Читать книгу "Возмездие на пороге. Революция в России. Когда, как, зачем?"

Захват «ЮКОСа», бывший, как признанно к настоящему времени даже официальными пропагандистами, «показательной» акцией, носившей избирательный характер и направленной на реализацию политических, а не правовых целей, окончательно оформил качественно новую модель взаимодействия государства с бизнесом и передал всю полноту власти над страной силовой олигархии.

Принципиально важно, что последняя, при всей своей бюрократической закостенелости, продолжает весьма активную эволюцию, создавая новые модели хозяйственно-политической деятельности и трансформируясь вместе с ними.

Новая модель, связанная с огосударствлением крупного бизнеса и всей национальной экономики в целом, наметилась в 2004 году, а в 2005 проявилась в полной мере, перестав вызывать даже сколь-нибудь серьезные споры. Принципиально важно, что огосударствление носит тотальный, всеобъемлющий и при этом многоуровневый характер.

Неявным, в памятной по самым затхлым брежневским временам (в которых члены путинской «бригады», строго говоря, и сформировались как личности и профессионалы) бюрократической манере не называемым, но подразумеваемым обоснованием и оправданием этого огосударствления стали путинские национальные проекты.

Уже в момент их провозглашения практически не скрывалось (а зачем скрывать, когда СМИ под контролем и «это быдло будет думать то и так, что мы ему покажем по телевизору»?), что они носят фиктивно-демонстративный характер. По сути дела широко разрекламированные «проекты» сводились к механическому разбазариванию бюджетных денег и передаче их связанному с правящей бюрократией бизнесу при активизации разрушительных либеральных реформ.

Причина их появления представляется весьма простой: столкнувшись с отсутствием должного количества проработанных инвестиционных проектов и неспособностью подготовить их силами созданного им государства, Путин решил проблему с обескураживающей элегантностью, заменив инвестиционные проекты социальными.

Суть дела – рост на 180 млрд руб. (более 6 млрд долл.) расходов на социальную сферу для обеспечения не столько решения насущных социальных проблем и хотя бы сохранения человеческого капитала страны, сколько довольства политически значимых групп населения. Сам по себе масштаб расходов невелик (Стабфонд превысил 1,2 трлн руб. уже в конце 2005 года, а досрочные внешние выплаты федерального бюджета составили более 18 млрд долл. в 2005 году и запланированы в размере 12 млрд в 2006-м), но порок «национальных проектов» заключается в том, что они отнюдь не являются проектами в прямом, общепринятом смысле слова. Создается устойчивое впечатление, что они не сложились в ходе осознания необходимости достижения конкретных целей, а возникли как набор смутных ощущений в голове одного человека, откуда и были «спущены» госаппарату в качестве окончательной истины, не подлежащей не только сомнению, но даже и доработке.

В итоге их проработанность так слаба, что трудно говорить не только о «проектах», но даже и о «благих пожеланиях». В них отсутствует не только контроль, но и критерии успеха, и механизмы реализации, и даже содержательные цели (кроме разве что «доступного для некоторых» жилья). Их смысл в основном сводится к простому выделению средств на достаточно произвольно выделенное направление. Иногда обсуждаются случайно выявленные проблемы, но как выделяемые деньги будут способствовать их решению и почему именно выявленные проблемы являются ключевыми, остается неясным.

Недостаточность ситуативного реагирования на наиболее внятные пожелания политически «чувствительных» социальных групп очевидна. Так, значительный рост зарплат в медицине и образовании не сопровождается контролем качества их услуг и повышением квалификации. Нет и попытки решить главную проблему образования – трудоустройство выпускников вузов, из которых почти 80 % получает гуманитарные дипломы, грозящие безработицей.

Таким образом, реальное значение путинских «национальных проектов» – демонстрация «заботы о народе», создающая устойчивое впечатление начала новой избирательной кампании. Решение о проведении досрочных парламентских выборов в 2006 году на момент написания книги, правда, так и не было принято (может быть, и «еще», но скорее всего «уже»), – ну и что? При современном притоке нефтедолларов в бюджет и крупные корпорации избирательную кампанию можно начать и за два года до выборов.

