Читать книгу "Возмездие на пороге. Революция в России. Когда, как, зачем?"

Глава 17. Новый политический режим: просвещенный авторитаризм и низовая демократия

Думая о перспективах России, необходимо очень четко разделять желаемое (и то для ограниченного круга интеллектуалов) и возможное. Стандартные демократические институты в современной России немногим более актуальны, чем в исламских странах Африки. Они преждевременны, так как драматически превышают возможности общества (даже после того, как его разбудят) и, помимо прочего, не соответствуют его глубинным желаниям. Поэтому их импорт приведет к хаосу и новой дестабилизации.

Демократические институты хороши тем, что они наиболее полно и надежно обеспечивают учет управляющей системой мнений и интересов общества. Но эта «наибольшая полнота» соответствует вполне определенному, достаточно высокому уровню развития самого общества, без учета которого ее обсуждение не имеет смысла и порождает опасности.

Так, «Мерседес» лучше велосипеда (особенно трехколесного), но требует определенных навыков водителя. При попадании за руль «Мерседеса» человека с навыками водителя велосипеда он перестает быть замечательной машиной и становится смертельной угрозой всему окружающему. Уровень развития российского общества после 15-летней деградации, которая продолжается и сейчас полным ходом, не соответствует вполне объективным требованиям, предъявляемым к нему институтами современной демократии.

Если же говорить о «демократии» не по форме, а по сути, то есть по соответствию принимаемых решений мнениям и интересам общества, окажется, что авторитарная модернизация и является первым шагом этой демократии. Может, это и ужасно, но занятые повседневным выживанием люди действительно не хотят и не имеют сил участвовать в принятии решений, определяющих их собственную жизнь, и автоматически делегируют эту ответственность «наверх», – по крайней мере, до тех пор, пока их жизнь из-за ошибок руководства страны не становится нетерпимо тяжелой. И авторитарная модель, более соответствуя устремлениям, интересам и мнениям сегодняшних россиян, как это ни парадоксально, является более демократичной, чем формально демократическая модель, навязываемая Западом.

Успех Путина в очень большой, если вообще не решающей степени вызван именно пониманием того, что, как говорил один из наиболее интеллигентных либералов России, «разным людям нужны разные права». И это не хамский снобизм богатого москвича, а отражение реальной разницы в структуре потребностей.

Весьма существенно, что учет интересов населения не только возможен, но и неизбежен именно при политике авторитарной модернизации. Ведь ради модернизации всем членам общества придется прилагать весьма серьезные личные усилия, а значит, они должны будут получать то или иное вознаграждение.

Заимствование у развитых стран демократических институтов может носить формальный характер и не только не быть связано с улучшением жизни людей, но и с отвлечением их от их собственных интересов. Например, борьба в парламенте может быть использована (в том числе сознательно) для отвлечения людей от своих насущных нужд (как эстрада, спорт и иные зрелища), а умеренно оппозиционные СМИ могут вбивать людям в головы представления о постыдности и неоправданности их жизненных интересов (как это делали либеральные СМИ в середине и конце 90-х годов).

Таким образом, политика авторитарной модернизации вынужденно вызовет к жизни реальную демократию (учет мнений и интересов общества), а вот развитие демократических институтов вполне может ограничиться одними этими институтами, то есть демократией формальной.

Конечно, лучше быть свободным и богатым, чем порабощенным (пусть даже собственной, а не иноземной бюрократией) и бедным. Но когда больному и глупому человеку на голову сваливаются деньги, он отнюдь не становится богатым. Он их пропивает или теряет иным способом.

