Читать книгу "Возмездие на пороге. Революция в России. Когда, как, зачем?"

Глава 8. Силовые структуры: противоестественность благополучия

Абсолютной опорой современной правящей бюрократии были и остаются силовые структуры – спецслужбы и правоохранительные органы, переродившаяся часть руководства которых составила основу «силовой олигархии», ставшей в последние пять лет коллективным хозяином всей нашей страны.

Существенно, что, по крайней мере, некоторые личности, стоящие во главе современного российского государства, связаны с процессом перерождения части силовых структур в силовую олигархию значительно более тесно, а возможно, и более сознательно, чем кажется стороннему наблюдателю. В частности, специалисты фонда «ИНДЕМ», заинтересовавшись, когда же в России начался в значимых масштабах переход от простого «крышевания» бизнеса кадровыми сотрудниками ФСБ к установлению плотного коммерческого контроля за ним вплоть до его прямого захвата, провели специальное исследование. Результаты воистину поразили воображение: тщательный опрос значительного числа разумных и добросовестных российских предпринимателей с неопровержимой ясностью показал, что указанный переход начался не только не в 2003, но даже и не в 2000, а еще в 1998 году, практически совпав по времени с назначением В. Путина на должность директора ФСБ.

Это позволяет предположить связь конкретной модели взаимодействия бизнеса и государства, пик развития которой мы наблюдаем в настоящее время и неминуемое разложение которой приведет к системному кризису и вероятной революции, не только с определенными историческими обстоятельствами, но и со вполне определенной исторической личностью. Действующий президент России, таким образом, представляется не просто неправдоподобно удачливым чиновником, сумевшим воспользоваться уникальным стечением обстоятельств, но и в определенном смысле демиургом, создателем, – возможно, даже сознательным, – сложившейся в нашей стране общественно-политической системы. Таким образом, его президентство выглядит значительно более заслуженным, а опора на «силовую олигархию» – значительно более последовательной и внутренне органичной, чем представляется многим оголтелым критикам (особенно либеральным).

Массовый приход на руководящие должности представителей силовых структур, ставший (наряду со вполне феодальными принципами землячества и личной преданности) одним из краеугольных камней путинской кадровой политики, представляется, таким образом, отнюдь не проявлением простой симпатии и тем более лени руководителя страны. Массовый «призыв» силовиков в коррумпированные механизмы государственного управления, сопровождающийся качественным усугублением и усилением коррупции, оказывается осознанным элементом последовательно и эффективно осуществляемой стратегии формирования «силовой олигархии» как принципиально нового даже не социального слоя, а общественного класса, призванного осуществлять всю полноту функций по управлению современной путинской Россией.

Тем удивительнее и страшнее, что реально осуществляемая политика правящей бюрократии – и не только социально-экономическая, но и государственная политика в целом, вызывает достаточно серьезное недовольство и в недрах силовых структур, являющихся не просто опорой, но и основной несущей конструкцией всего политического режима, созданного в последние пять лет.

Недовольство их сотрудников подспудно копилось и нарастало длительное время, однако стало заметно только в ходе людоедской монетизации льгот, ставшей своего рода «моментом истины» для всего путинского режима.

Сотрудники силовых структур в значительно большей степени, чем ветераны и инвалиды, воспринимали натуральные льготы не как материальные блага (в конце концов, насколько можно понять, критически значимая их часть к моменту монетизации льгот уже давно не «жила на зарплату»), но как признание своих заслуг и повседневное свидетельство своего особого статуса. Натуральные льготы были неотъемлемой и в силу своей повседневной подтверждаемости исключительно значимой частью ореола сотрудников силовых структур, делавшего их «государевыми людьми» (и далеко не только в их собственных глазах) и поднимавшего их над погрязшей в обыденности массой рядовых граждан на действительно недосягаемую высоту.