При этом в силу мощности и монопольного положения официального пропагандистского механизма демонстрация заботы о людях сама по себе оказывается значительно более важной компонентой «национальных проектов», чем даже реальное обеспечение лояльности значительных социальных групп при помощи увеличения их доходов. Так, изначально объявленное Путиным повышение зарплат касалось лишь 8,2 % врачей и около 5 % медсестер (в ходе обсуждения эти доли выросли, но не принципиально), а в ходе выделения средств в начале 2006 года при их расчете выяснилось, что Минфин забыл о существовании Единого социального налога. В результате реальная прибавка, полученная относительно немногими счастливцами, оказалась на четверть ниже торжественно обещанной президентом![100]100
  Совсем гомерические ситуации возникли в ряде регионов и населенных пунктов, в которых власти отменили ранее введенные ими надбавки, просто заменив их президентскими (их можно понять, так как в силу политики финансового удушения регионов региональные и местные бюджеты в целом столкнулись с весьма существенными трудностями). В результате реальная прибавка, полученная, например, медсестрами, оказывалась иногда в 10 раз меньше обещанной и составляла не 5 тысяч, а лишь 500 рублей. Однако в данном случае имеет место не недобросовестность федеральных, а самоуправство региональных и местных органов власти, которое, как правило, достаточно быстро пресекалось федеральным центром.


[Закрыть]

При всем разложении путинского государственного аппарата подобная забывчивость при разработке по-настоящему значимых механизмов попросту невозможна.

Как было отмечено выше, истерическая пропаганда «национальных проектов» стала достаточно эффективным прикрытием и неявным обоснованием («вот для чего нам нужны ресурсы бизнеса!») всестороннего огосударствления, окончательно ставшего в 2005 году сутью всей государственной политики.

Прежде всего, в стране практически завершилась ползучая тайная национализация, при которой огромная часть бизнеса формально остающегося частным, поставлена под контроль силовой олигархии. Многие бизнесмены, как это отмечено в первой части книги, по сути, низведены до положения советских директоров, которые обязаны беспрекословно подчиняться современному аналогу обкома партии и несут всю полноту ответственности за последствия его указаний. Отличие в том, что прибыль от национализованного «теневым образом» имущества служит не государству, не обществу в целом, а силовой олигархии, то есть частным лицам, превратившим в инструмент личного обогащения насилие и угрозу применения насилия от имени государства.

Тайная, скрытая национализация дополняется явной – широкомасштабной скупкой разнообразными государственными компаниями, управляемыми представителями путинской «бригады» (в интересах, насколько можно понять, силовой олигархии, но никакого не «общества») крупных частных корпораций. При этом финансовая непрозрачность формально государственных корпораций позволяет использовать их финансовые ресурсы на нужды силовой олигархии и на цели обогащения отдельных лиц так же спокойно и эффективно, как и ресурсы формально частных, но неявно национализированных компаний.

Весьма важно, что огосударствление отнюдь не касается одной только экономической сферы.

Правящая бюрократия инстинктивно стремится подменить собой все российское общество. Сначала заменив создание гражданского общества сбором марионеточных Гражданских форумов, она плавно дошла к фактической замене парламента анекдотической Общественной «палаткой», члены которой позволяют себе опаздывать на первое же ее заседание (ну и что, что с участием президента!) на час с четвертью.

Неформальный лозунг – «общественная жизнь может финансироваться только ФСБ!» – воплощен в жизнь на законодательном уровне, причем даже после смягчения первичного законопроекта, вызванного внешним давлением, правящая бюрократия сохранила полную возможность, когда шум стихнет, закрывать почти любые общественные организации по своему желанию.

Почти все независимые организации – от политических партий и молодежных движений до борцов с коррупцией, экологов и антиглобалистов – получают контролируемые (если не прямо создаваемые) правящей бюрократией и агрессивно нападающих на них «клонов».

Более того: в виде присвоения каждому гражданину России единого идентификационного номера с созданием соответствующего электронного досье, похоже, создается система тотальной электронной слежки, легко превращаемой в оружие репрессий.

Опыт распродажи официальных баз данных не позволяет усомниться в «прозрачности» будущих единых электронных досье. Кроме того, чиновники, вероятно, будут иметь доступ к более широкому кругу информации, чем нужно для выполнения служебных обязанностей. Все это может уничтожить тайну частной жизни.

