщилась. Услышав смешок, Берни подумала, что, пожалуй, ошиблась целью.

Холод больше не волновал Мэри-Кейт. Он просочился сквозь ее туфли, добрался до лодыжек. Она где-то потеряла перчатку. Оставила в экипаже? Хотя это совершенно не важно, как и горевшие от холода щеки, растрепавшиеся волосы.

Струйка дыма в воздухе указывала, что до фермы Моршемов недалеко. Пожалуй, меньше мили. Ясным летним днем это вообще не расстояние. И даже по такому зимнему холоду, когда по утрам морозец убирает все нежным серебром, это расстояние всего лишь разминка для ног. Но сейчас оно растянулось, как во сне, и даже увеличивалось: пройдя сотню шагов, она, казалось, не приблизилась, а удалилась от фермы Моршемов.

Надо быть поосторожнее, смотреть, чтобы не попалась вспаханная земля или ограда загона для лошадей. Она попала ногой в открытую нору полевой мыши или кролика и упала. Но громко вскрикнула не от боли, не от неприятного соприкосновения с промерзшей землей, а от сознания того, что она уже рядом, но недостаточно близко.

Ей не хватает времени, чтобы спасти Джеймса!

Глава 39

– Какая удача, что старая миссис Грэнстед оставила мне свое кресло на колесах. Правда, ей почти нечего было оставить за то, что я за ней ухаживала.

Джеймс ничего не сказал – не мог. Она отравила его чаем из поганок, добавив туда пряностей.

Сесили закончила привязывать его левую руку к ручке кресла, отступила назад и полюбовалась на свою работу.

– Кресло подошло в самый раз. И еще много месяцев будет выполнять свое назначение. Разумеется, ты об этом ничего не узнаешь. Скоро ты перестанешь дышать, а потом встретишься с Господом и ответишь за все свои постыдные грехи.

Она взялась за высокую спинку кресла и покатила его к двери гостиной. Задача оказалась довольно трудной, но Господь дал ей достаточно сил, чтобы протолкнуть его в дверь.

– Думаю, ты не осознаешь, насколько грешен, Джеймс. Но надеюсь, через несколько минут услышишь перечисление своих грехов.

Она подтолкнула кресло в сторону выхода, удовлетворенно вздохнув, когда высокие колеса с легкостью повернулись.

– Джеймс, никогда не прощу тебя за то, что ты вовлек Алису в свое зло. Она была чудесной девочкой, от нее исходило сияние. Она могла быть Божьим ангелом на земле. Вообрази же мой ужас, дорогой Джеймс, когда она сказала, что любит тебя, своего брата!

Она обошла кресло и, открыв входную дверь, наклонилась к Джеймсу, уставясь на него немигающими глазами.

– Кровосмешение, Джеймс, – преступление против души. – Она улыбнулась. – Мистер Моршем признался, что ты не его сын. Но я все равно убила бы мою малышку, Джеймс. Потому что она была прелюбодейкой, а Господь никогда не делает ангелами тех, кто грешит.

Она толкнула кресло, и оно легко преодолело порог.

– Какое счастье, что в то утро я ходила на службу! Было холодно, а моя дорогая Алиса ждала тебя, Джеймс.

И она улыбалась – от удовольствия и радости. Улыбка грешницы, сердце лгуньи!.. Господь дал мне сил сделать то, что я должна была сделать, так же, как и сейчас.

В то утро она усадила Алису в коляску, запряженную пони, согрела в своих руках ее руки. Вытянула всю правду из дочери и притворилась обрадованной, испытывая на самом деле ужас, и довольной, хотя чувствовала только отвращение.

– Она рассказала мне, что вы оба задумали. Я сделала вид, что хочу помочь ей, – это самый верный и надежный путь поймать нечистого в его же сети. Но я знала, Джеймс, что должна убить семя зла внутри нее, – ребенка, которого ты ей дал.

Сесили спустила кресло с одной ступеньки, со второй, оно покачнулось, но устояло.

– О, я все знаю о ребенке, Джеймс! Она мне рассказала. Не хотела, но потом уж очень испугалась. Она боялась смерти, мой сияющий ангел, но это же глупо. Смерть освободила ее от всех грехов.

Она задушила собственную дочь с помощью хлыста, который был у нее в коляске. Это было довольно просто. Мысль о том, что бессмертная душа Алисы в опасности, придала сил ее рукам.