Лишение этих льгот внезапно и жестко «опустило» «сверхчеловеков» на уровень «быдла», поставило их в те же очереди у окошек касс метрополитена, заставило давиться в тех же турникетах в транспорте и стало в итоге подлинным шоком. При этом отмена натуральных льгот, по крайней мере, на первом своем этапе, совершенно не учитывала «специфику службы».

В порядке анекдота чуть ли не вся околополитическая Москва рассказывала о рапорте сотрудников службы наружного наблюдения, которые в красочных и весьма откровенных «эмоционально окрашенных» выражениях живописали, как упустили объект наблюдения – сотрудника иностранного посольства. Причиной неудачи было то, что он спустился в метро с талончиком на несколько поездок, а офицеры, привыкшие к бесплатному проходу, были вынуждены встать в длиннющую очередь к окошечку кассы!

Существенно и то, что на первом этапе монетизация льгот в отношении сотрудников силовых структур, как и в отношении большинства остальных категорий льготников, была, насколько можно понять, совершенно недостаточной. В последующем основная часть отобранного была действительно возвращена при помощи разного рода надбавок (во многом из-за потока рапортов об отставке со стороны рядовых честных сотрудников, которых монетизация поставила в финансово невыносимые условия). Однако, как выразился один из высокопоставленных офицеров, «если вас ограбили, а потом вернули деньги, это не значит, что вас не грабили; если вам дали пощечину, а потом дали за это деньги и даже извинились, это не значит, что вас не били по лицу».

Здесь в порядке лирического отступления можно заметить, что главная прелесть современной правящей бюрократии России заключается в ее неизбывной глупости. В частности, она просто не в состоянии исправить допущенную ею ошибку, не совершив при этом нескольких совершенно новых, еще более тяжких.

Например, в ходе исправления последствий монетизации льгот для сотрудников силовых структур возникли внутрисистемные диспропорции в величине оплаты труда, которых раньше не было. Эти диспропорции, насколько можно понять, весьма быстро приобрели исключительное символическое значение даже для тех сотрудников силовых структур, которые до того «в силу специфики службы» просто не интересовались величиной тех копеечных для них сумм, которые они получали в виде официального денежного довольствия.

Возникший разрыв носил двоякий характер. С одной стороны, основная часть сделанной прибавки досталась сотрудникам центральных аппаратов силовых структур, в то время как основная часть тяжелой работы ложится на «работающих на земле» сотрудников региональных управлений. С другой стороны, возник значительный разрыв между должностями среднего звена, занимающие которые люди не просто принадлежат к одному и тому же уровню управления, но, как правило, работают вместе, делают примерно одно и то же и находятся в хороших личных отношениях. Старшинство одного из них обычно носило формальный характер и проявлялось преимущественно в разного рода критических ситуациях – до тех пор, пока оно не было подчеркнуто и выпячено созданием нелепого разрыва в оплате труда людей, делающих практически одно и то же общее дело.

Доходит до анекдотических ситуаций, при которой в одном и том же кабинете сидят четыре офицера одного опыта, одного жизненного пути и одного и того же звания, занимающиеся совместной разработкой одного и того же конкретного дела. Однако двое из них состоят в штате центрального аппарата силового ведомства, а двое весьма надолго (как минимум на месяц, а то на несколько месяцев) прикомандированы из региональных управлений. В результате одновременной монетизации льгот и повышения денежного содержания возникла ситуация, при которой старший по должности и среди сотрудников центрального аппарата, и среди «регионалов» получает значительно больше своего младшего коллеги, а разница в оплате одного и того же труда офицеров, сидящих в одной и той же комнате, превысила два раза!