Как бы мы ни мечтали о более совершенном устройстве общества, оно до этого устройства должно дорасти, медленно и постепенно. Общественное устройство не может опередить в своем развитии основную часть людей, которые его образуют. Принципиально важно, что этот рост и воспитание современного российского общества будет происходить в борьбе не только с соседями, но и с собственной элитой, включая коммерческую, – просто потому, что элита, держащая активы у стратегических конкурентов, не может служить своему обществу и в лучшем случае вынуждена служить конкурентам. Обычно же современные российские компрадоры даже не задумываются об этом, искренне считая своей Родиной не ту страну, которой они управляют, а ту, где, как выразился один из коммерческих олигархов, «хорошо моим деньгам».

Конкурентоспособность страны сегодня – это постиндустриальные (то есть преимущественно интеллектуальные) производства. Большое постиндустриальное общество неминуемо будет внутренне неустойчиво и противоречиво, так как из-за сверхэффективности постиндустриальных технологий на всех его членов работы гарантированно не хватит, и придется отвлекать ресурсы на поддержание индустрии и сельского хозяйства просто в качестве богадельни, чтобы люди не сошли с ума от безделья. А это будет воспроизводить соответствующую социальную структуру общества и массовые ценности, несовместимые с постиндустриальными.

В свою очередь, сосуществование в обществе несовместимых систем ценностей требует ограничения демократии и определенного авторитаризма, так как иначе эти ценности начнут бороться друг с другом и уничтожат общество. Мы это помним по Советскому Союзу и видим это сейчас – с поправкой на распространение технологий формирования сознания – в США.

Кроме того, не стоит забывать тот тривиальный факт, что постиндустриальные производства объективно требуют квалифицированной рабочей силы и рынков.

Квалифицированную рабочую силу, если Россия вдруг начнет ее готовить в сегодняшних условиях, у нее отберут стратегические конкуренты. Действительно, работать на Западе, а последние годы и в Китае (не говоря уже про Иран) значительно приятнее, а часто и выгоднее с чисто материальной точки зрения. Освоение другой страны в условиях глобализации – уже не только захват ее природных ресурсов, но в первую очередь вытягивание из нее мобильных финансов и интеллекта.

Как будет российское общество удерживать необходимую ему для модернизации квалифицированную рабочую силу? Вопреки материальному интересу удержать можно только идеологией, а это уже не демократия в ее современном, формально-западном понимании.

В условиях глобализации демократия доступна лишь для сильных, развитых участников глобальной конкуренции, которые могут побеждать остальной мир на равных. Остальным нужен «гандикап», наиболее доступной формой которого является идеология. С формальной демократией она уживается с величайшим трудом, а без исторической привычки и вовсе не уживается.

Далее: для любого производства необходимы рынки.

Интересно, кто из стратегических конкурентов России пустит ее постиндустриальные производства, если они появятся, на внешние рынки, хотя бы третьих стран? Да на свой собственный российский рынок не пустят (и не пускают, и не только «пост», но и простые индустриальные технологии).

Значит, для нормального развития страны нужен разумный протекционизм в сочетании с экспансией на внешние рынки.

Это экономическая азбука – да вот только какой же демократ решится на протекционизм? В рамках открытого общества и свободы слова конкуренты – транснациональные корпорации – смешают его с грязью так, что он всю оставшуюся жизнь будет только отмываться, доказывая, что он не коррупционер и антисемит – и, скорее всего, не отмоется. Протекционизм может сочетаться с демократией только у сильных участников глобальной конкуренции – у развитых стран, для которых транснациональные корпорации являются «своими», а не «чужими».

Ведь стандартные демократические институты – и это очень важно – обслуживают интересы не одного только населения, а всех значимых общественных сил. Когда общество из закрытого становится открытым, в число этих сил неминуемо входят и его конкуренты. Когда же общество является при этом еще и относительно слабым (в первую очередь экономически), его конкуренты начинают при помощи стандартных демократических институтов преобладать при выработке политики его же собственного государства над его собственными населением и бизнесом.

Что, собственно говоря, мы и видим в России с самого начала горбачевской «демократизации».