– Алиса повторила грех Евы. За это я ее и наказала, как мне было приказано. Но нельзя допускать, чтобы ты ушел и продолжал грешить, Джеймс. «Наказывай сына своего, и он даст тебе покой, и доставит радость душе твоей». Однажды Господь уже простил тебя благодаря мне, но если ты уедешь, я не смогу спасти тебя от Божьей кары. Я должна остановить тебя и спасти твою бессмертную душу.

Тропинка, соединявшая главный дом с надворными постройками, была предназначена для пеших передвижений. Толкать кресло по гравию было очень трудно – гораздо труднее, чем когда в нем была Алиса, – возможно, потому, что Джеймс весил больше. За исключением этой небольшой детали этот день был очень похож на тот. В то утро на ферме тоже никого не было: мужчины поехали на скачки в Ферхэвен, а женскую прислугу отослали в город со списком покупок.

Господь возложил на нее миссию, долг, который она должна исполнить, и гордость от сознания этого питала решимость Сесили.

Кто-то, возможно, назвал бы это безумием.

Мэри-Кейт прохромала последние несколько ярдов и увидела странную картину. Джеймса Мдршема везли в инвалидном кресле, привязанного за руки, туловище и лодыжки. Почти скрытая за высокой спинкой, кресло толкала, направляясь к самому дальнему строению, Сесили. Мэри-Кейт вжалась в стену конюшни и дождалась, пока поскрипывание колес не стихло.

У нее не было никакого оружия, да она и не смогла бы им воспользоваться, потому что, несмотря на все попытки Берни, так и не научилась им владеть. Она не могла сообразить, что делать дальше, и решила последовать за Сесили и посмотреть, чем закончится это непонятное путешествие.

Коптильня. Вокруг сооружения воздух колебался – это выходило наружу тепло. Она тихонько подкралась поближе – вокруг царила жуткая тишина, ни звука не раздавалось на ферме Моршемов. Не били копытом лошади в стойле, не слышался звон металла в кузнице. Только похрустывание покрытой ледком травы под ногами и шум вырывающегося из легких воздуха.

Дверь коптильни была открытой, как разверстая пасть тьмы. Едва ли стоило туда идти, лучше бы держаться подальше. Мэри-Кейт подошла к порогу не из любопытства: ее гнала смелость, рождавшаяся из страха. Она отчаянно боялась войти внутрь, но еще больше боялась не сделать этого.

Она переступила израненными ногами через порог, сделала шаг…

И мир вокруг померк.

– Это судьба, Питер. По-моему, это экипаж Арчера.

– Да, Берни, это он.

Они распрягли лошадей и оставались на месте, справедливо полагая, что на перекрестке, где они остановились, рано или поздно появится какой-нибудь экипаж. Не прошло и пяти минут, как подъехал Арчер.

Он, похоже, подоспел вовремя. Судьба? Арчер считал, что это просто удача.

– И ты отпустила ее?

– Я ничего не могла сделать, Арчер. Она была как одержимая.

– Вы писали мне, мадам, что однажды усмирили целое племя туземцев, которые хотели полакомиться вами. Как же вам не удалось остановить всего одну женщину?

– Возможно, я немного преувеличила в своем письме, Арчер. Но это к делу не относится. – Она встала на подножку и заглянула в экипаж. – Ты можешь довезти нас до Моршемов?

– Она туда убежала?

На лице Арчера появилось такое выражение, что Берни замерзла еще больше.

Она кивнула, но когда открыла рот, чтобы ответить, Арчер втащил ее в экипаж и крикнул Джереми трогать, пока Питер запрыгивал на козлы.

Скорость была гораздо важнее вежливости.

– По-моему, очень неприятно, когда кто-то вмешивается и нарушает твои планы, а, Джеймс?

Сесили шагнула к порогу, бросив крюк, на который обычно подвешивали туши и которым она сейчас воспользовалась, чтобы оглушить Мэри-Кейт. Ухватившись за юбку, она протащила бездыханное тело по деревянному полу и плотно закрыла дверь.

– Как усложняется моя работа, когда люди мешают мне служить орудием Господа. – Она подняла крюк и вставила его в маленькое, обитое металлом отверстие в стене. Скрипнув, панель поддалась. Она прислонила ее к соседней стене и повернулась к Джеймсу: – Моршемы всегда были находчивыми людьми, Джеймс, и умели защитить свои дома и провизию на случай разных потрясений. Сомневаюсь, что даже Сэмюел знает, что здесь есть эта комната.

В его глазах едва теплилась искра жизни, значит, надо поторопиться.