Вводимая система может отличаться от американского social security number принципиальной возможностью создания в досье «закрытого» раздела, содержащего компромат, описание привычек, распорядка дня, связей, политических взглядов, характере человека.

Но главное заключается в том, что система единого электронного досье, как и все высокие технологии, требует соответствующей им относительно высокой организации общества. Сегодняшняя правящая бюрократия, как представляется, с легкостью может превратить ее в изощренный способ неформального репрессирования, сведения личных счетов или шантажа при помощи изменения или простой порчи данных. Отдаленное представление о последствиях дает включение автомашины недруга в базу данных угнанных автомобилей – с той разницей, что жертве махинации придется доказывать уже не право собственности, а собственную личность, причем на основе биологических критериев, требующих для идентификации (в отличие от простой фотографии) весьма сложного оборудования.

В отличие от становящихся нормой избиений и даже отравлений оппозиционеров, их, похоже, можно будет просто вычеркивать из жизни – например, заменой в базе данных их отпечатков пальцев (и иных биологических параметров) на чьи-либо иные.

Исключительные даже для нашей страны масштабы как явного, так и потенциального огосударствления весьма существенно упрощают решение вопросов, связанных с урегулированием отношений будущего модернизированного государства с личностью и бизнесом.

С одной стороны, восстановление возможности реализации минимальных гражданских прав на самоорганизацию и совместную деятельность, наведение минимального порядка в системе баз данных и защита частной информации весьма существенно улучшат положение личности и укрепят ее права, пробудив массовую благодарность к новому государству. Соответственно, оно с легкостью заслужит определенный «кредит доверия» и репутацию демократического, что позволит ему осуществлять необходимые жесткие меры, не только не наталкиваясь на сопротивление общества, но и, наоборот, даже пользуясь его поддержкой.

Но главное, конечно, заключается в упрощении организации будущих отношений с бизнесом.

В самом деле: учет его прав и интересов становится оправдан только по отношению к действительно частному бизнесу, не огосударствленному не только формально, но и скрыто. В том же случае, если формально частная корпорация на самом деле подверглась теневой национализации (без всякого видимого сопротивления владельца, что принципиально важно, так как является признаком формально добровольной передачи контроля[101]101
  Если владелец частного предприятия оказывал формальное, юридически значимое сопротивление захвату своего предприятия представителями силовой олигархии, теневая национализация носила насильственный характер и не может быть признана модернизированным государством ни в какой форме. Такое предприятие должно возвращаться в полноценную частную собственность, что, разумеется, не освобождает его владельца от уплаты компенсационного налога (если, конечно, оно подлежит обложению им).


[Закрыть]), к ней нужно относиться в соответствии с ее реальным, а не воображаемым статусом – как к государственному имуществу, неоправданно используемому в частных интересах представителей силовой олигархии, а не общественных интересах.

В этом случае наиболее разумным шагом будет приведение ее формального статуса в соответствие с реальным, то есть превращение скрытой, теневой национализации в явную.

Номинальные владельцы, конечно, будут всячески выражать свое возмущение этим действием, однако это возмущение будет не более чем попыткой необоснованного получения за счет государства активов, от которых соответствующие бизнесмены уже успели в той или иной форме отказаться. Без явного сопротивления отдав свое имущество силовой олигархии, они не должны ожидать, что государство будет таскать для них из огня давно выброшенные ими каштаны.

В том случае, если они являются действительно эффективными управленцами, они смогут руководить отданными ими под контроль силовой олигархии предприятиями на правах наемных менеджеров (и даже с разумным участием в собственности). Однако сам принцип обеспечения прозрачности ранее проведенной теневой национализации (пусть даже ради последующей приватизации, если она будет разумной) должен соблюдаться безукоризненно.

Таким образом, сама алчность и агрессивность силовой олигархии позволяет в значительной степени решить проблему восстановления общественного контроля за стратегическими отраслями экономики, в том числе за экспортом сырья. Установив свой неформальный контроль за этими ключевыми для страны сферами, силовая олигархия создала тем самым все необходимые предпосылки для легального и открытого оформления этого контроля с превращением соответствующих предприятий из инструмента обогащения отдельных представителей силовой олигархии в инструмент обогащения всего общества и, соответственно, в исключительно важное средство решения задач модернизации.