Принципиально важно, что все наработанные в ХХ веке сопоставимые модели авторитарного и демократического управления касаются закрытого общества, а мы живем в открытом. В открытом обществе системные ошибки авторитарного управления, связанные с объективным несовершенством человеческой натуры как минимум уравновешиваются ошибками демократического управления, вызванными влиянием стратегических конкурентов.

Авторитаризм в этих условиях становится жизненно необходимой для общества формой протекционизма, на сей раз политического, – формой защиты от захвата внешними конкурентами уже не товарных рынков и даже не производительных сил, а самой интимной, самой сокровенной части общественного механизма – механизма выработки и принятия решений.

Разница между авторитарными и демократическими политическими институтами в том, что первые в сегодняшней России могут обеспечивать демократию по существу (то есть наиболее полный учет мнений и интересов общества), хотя при наличии безответственного руководства могут и не обеспечивать (что мы видим). Вторые же обеспечивают демократию по форме, но по существу обеспечить ее не могут.

В средне– и тем более в краткосрочном плане в случае ответственного перед страной и сколь-нибудь вменяемого управления авторитарные ошибки меньше демократических и оставляют возможность успешного экономического развития. А в долгосрочном плане, когда авторитарные ошибки, накапливаясь, достигнут неприемлемого уровня, за счет экономического развития уже можно будет выползти на демократизацию.[92]92
  И вообще, россияне значительно лучше знают недостатки авторитаризма, чем демократии, и это создает диспропорции в нашем сознании – «каждый кулик хает свое болото».


[Закрыть]

Проблемы авторитаризма вполне очевидны.

Прежде всего, это жесткость, негибкость принимаемых решений, однако проблема эта, по крайней мере, частично снимается при помощи повышения качества государственного управления и предоставления прав местному самоуправлению.

Главная проблема – отсутствие механизма принуждения государства к ответственности перед обществом. Однако после системного кризиса страх перед его повторением будет таким, что его хватит для принуждения к ответственности как минимум целого поколения государственных деятелей. Идеологизация общества, распространение позитивного реваншизма также способствует решению этой проблемы, как, впрочем, и последней – чисто эстетического отторжения со стороны главной производительной силы общества – его образованной части.

Распространенное представление о невозможности строить демократию и постиндустриальное общество при помощи авторитарных методов основано на невежестве и настойчивом отрицании фактов.

Есть прямо опровергающие этот тезис примеры Китая, Малайзии и Южной Кореи, не говоря уже о Японии, где в период ее взлета была однопартийная система, и только сейчас она превращается в полуторапартийную. В двух последних странах авторитарно создавалась индустрия, которая потом трансформировала государство в сторону относительной демократии, но в двух первых с самого начала создавалось не только индустриальное, но и постиндустриальное общество, причем создавалось вполне авторитарными методами.

Не стоит забывать и о том, что в России стоит задача не только создания постиндустриального общества, но и индустриального, – хотя бы потому, что постиндустриальные технологии в силу их сверхпроизводительности и ограниченной емкости потенциально доступных для нас рынков не прокормят 110 млн чел. сверх тех условных 30 млн, которые кормятся за счет экспорта сырья.

Наконец, индустриальные и постиндустриальные технологии различны, но они не отвергают друг друга: диалектически отрицая индустрию, постиндустриальные технологии тем не менее вырастают из нее и во многом обслуживают ее. Развить постиндустриальные технологии на пустом месте в должном объеме не удастся – индустрия должна быть как минимум питательной средой для постиндустриального общества.

Разумный авторитаризм, как доказала история ХХ века, идеально совмещается с индустрией (и, более того, во многом прямо порождается ей) и при некоторых усилиях с его стороны – с постиндустриальными технологиями.

Ограниченность количества примеров авторитарного построения постиндустриального общества (как и то, что они относятся к другой историко-культурной парадигме, к другой цивилизации) вполне компенсируется полным отсутствием противоположных примеров – успешного самостоятельного построения демократии и постиндустриального общества демократическими, а не авторитарными методами.