– Сейчас я открою тебе восхитительную тайну, Джеймс. Господь пообещал, что за это отворит для меня врата рая, наградит меня и воздаст мне. Совершенная душа, застывшая во времени и предложенная Создателю во искупление грехов, совершенных ею и тобой.

Она подкатила кресло так, что оно встало на пороге, наполовину въехав в комнатку, наполовину оставшись в коптильне. Здесь, как и в большем помещении, воздух был пропитан запахом дыма, но к нему примешивался и другой, сладковатый тлетворный запах. В конце узкого пространства стоял самодельный алтарь, убранный кружевом, когда-то белым, а теперь пожелтевшим. По сторонам алтаря стояли свечи. Посередине на возвышении лежала раскрытая Библия.

Перед ней на коленях стояла Алиса Сент-Джон. Она была в том же самом платье, которое надела на встречу с Джеймсом; ладони ее были сложены в молитвенном жесте; налившийся живот нависал над коленями. Истлевшая веревка впивалась в темную, иссохшую плоть – на запястьях, под коленями и под подбородком, удерживая тело в смиренной, благочестивой позе. Поднятое кверху лицо, затуманившиеся, невидящие глаза. Светлые волосы струились по спине, доставая почти до пола.

Она застыла в позе глубочайшей покорности – мумифицированная пародия на изображение веры.

– Я расчесываю ее прекрасные волосы каждый день, Джеймс, – вполголоса проговорила Сесили, втолкнув кресло в комнатку и развернув его, чтобы хорошо видеть Алису.

Она подошла туда, где на коленях стояла ее дочь, и блаженно улыбнулась:

– Тебе не кажется, что она никогда не выглядела милее?

Она провела ладонью по светлым волосам, не заметив, что несколько длинных прядей прилипли к ее пальцам.

– Я любила ее, Джеймс, так сильно, что не могла не спасти от греха. Я отвратила ее от ада, Джеймс, как отвращу и тебя.

Сесили повернулась и улыбнулась человеку, которого ее дочь любила и отдала за него свою бессмертную душу. Потом нахмурилась, поняв, что, пока она говорила, Джеймс Моршем тихо, не издав ни звука, умер.

Помоги ей…

– Проклятие, Джереми, ты можешь заставить их шевелиться быстрее?

Берни не задавала Арчеру вопросов ни по поводу такой спешки, ни по поводу страха, застывшего на его лице. Это был ужас, от которого обрывается все внутри. Смерть, поднявшая свою отвратительную голову, предчувствие, слишком сильное, чтобы его отрицать.

– Мы успеем, Арчер.

Он пристально взглянул на нее, спрашивая себя, откуда она знает. У Арчера было ощущение, словно он увидел двухголовую кошку. Он не смог бы сказать, откуда знает, что нечто угрожает Мэри-Кейт, ее жизни. Он только знал, что должен добраться до нее, защитить и, если надо, встать между ней и этим ужасом.

За многие месяцы он ни разу не чувствовал страха. Но только не теперь. Он переживал из-за Алисы, но не меньше боялся за свою репутацию. А сейчас у него сохнет во рту и леденеют ноги.

Что это за чувство? Почему оно пронизывает его до мозга костей? Почему он так напуган?

И чей голос предостерегает его и шепчет об опасности?

Мэри-Кейт очнулась оттого, что кто-то читал молитвы. Она лежала щекой на холодном, пыльном полу, Другая ее щека непроизвольно дернулась, и Мэри-Кейт сначала подумала, что по ней ползет какое-то насекомое. Она попыталась смахнуть его и только тогда поняла, что связана и рот у нее заткнут. Она подавила стон: что-то подсказало ей не двигаться, не издавать ни звука. Она открыла глаза, и это движение острой болью отдалось в одном из них.

Ее нос уловил тошнотворный запах тлена до того, как она поняла, что видит. Теплый дымный воздух заполнял легкие, она старалась не закричать, а потом поняла, что и не может из-за засунутого ей в рот куска ткани.

Горячая, пульсирующая кровь рывками помчалась по жилам. Сердце сжалось и затрепетало. Тошнота, горячая, тяжелая, подступила к горлу. Звук голоса Сесили, ее обращение к небесам бились в мозгу Мэри-Кейт. Страх сковал ее тело, сдавил затылок и грудь.

Джеймс Моршем сидел в кресле на колесах, мертвый, с остекленевшими глазами. Перед ним стояла на коленях женщина, которую он любил, – женщина, которая являлась предметом слишком многих разговоров и недостаточной заботы. Алиса Сент-Джон. Неужели все это время она находилась здесь, преклонив колени в молчаливом бдении, ожидая, что кто-нибудь избавит ее от вечного наказания?