Психологический климат в коллективе, поставленном в такие условия, даже теоретически не может быть благоприятным. Разумеется, прикомандированные – и особенно младший по должности – чувствуют себя ущемленными и глубоко лично обиженными, что просто не позволяет им работать с полной отдачей. Более того: они по вполне естественным соображениям принципиально не остаются работать по завершении рабочего времени (что зачастую просто необходимо), устраивают длительные перекуры, затягивают обед, отказываются от проявлений инициативы, а зачастую и перестают поддерживать своих более удачливых коллег, которые буквально задыхаются под свалившейся на них удвоенной нагрузкой. Подобная ситуация граничит, по сути дела, с итальянской «всхлипывающей забастовкой» и весьма существенно снижает эффективность деятельности силовых структур, которая – и об этом не стоит забывать – не только направлена против оппозиции, но в других (по-прежнему основных) своих проявлениях является категорическим условием не то что развития, но и самого выживания нашей Родины.

Однако следует повторить, что монетизация лишь позволила выплеснуться на поверхность общественной жизни подспудно копившемуся глухому недовольству, причины которого были, конечно же, значительно глубже.

Самой болезненной причиной недовольства представляется стремительно нарастающие по мере общего разложения бюрократии и в силу порождающего ее причин[28]28
  См. об этих причинах в книге автора «Россия после Путина: неизбежна ли в России „оранжево-зеленая“ революция?» М., «Вече», 2005.


[Закрыть] некомпетентность и недобросовестность (чтобы не говорить «коррумпированность») руководства. Излишне говорить, что в силу специфики профессиональной деятельности эти некомпетентность и недобросовестность в целом ряде случаев создают «прямую и явную угрозу» не только благополучию, но и самой жизни сотрудников силовых структур.

Представляется принципиально важным, что специфика военизированных структур, в принципе не подразумевающая обсуждения (а значит, и гибкой корректировки) приказов, возлагает на их руководителей значительно большую ответственность, чем на руководителей гражданских ведомств и, соответственно, в силу объективных причин предъявляет значительно более высокие требования к их профессиональной компетентности. При этом профессионализм этот весьма специфичен и, как правило, в принципе не поддается адекватной оценке со стороны широкой общественности: она даже теоретически не может располагать достаточными для оценки степени профессионализма того или иного решения знаниями и тем более – информацией о повседневной деятельности силовых структур.

Изложенное отнюдь не является эхом романтических представлений о доблестных военных, милиционерах, чекистах и пожарных, вбитых в поколения детей еще советской пропагандой (которая в «шестилетку Путина» все сильнее дополняется путинской). Силовые структуры действительно необходимы любому современному обществу и действительно имеют свою специфику. При этом не следует забывать, что, хотя они действительно склонны, в том числе и в корыстных целях, преувеличивать ее масштабы и значение (и в этом правы либералы), недооценка и преуменьшение этой специфики ведет к драматическому снижению эффективности силовых структур.

Это не означает, что указанными структурами в принципе не могут руководить гражданские лица, не представляющие заранее в деталях всех тонкостей тех или иных управляемых ими сфер; это означает лишь, что указанным гражданским лицам на их постам придется значительно труднее, чем бывшим военным, руководящим, например, Министерством экономики.

Практически повсеместное нарастание безграмотности и безответственности правящей бюрократии (приобретшее в ходе и, во многом, в результате административной реформы характер ее дебилизации), объективно обусловленное полным освобождением последней от всякого общественного контроля, в силовых структурах воспринимается наиболее болезненно и имеет наиболее разрушительные последствия.

Существенно и то, что относительная (а в ряде случаев и абсолютная) информационная закрытость силовых структур, объективно обусловленная особенностями их деятельности, создает тепличные условия для самых фантастических злоупотреблений со стороны их руководителей, не говоря уже о простом сокрытии неграмотности и некомпетентности последних.

Неутомимо проводимая в последние годы кадровая политика, ориентированная на выдвижение не профессионалов, но – в полном соответствии с феодальными принципами – земляков, сослуживцев и лично преданных людей с минимальным учетом уровня их компетентности – наглядно усугубляет положение.

Важным фактором, усиливающим недовольство сотрудников силовых структур и их чувства к своим руководителям, зачастую весьма напоминающие ненависть, является разгул коррупции. Нарастание ее масштабов продолжается, хотя еще несколько лет назад казалось, что она достигла максимально возможного уровня.