Да, авторитарно их строить очень тяжело, но все-таки можно. А вот демократично (разумеется, в западном, формальном понимании демократии), по крайней мере, в современных условиях глобальной конкуренции и широчайшего применения технологий формирования сознания – нельзя.

При разговоре о перспективах демократии и авторитаризма в современной России представляется исключительно существенным мнение российского философа и писателя М. Веллера, по которому демократия в современном западном понимании (свобода атомизированной личности) выражает стремление к энтропии. В то же время закону нарастания энтропии неизбежно противодействует закон самоорганизации систем (или их структурирования) – без этого «тепловая смерть» Вселенной уже давно бы наступила.

В отношении человеческих обществ стремление к самоорганизации и структурированию выражается как стремление к регламентации (традиционалистской либо бюрократической).

Доведенная до абсурда, эта тенденция так же гибельна, как и неограниченная личная свобода; нормальное, плодотворное состояние общества – соединение этих принципов в некоторой пропорции, зависящей от исторического момента (и в конечном счете, вероятно, от доминирующих технологий).

В России маятник исторического развития дошел до упора вправо и теперь неминуемо пойдет влево (как заявил Сурков примерно в 2002 году, «к власти придет левая партия – вопрос, когда и какая именно»). В мире этот же маятник дошел до упора в своем движении к демократии в западном понимании (энтропии в общефилософском) и теперь пойдет к авторитаризму в западном понимании (самоорганизации и структурированию систем).

Разумеется, внутри исторического «теперь» может утонуть и десяток лет, однако история убыстряется вместе с технологическим прогрессом, а признаки удушающего развитие роста регламентации и бюрократизации на Западе (причем далеко не только в Евросоюзе) налицо.

Существенно, что сейчас в России складывается управляющая система, вполне приспособленная к проведению авторитарной модернизации. Проблема состоит лишь в том, что нынешняя элита в силу принципиальной недоступности для нее ответственности перед обществом (ибо она стала элитой за счет его осознанного ограбления и разрушения) органически не способна провести эту модернизацию. В результате творцы (точнее, инстинктивные копиисты) управляющей системы, приспособленной для авторитарной модернизации, с маниакальным упорством пытаются применять ее в ненадлежащих целях организации массового грабежа. По степени разумности и эффективности это напоминает использование молотка для отвинчивания гаек.

Однако при смене элиты, неизбежной в условиях системного кризиса, преграда для авторитарной модернизации исчезнет, и Россия, воспользовавшись созданной управленческой модернизационной инфраструктурой, возобновит процесс развития, прерванный национальной катастрофой последних 15 лет.

В силу сложности задач, объективно требующих концентрации власти, модернизацию (как это, строго говоря, происходит везде и всегда) будет непосредственно осуществлять исполнительная власть, а законодательная и судебная будут выступать в роли всего лишь ее помощников. Соответственно, мы будем рассматривать направления модернизации именно исполнительной власти, подразумевая также неизбежное развитие характерной для России низовой демократии – мало формализуемого, во многом стихийно складывающегося местного, а часто и вообще «соседского» самоуправления.[93]93
  В критических обстоятельствах, при столкновении с необходимостью прямого взаимодействия с правящей бюрократией такое самоуправление начинает оформляться – и тогда возникают «инициативные группы жильцов», забастовочные комитеты, а в совсем сложных обстоятельствах – и Комитеты спасения. После снижения в силу тех или иных обстоятельств остроты проблем, вызвавших эти формы к жизни, такое самоуправление естественным образом «расслабляется», возвращаясь к своему исходному, неформальному состоянию.