Таким образом, в ходе модернизации представляется вполне разумным и полностью оправданным максимальное использование созданных силовой олигархией предпосылок для концентрации ресурсов в общенациональных целях.

Принципиально важным подходом в отношении к бизнесу (и в первую очередь, разумеется, крупному) представляется также переход от стимулирования непроизводительного потребления и вывода капитала из страны, наблюдающегося на протяжении последних лет, к стимулированию инвестиций и развитию производства. Помимо ликвидации силовой олигархии и коррупционного административного давления на бизнес, для решения этой задачи необходимо изменить структуру налогообложения: сверхвысокие доходы предпринимателей должны облагаться по значительно более высокой ставке, чем прибыль корпораций, что будет способствовать направлению финансовых потоков не на личное потребление, а на развитие бизнеса.

Глава 19. Внешняя политика: агрессивное балансирование

Они должны до смерти бояться безумца Никсона!

Из фильма «Никсон»

Вся внешняя политика, как, собственно говоря, и вся политика государства, должна быть полностью подчинена интересам модернизации. Поэтому ее основным содержанием должен стать «разумный эгоизм» – последовательный отказ от любых действий и учета любых интересов, не соответствующих интересам России. Юридически это может быть оформлено в виде установления приоритета национального законодательства над международными соглашениями, как это официально имеет место в США и неофициально – в Евросоюзе (за счет того, что европейское право считается международным). Фактически же это приведет к достаточно серьезному и глубокому изменению всей внешней политики России.

Балансирование между интересами осуществляющих глобальную экспансию цивилизаций (Запада, исламского мира и Китая) должно стать более активным, энергичным и даже агрессивным. Россия должна перейти от пресловутого ситуативного реагирования к реализации долгосрочных стратегий, научиться создавать эффективные «сети влияния» как на региональных, так и на глобальном уровнях, перестать стесняться жестко и последовательно отстаивать свои интересы (в том числе и при помощи формирования общественного мнения Запада).

Наиболее болезненные изменения, насколько можно понять, произойдут в отношениях с Западом и все более уходящими под его контроль странами СНГ.

Анализируя внешнеполитические действия российского руководства в первую «пятилетку Путина» (сменившейся в 2005 году политикой энергетической экспансии – «нефть в обмен на признание»), трудно избавиться от ощущения последовательной сдачи всех возможностей влияния в «дальнем зарубежье». Уход с принципиально значимых в стратегическом отношении военных баз в Лурдесе и Камрани (в первом случае – под аккомпанемент заведомо не соответствующих действительности обещаний развернуть мифическую группировку разведывательных спутников), крайне сдержанный подход к сотрудничеству со многими традиционными партнерами, несамостоятельная позиция в международных организациях, списание колоссальных долгов (которые, даже будучи безнадежными, являются значимыми инструментами влияния), превратившее бедствующую Россию в крупнейшего донора «третьего мира» (каким не был даже Советский Союз в лучшие свои годы!), не получающего за свою помощь ни малейших выгод, – этот перечень можно продолжать.

Однако продолжение политики Горбачева вряд ли было вызвано одним лишь желанием перещеголять его в масштабах уступок развитым странам и, соответственно, добиться от их населения большей любви, а от политических элит – большей признательности.

Горбачев, помимо личных мотивов, насколько можно понять, был движим идеей возвращения Советского Союза в «цивилизованный мир», в «мировое сообщество». Нынешнее руководство страны, более прагматичное, как представляется, преследовало более конкретную цель – «обменять» остатки влияния в «дальнем зарубежье», которое оно унаследовало от СССР и с которым, в общем, не знало, что делать, на признание развитыми странами его доминирующей роли в рамках СНГ – на постсоветском пространстве, за исключением «подобранной» Евросоюзом Прибалтики.

Этот принцип, насколько можно судить, не только не выдвигался официально и не рекламировался, но и вообще не озвучивался. Тем не менее никаких иных разумных и логичных объяснений внешней политики первой «пятилетки Путина» найти не удается.

Конечно, принципиальное отсутствие специализированных структур, занимающихся анализом, выработкой и согласованием (как с собственными «внутриполитическими» ведомствами, так и с иными государствами) внешней политики России, не может не накладывать определенный отпечаток на осмысленность и адекватность действий государства в этой сфере.