Конечно, сама по себе коррупция приносит достаточно много благ коррумпированным сотрудникам силовых структур и сама по себе, как источник колоссальных доходов, не может вызывать их неудовольствия. Более того: не только руководители, но и сотрудники силовых структур до их перерождения в силовую олигархию и мечтать не могли о фантастическом уровне не только потребления, но и вседозволенности. Именно благодаря сложившемуся в последние годы режиму члены и прислужники «силовой олигархии» стали хозяевами России не только в финансово-экономическом, но и в бытовом, и в уголовном смысле. Ни для кого не секрет, что сегодня практически любые действия, вплоть до убийств, пыток и погромов целых городов (из «сафари» такого рода получил заслуженную известность, пожалуй, один лишь башкирский Благовещенск), почти гарантированно остаются безнаказанными и не ведут не только к суду, но даже к увольнению с занимаемой сотрудниками силовых структур должности!

Однако то, что в последние годы силовые структуры в основе своей, насколько можно понять, окончательно стали коммерческими, создает определенные неудобства не только для их честных сотрудников, но и для силовой олигархии как класса.

Прежде всего, они почти перестали выполнять свои непосредственные функции. Мысль о том, что сотрудник ГИБДД может регулировать уличное движение, скоро станет хитом эстрадного юмора; в обыденной жизни (по крайней мере, Москвы) представить себе такое уже затруднительно. Обращение в милицию по поводу мелких уголовных преступлений воспринимается как опасное проявление минутной слабости, а то и глупости. Мысль о защите своих прав в суде вызывает у растущей части граждан сомнения в психической нормальности того, кому она приходит в голову.

По данным социологических опросов Аналитического центра Левады доля россиян, сообщающих о своем недоверии к «правоохранительным» органам, выросла с января по июль 2005 года с 69 до 74 % (удельный вес однозначно доверяющих им снизился с тоже ничтожных 4,3 до 2,8 %, что ниже уровня статистической погрешности). С 60 % до 63 % возросла доля участников опроса, полагающих, что россияне не могут восстановить свои права, нарушенные судом. На стабильно высоком уровне остается неверие людей в возможность отстоять законными методами (с помощью суда и прокуратуры) свои права, попранные милицией: 64 % (на 1 % больше, чем в январе) участников опроса не надеются на эффективную защиту от милицейского произвола со стороны прокуратуры и суда. Только 2,3 % россиян чувствуют себя полностью защищенными от неправомерных действий сотрудников «правоохранительных» органов (в январе 2005 года таких было 2,8 %).

Между тем весьма значительная часть сотрудников силовых структур (по крайней мере, низшего звена) имеет лишь ограниченный доступ к «административному ресурсу» и, как это ни парадоксально, в большинстве сфер повседневной жизни весьма близка по своим реальным возможностям и правам к обычным гражданам. Поэтому она, как и обычные граждане России, испытывает существенные и нарастающие неудобства от разложения государства и, в частности, от коррупционного перерождения силовых структур, – усугубленные еще и разочарованием от невозможности использовать в своих интересах принадлежность к вроде бы привилегированной касте.

Существенно и то, что в силовых структурах весьма распространен своего рода рудиментарный патриотизм. Стороннему наблюдателю заверения в любви к Родине и в стремлении к ее величию в устах махровых коррупционеров, ежечасно и ежеминутно продающих и насилующих свою страну, по вполне понятным причинам неминуемо кажутся чудовищным цинизмом и лицемерием. Однако, несмотря на это, для многих сотрудников силовых структур и даже членов «силовой олигархии» любовь к Родине является глубоко органичным, сильным и в целом искренним чувством.

Это парадоксальное сочетание имеет внятное психологическое объяснение, общее для представителей «силовой олигархии» при всей их бросающейся в глаза разнородности: замещая собой государство (и формально, и реально – их корыстные позывы и образуют в совокупности основную часть государственной политики), они поневоле частично ассоциируют себя с ним.