[Закрыть] (Между прочим, на что весьма убедительно указал С. Кара-Мурза, такое самоуправление традиционно является историческим преимуществом России перед развитыми странами, так как в силу своей неформальности оно исключительно гибко, адаптивно и дешево. Ведь неформальные лидеры и не помышляют о получении зарплат и офисов, занимаясь самоорганизацией своей жизни и жизней окружающих «между делом», в свободное время. Это же обеспечивает надежную защиту такого самоуправления, имеющего форму инстинктивной реакции общественного организма на внешние раздражения, от бюрократизма, и разумный минимум – по простой логике экономии личных сил – вмешательства такого управления в жизнь общества.)

Конечно, местное самоуправление противоречит авторитаризму центральной власти. Но это противоречие не смертельное и не непримиримое: оно существовало в российском обществе практически всегда, и, по крайней мере, в период объективной необходимости авторитаризма для проведения технической модернизации с ним можно жить. А затем, когда авторитаризм (учитывающий мнения народа и потому более демократичный по сути, чем насаждение формально демократических институтов, разрушающих реальную демократию из-за несоответствия уровню развития общества) обеспечит приемлемый уровень жизни, несовместимость с ним местного самоуправления станет одним из механизмов его отмирания.

Созданная в сегодняшней России управленческая инфраструктура, особенно в части исполнительной власти, при всей приспособленности к решению задач модернизации, в полной мере несет на себе печать разложения правящей бюрократии. Поэтому она нуждается в глубоком совершенствовании и весьма существенной доработке.

Главным, наиболее значимым и совершенно необходимым направлением этой доработки представляется создание институциональных предпосылок для ее ответственности и эффективности.

К настоящему времени в России сложилась уникальная по своей порочности система управления, в которой президент страны определяет стратегию деятельности государства и утверждает законы, а ответственность за реализацию этих стратегии и законов лежит, соответственно, на непосредственно реализующем ее правительстве и принимающей законы Госдуме.

Эта византийская по своей сути система, вполне соответствуя пагубному историческому принципу «царь-то у нас хороший, только бояре плохие», практически снимает с руководства страны ответственность за его действия. Институционально оформляя безответственность лидера государства, она тем самым создает объективные предпосылки не только для дезорганизации, но и деградации всей системы государственного управления России.

Стала нормой анекдотическая и в принципе не допускающая никакого нормального управления ситуация, при которой председатель правительства в принципе не имеет возможности добиться от члена правительства (при этом руководителя гражданского, а не силового ведомства, подчиняющегося напрямую президенту) выполнения своих указаний! И ничего странного здесь нет, так как руководитель федерального органа исполнительной власти назначается и снимается не премьером, а президентом, перед которым и несет всю полноту ответственности. Премьер же может (и то в самых крайних случаях) «отыгрываться» лишь на заместителях министров.

Для устранения этого институционального порока следует, отбросив сомнения и страхи, со всей решимостью преодолеть разделение функций стратегического и тактического управления, которое в сегодняшней России носит глубоко искусственный характер. На практике это означает не так уж и много: «всего лишь» совмещение постов президента и премьера: об эффективности государственного управления в нашей стране придется забыть до тех пор, пока не будет установлено, что президент по должности обязан не только формировать, но и непосредственно возглавлять правительство.

Соответственно, необходимо объединить и администрацию президента с аппаратом правительства, перейдя к некоторому подобию наиболее логичной и внутренне стройной американской системы государственного управления.

Следует отметить, что, несмотря на большое количество фиктивных аргументов, призванных всего лишь скрыть страх за возложение на руководителя страны реальной ответственности за ее состояние, против перехода к американской системе есть и одно весьма существенное содержательное возражение. Дело в том, что в развитых странах исполнительная власть всегда и без каких-либо исключений уравновешивается не вмешивающимся в ее текущую и даже стратегическую деятельность моральным авторитетом, выступающим арбитром в ситуациях системного конфликта и тем более общенационального кризиса. В парламентских республиках это президент или (в конституционных монархиях) монарх, в США данная роль не персонализирована, но ее в целом выполняет развитая судебная система.