– Разве это не самая прекрасная жертва Господу нашему? Ты не можешь обмануть меня. Господь пообещал мне, что разделит со мной отмщение. Мэри-Кейт почувствовала горечь во рту. Полный злобы взгляд Сесили не удивил Мэри-Кейт. Она смотрела на эту женщину без страха, без волнения. Странно, но она больше не боялась. Страх исчез через несколько секунд после того как она пришла в себя и увидела картину, созданную безумием. Внезапно и со всей ясностью поняла, что предостерегавший ее внутренний голос умолк.

Она подвела Алису.

Мэри-Кейт закрыла глаза под напором неожиданных слез. Помоги ему… Она не смогла, опоздала, не успела предотвратить смерть Джеймса. Даже не подозревала о безумии, которое блуждало сейчас в глазах Сесили. Неужели Мэри-Кейт всегда будет жить с чувством вины? И как долго продлится это «всегда»? Даст ли ей Сесили час или того меньше?

Мэри-Кейт сглотнула и подумала, хватит ли у нее смелости достойно встретить смерть. Как Сесили убьет ее? Будет больно или так, как представляла себе миссис Тонкетт, – шаг через порог и вверх по лестнице, ведущей высоко-высоко?

Она не хотела быть храброй, не хотела умирать. Но она лежала связанная на полу в коптильне. Дым разъедал глаза, голова раскалывалась от удара Сесили. Пожалуй, у нее мало надежды остаться в живых.

Если бы только она не выскочила из экипажа! Если бы у нее хватило разума подумать. Если бы знала, какой ужас ее ожидает. Если бы только не отправилась искать свою семью. Не села бы в фургон того фермера. Не поддалась бы очарованию человека с искрой боли в глазах. Если бы только не полюбила его – его смех, улыбку, дразнящий взгляд. Если бы только, если бы, если…

Интересно, разум теряют постепенно, по капле?..

Сотрясение пола она ощутила щекой раньше, чем услышала топот бегущих ног. Дверь открылась, вспышка серого света ворвалась в освещенную свечами комнатку. Тысячи ощущений птицами забились в мозгу, прежде чем воздух прорезал крик.

Визгливый женский вопль, животный крик бессильной ярости. Арчер повернулся на звук, не готовый к нападению Сесили Моршем, которую с трудом можно было узнать.

Она, ощерясь, бросилась на него, вооруженная крюком. Первый удар пришелся по плечу, второй зацепил шею: крюк впился в кожу. Сент-Джон почувствовал, как хлынула кровь, но только на секунду подумал о размере раны, потому что взглянул вниз и увидел скорчившуюся в углу Мэри-Кейт. Ее расширенных от ужаса глаз оказалось достаточно, чтобы он, забыв о боли, повернулся к Сесили.

Через мгновение позади него появилась Берии, которую оттолкнул с дороги рослый мускулистый лакей. Питер схватил Сесили за руки, ему почти удалось скрутить ее, когда она как животное, вцепилась зубами в его кисть. От боли и неожиданности Питер выпустил безумную. Сесили обеими руками схватила крюк, подняла его над головой и кинулась на Арчера.

А его взгляд остановился на освещенной свечами Алисе, застывшей в позе вечной мольбы.

Мэри-Кейт увидела, как замер Арчер. Она едва дышала; от страха в жилах у нее стыла кровь. Из-за кляпа Меэри-Кейт не могла предупредить возлюбленного и только слабо стонала.

– Арчер!

Предостерегающий крик Берни раздался, когда железный крюк с неумолимой силой начал опускаться на Арчера. Нереальная, замедленная картина неотвратимого несчастья. Сесили, вооруженная безумием и решимостью; Арчер, неспособный двинуться и освободиться от паралича мысли и действия…

Берни нагнулась, выхватила нож, который всегда носила привязанным к лодыжке, и метнула его. Он воткнулся в корсет благопристойного платья Сесили, по рукоятку погрузившись в пульсирующее сердце безумной. Сесили рухнула на пол у их ног, по-прежнему судорожно цепляясь за железный крюк.

На ее лице разлилось выражение покоя, на губах появилась улыбка; она издала что-то вроде смешка. Никто не узнал, что она сказала. Это могло быть проклятие, благословение, предостережение. Раздался только предсмертный хрип.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 5 Оценок: 1
Популярные книги за неделю

Рекомендации