В самом деле, одни сотрудники «силовой олигархии» рассматривают свою повседневную деятельность как вынужденное «приспособление к общей подлости». Для других она представляет собой неизбежную плату за «возможность творить добро» при помощи полномочий, предоставляемых должностью (хотя таких становится все меньше, и с середины 2004 года по конец 2005-го эти романтики были практически вытеснены со всех сколь-нибудь значимых позиций). Третьи утешают себя тем, что при всех своих недостатках они все же лучше большинства чиновников, и без их относительной добросовестности (в случае их добровольной или вынужденной отставки) рухнет вся российская государственность.

Есть, наконец, и такие, которые путем неведомых интеллектуальных усилий умудрились убедить себя в том, что повседневная деятельность «силовой олигархии» направлена не на ее личное обогащение, да еще и за счет разрушения своей страны, но исключительно на благо последней. Еще в начале 2004 года указанная категория составляла, по некоторым включенным наблюдениям, около половины членов «силовой олигархии», однако уже к середине 2005 года она практически сошла на нет. Причина этого быстрого структурного изменения представляется самоочевидной: сама практика работы весьма эффективно и интенсивно излечила разумную часть членов силовой олигархии от заблуждений, навеянных официальной пропагандой. Прекраснодушествующие же идиоты с неизбежностью проиграли внутриолигархическую конкуренцию за ресурсы и влияние своим более расчетливым, хладнокровным и циничным соратникам и были оттеснены на периферию государственной системы либо вовсе выброшены за ее пределы.

Так или иначе, «силовая олигархия», формально замещая собой принципиально значимую часть государственного аппарата, действительно испытывает не показную и не пропагандистскую, но искреннюю любовь к Родине – и демократической общественности, как бы она ни негодовала против этого объективного факта, придется смириться с ним. Представляется, что это тот самый случай, когда форма в полном соответствии с диалектическими закономерностями оказывает на содержание существенное, хотя и безусловно второстепенное влияние.

Вместе с тем нельзя не заметить того, что, искренне любя Родину «в свободное от работы время» и неутомимо уничтожая ее в ходе своей повседневной профессиональной деятельности, представители «силовой олигархии» находятся в состоянии объективно обусловленного и исключительно жестокого внутреннего конфликта, близком к тривиальному раздвоению личности.

Принципиально важно понимать, что многие из них действительно негодуют по поводу «проданных операций» в Чечне, самой чеченской войны, в значительной степени являющейся противоестественным многосторонним «бизнесом на крови», а также самоубийственной для России безумной северокавказской политики правящей бюрократии в целом и многих других проявлений чудовищной сущности сложившегося в нашей стране политического режима.

Современное российское общество уже перешагнуло рубеж, за которым превращение системной и почти повсеместной коррупции в основу государственной политики «достало» (выражаясь живым великорусским языком) даже и самих коррупционеров.

Существенно и то, что многие сотрудники силовых структур являются внутренне честными и искренними людьми. Наиболее чуткие из них болезненно ощущают противоестественность своего личного благополучия в распадающейся стране, погибающей в нарастающей национальной катастрофе. Крайне трудно примириться им и с неизбежным понимаем того, что свое личное благополучие они в значительной степени обеспечивают за счет усугубления несчастий своей Родины и в конечном итоге – за счет ее дальнейшего разрушения.

При этом, чем меньше сотрудники силовых структур вовлечены в силовой рэкет и коррупцию, чем больше они склонны заниматься исполнением своих служебных обязанностей, а не грабежом бизнеса и населения, тем меньше у них поводов для названного внутреннего противоречия. Чем они честнее, тем более полно испытывают они раздражение и недовольство в связи с последовательно антигосударственной политикой правящей бюрократии, претворяемой в жизнь с поистине убийственной последовательностью и эффективностью.