Однако в силу исключительности задач модернизации, стоящих сегодня перед Россией, и невозможности (при всем желании) отнести ее к категории развитых стран подобное уравновешивание на современном этапе представляется искусственным, преждевременным и в конечном счете неуместным. Оно будет не столько обеспечивать, сколько мешать реализации интересов общества, требующих решительных и энергичных мер. В силу объективных причин «сдержки и противовесы» исполнительной власти, стремящейся к модернизации (речь, разумеется, не идет о современной власти), будут служить не «молчаливому большинству» россиян, но энергичному, корыстному и контролирующему значительную часть страны меньшинству, связанному в первую очередь с нынешней силовой олигархией (а также с сохранившейся коммерческой олигархией эпохи Ельцина).

Лишь по мере решения наиболее насущных задач модернизации начнется, вместе с органичным развитием демократии, и формирование элементов, балансирующих верховную власть. При всем уважении к судебной системе и необходимости ее независимости от исполнительной власти, полноценное уравновешивание верховной власти судебной системой в России в обозримом будущем не представляется возможным (в том числе и в силу русского национального характера, не говоря уже о национальных характерах ряда других российских народов).

Поэтому, по всей вероятности, по мере развития демократии государственное устройство нашей страны будет постепенно эволюционировать к некоему подобию французской системы, представляющей собой тщательно проработанный и потому дееспособный компромисс между парламентской и президентской республиками. Как в ней уникально высокая роль президента при самостоятельном премьере представляется историческим наследием де Голля, если также не Наполеона, так и в будущей российской системе подобная же относительно высокая роль президента будет наследием исключительных заслуг руководителя, обеспечившего модернизацию.

Однако в современной России прямой переход к подобной системе не представляется целесообразным именно в силу своей избыточной демократичности. Помимо того, что общество не успеет развиться до уровня, достаточного для того, чтобы пользоваться системой «сдержек и противовесов», эта система сама по себе не позволит обеспечить эффективность и концентрацию власти, необходимую для решения задач модернизации, которые по мере промедления нынешней власти все более становятся чрезвычайными.

В результате, разрушив в основном созданный сегодня инструмент авторитарной модернизации, уравновешивающая власть лидера страны внешне цивилизованная и демократичная система «сдержек и противовесов» уничтожит в условиях недоступности для современного российского общества демократической модернизации саму возможность модернизации как таковой.

Поэтому, несмотря на объективное отсутствие в России эффективно действующего в США сдерживания верховной власти судебной системой, для проведения успешной модернизации и институционального закрепления ответственности главы государства перед обществом президент должен возглавлять правительство и непосредственно руководить его работой.

Функции его заместителя должны быть существенно ближе к функциям российского вице-премьера, чем американского вице-президента, функции которого не определены и который является не более чем «запасным игроком». В результате, если в силу внутрипартийных компромиссов вице-президент не входит непосредственно в личную команду президента, он рассматривается последней как потенциальный конкурент и либо используется как принципиально не пользующийся реальным влиянием «мальчик на побегушках», либо основное время своей работы мается откровенным бездельем.

Российский вице-президент, также являясь в силу своего положения «запасным игроком», в отличие от своего американского коллеги должен нести и целый ряд постоянных содержательных нагрузок. Прежде всего, на него следует переложить исполнение всех чисто представительских и протокольных функций высшей государственной власти, под которыми слишком наглядно изнемогает, например, президент Путин.

Кроме того, он должен оставаться «на хозяйстве» в его отсутствие, руководя деятельностью гражданской, то есть не силовой и политической, а социально-экономической части правительства. Силовые же и политические ведомства должны подчиняться только президенту напрямую и даже в его отсутствие (речь, разумеется, не идет о каких-либо чрезвычайных ситуациях, полномочия в условиях которых должны регламентироваться отдельно) не должны даже координироваться вице-президентом. Роль последнего, таким образом, в случае отсутствия президента на рабочем месте представляет собой некоторый аналог современного председателя правительства.