Эти чувства усиливаются многими конкретными обстоятельствами, среди которых следует прежде всего выделить неизбежную, объективно обусловленную многонациональностью страны многонациональность и многоконфессиональность состава ее силовых структур. Их сотрудники неизбежно болезненно воспринимают свою беззащитность перед лицом роста этнической преступности (в том числе этнической коррупции, скупающей должности, по всей вероятности, и в самих этих структурах). Остро реагируют они и на рост националистических настроений в обществе, в значительной степени разжигаемых правящей бюрократией (а возможно, и руководством некоторых силовых структур) в целях вульгарного политического самосохранения.

Яркой иллюстрацией остроты межнациональной проблемы для работников российских силовых структур представляются многочисленные и ставшие уже обыденными случаи притеснения (не говоря уже об избиениях и задержаниях) московскими милиционерами даже широко известных и уважаемых добросовестных сотрудников этих структур – вплоть до Героев России.

Особая «головная боль» сотрудников силовых структур, по интенсивности уступающая, вероятно, только чеченской войне и межнациональным отношениям, – последовательная сдача геополитических позиций России. Превращение МИДа и российской дипломатии в целом в «похоронную команду», обслуживающую удачливые бригады западных внешнеполитических «киллеров», утрата остатков политического влияния не только в «дальнем зарубежье», но и на собственном «заднем дворе» – в постсоветском пространстве – оказывается психологически невыносимым для людей, «по должности» вынужденных считать себя активными патриотами и часто действительно являющихся ими.

Ситуация, в которой вся деятельность государства превращается в череду национальных унижений, нетерпима для людей, отождествляющих себя со своей страной и при этом стоящих к процессу государственной деятельности слишком близко – и, соответственно, осведомленных о нем слишком хорошо. Для понимания их психического и эмоционального состояния представляется существенным и то, что в силу профессиональной специфики работники силовых структур сталкиваются с наиболее грязными, а зачастую и просто омерзительными аспектами деятельности как «силовой олигархии», так и в целом органов государственного управления.

Не стоит забывать и такой сильнейший раздражитель, как внутренние дрязги в силовых структурах, также имеющие разрушительные для страны последствия. Принципиально важно, что они носят далеко не только «системный» характер и касаются не только столкновений, например, «силовых олигархов» и либеральных фундаменталистов или «силовых» и обычных коммерческих олигархов.

Более того: наибольшей остроты (в полном соответствии с биологическим фактом о большей остроте внутривидовой конкуренции по сравнению с межвидовой), как представляется, конфликты достигают внутри самой «силовой олигархии», буквально раздираемой ими. В современной России она всесильна лишь как класс, как целое, а внутри состоит из большого количества жестоко и достаточно хаотично воюющих между собой группировок. Эти внутренние конфликты представляются совершенно неизбежными из-за того, что «силовая олигархия» служит не объективно объединяющим патриотическим (или иным идеологическим), а объективно раздробляющим ее коррупционным (или в лучшем случае просто индивидуальным корыстным) целям.

При этом специфика деятельности «силовой олигархии» и понятная профессиональная склонность ее представителей к применению аргументов, сочетающих предельную простоту и действенность с окончательностью,[29]29
  В полном соответствии с классическим анекдотом начала 90-х годов, по которому милиционер, обнаруживший в багажнике остановленной автомашины автомат Калашникова, получает в ответ на вопль «Что это??» невозмутимый ответ: «Калькулятор». После демонстрации соответствующего прибора милиционер получает «научное» разъяснение: «У тебя калькулятор для предварительных расчетов, а у меня – для окончательных».


[Закрыть] делает эту внутреннюю конкуренцию исключительно, а в отдельных случаях и непредсказуемо опасной. В первую очередь эта опасность существует для самих участников этой конкуренции, которые отнюдь не защищены не только от произвола конкурентов (не говоря уже об ударах, наносимых ими под прикрытием юридически и содержательно безупречных разоблачений их обыденной деятельности как членов «силовой олигархии»), но и от обычных «случайных» наездов. Однако она автоматически распространяется и на «обычных» сотрудников силовых структур, непосредственно не являющихся ни членами «силовой олигархии», ни даже ее обслуживающим персоналом и, соответственно, не получающих от своего положения сколь-нибудь существенных выгод.

О степени ожесточенности внутренней борьбы между различными группировками «силовой олигархии» некоторые аналитики пытаются судить по загадочной, но во многом вполне однозначной смерти Романа Цепова, однако значительно более откровенной и прозрачной представляется история с делом так называемых «оборотней в погонах» (во главе с генералом Ганеевым из МЧС). Инкриминируемые им и, по-видимому, действительно совершавшиеся ими злодеяния при всей вероятной (с точки зрения репутации современных российских силовых структур) обыденности были чудовищны. Помимо традиционного «силового рэкета» и вымогательства денег они включали поставленное «на конвейер» выбивание из огромного числа заведомо невинных, а часто и совершенно случайных людей признаний в совершении ими тяжких преступлений с последующим их осуждением.

В то же время, насколько можно судить по сообщениям СМИ, следствие не заинтересовалось достаточно разветвленными связями этой группы в среде «силовой олигархии», без которых ее действия в описываемом официальной пропагандой масштабе были попросту невозможны, а суд над этой группой идет в закрытом режиме без всякой видимой спешки, «ни шатко ни валко». При этом один из каналов российского телевидения показал сюжет, из которого следовало, что обвиняемые в тягчайших преступлениях находятся (или, по крайней мере, находились одно время) в зале суда вне специальной клетки – что создавало отчетливые иллюзии «социальной близости» обвиняемых власти (по крайней мере, на фоне шедшего в то же самое время процесса над Ходорковским и Лебедевым, в соответствующую клетку демонстративно помещенным).

О «заказном» характере дела «оборотней» косвенно свидетельствует и наглядно демонстрируемое его инициаторами и официальными пропагандистами равнодушие к судьбам как минимум десятков невинно осужденных людей, продолжающих отбывать наказания за преступления, которых они, как стало совершенно ясно, не совершали, в весьма суровых условиях мест лишения свободы.

В результате разоблачение «оборотней» представляется не более чем внешним проявлением победы одной группировки «силовой олигархии» над другой в борьбе за контроль над значительными финансовыми потоками (и, возможно, значимыми политическими ресурсами). Вероятно, непосредственной причиной этой победы стала объективная необходимость частичной дискредитации «министра-спасителя» Шойгу. Его колоссальная популярность (рейтинг которой устойчиво является вторым после президентского) в эпоху «путинских катастроф» сначала была необходима для раскрутки «партии власти», но затем, по-видимому, начала представлять собой реальную угрозу политическим перспективам президента Путина и непосредственно связанным с ним лицам. Дело «оборотней» стало, насколько можно понять, прекрасным инструментом обеспечения жесткого контроля за Шойгу, бывшим в то время одним из лидеров «Единой России» и единственным ее руководителем (не считая популярных губернаторов), имевшим свой собственный авторитет у широких масс населения.

Однако оно же весьма убедительно и в предельно доступной для сотрудников силовых структур форме показало неустранимую неустойчивость положения практически всех без исключения групп «силовой олигархии» и их уязвимость перед принципиально непредсказуемыми и не только не контролируемыми, но даже и в принципе не наблюдаемыми ими факторами.

Разобранные факторы раздражения и недовольства сотрудников силовых структур в основном были связаны со спецификой их положения. Вместе с тем не стоит забывать, что при всей своей безусловной особости они являются не только неотъемлемой, но и вполне органичной частью государственной бюрократии, которая в целом взбешена полным параличом, в который погрузили ее административная реформа и очевидная неспособность нынешнего руководства государства заниматься даже рутинной административной деятельностью.

Это постепенное, но неуклонное остервенение проявляется даже не уровне бюрократического фольклора: например, если сразу же после назначения в марте 2004 года председателя правительства России Фрадкова за глаза почти ласково звали «Чебурашкой», то уже к лету 2005 года его внутриаппаратные прозвища стали не только оскорбительными, но порой и непечатными.