Однако даже знаменитое «ситуативное реагирование» все равно не может осуществляться вне некоей общей парадигмы – пусть не формализуемой и не осознаваемой, но подразумеваемой большинством участников внешнеполитического процесса.

Представляется, что не столько идеология, сколько схема «большого размена» с развитыми странами, и в первую очередь США, – мы вам отказ от унаследованной инфраструктуры влияния на значимые на вас регионы, а вы нам – право преимущественного влияния на наших соседей, – достаточно внятно объясняет как общую направленность, так и конкретные недочеты внешней политики России последних лет.

Представляется весьма существенным, что эта схема в целом была успешно реализована. Какими бы конспирологическими бреднями ни оправдывали кремлевские политтехнологи свою безграмотность и нечистоплотность, ставшие (наряду со знаменитым телевыступлением Путина, оказавшегося просто оскорбительным для украинцев) причиной сокрушительного фиаско на Украине, сейчас можно считать полностью доказанным, что представители США на всем протяжении «оранжевой революции» были поразительно корректны. Как минимум они не противодействовали ни возможной победе Януковича, ни потенциальной реализации более жестких сценариев, связанных с его последующей поддержкой со стороны официальных российских властей.

События в Киргизии вообще оказались полной неожиданностью для развитых стран, глубоко разочарованных ничтожностью киргизской «демократической» оппозиции.

И даже в Грузии, где роль западных фондов была широко разрекламирована, принципиально значимую часть революционных задач на самом важном, первом этапе выполнили, как можно понять, российские или связанные с российскими действующие лица, нацеленные на скорейшее решение ряда конкретных проблем (например, прекращению крайне болезненных полетов самолетов с системой АВАКС вдоль южных границ России, организации совместного патрулирования границы в районе Чечни и так далее).

Таким образом, несмотря на отсутствие оформления, лишь подразумеваемый его участниками «большой размен», по-видимому, все-таки был осуществлен в силу объективного совпадения стратегических интересов: до самого последнего момента Запад был готов с большой радостью передать глобальную ответственность за состояние не существенного, но потенциально опасного для себя постсоветского пространства российской бюрократии.

И эта схема рухнула из-за одностороннего нарушения ее не развитыми странами, но российской бюрократией, еще раз блистательно доказавшей свою неспособность к управлению чем бы то ни было. Конечно, сыграла свою роль и пресловутая административная реформа, разбившая параличом государственный аппарат, однако она лишь сделала более явными неисправимые недостатки бюрократии, полностью освободившейся от контроля со стороны общества.

С легкой руки отдельных российских бюрократов стало модным считать СНГ исключительно «ликвидационной конторой», призванной обеспечить «цивилизованный развод» и смягчить для России «фантомные имперские боли». Если трактовать значение СНГ лишь в этом, узком смысле, то его миссия действительно завершена, потребность в нем отпала, и он должен окончательно переродиться в клуб региональных лидеров, которые время от времени ведут друг с другом ни к чему не обязывающие разговоры и иногда реализуют совместные гуманитарные программы.

Возможно, такой подход к СНГ как к одному из механизмов постсоветской интеграции и верен, однако постсоветская интеграция как таковая обращена не только в прошлое, но и в будущее.

Причина этого заключается не только в общетеоретических, но тем не менее представляющихся правильными представлениях о региональной интеграции как единственном способе выживания относительно слабо развитых стран в условиях неуклонного обострения международной конкуренции в условиях глобализации.

Главная потребность в постсоветской интеграции, причем потребность именно России, носит сугубо практический характер и связана с тем, что Советский Союз, при всей разнородности его территории, являлся единым живым организмом, в значительной степени трансформировавшим все свои части и сделавшим их зависимыми друг от друга.

В результате за 15 лет, прошедших после разделения Советского Союза на национальные республики, удалось решить лишь негативную задачу разрушения большинства хозяйственных, политических и человеческих связей, соединявших эти республики в единое целое.

Решить же позитивную задачу – обеспечить способность этих государств к успешному развитию – так и не удалось. Более того: несмотря на отдельные безусловные успехи, ни одно из этих государств не демонстрирует способности к самостоятельному развитию и, следовательно, к нормальному существованию и в будущем. (Единственным исключением, и то с весьма существенными оговорками, может быть признана лишь Россия.)

Безболезненность выхода Польши, Финляндии и Прибалтики из Российской империи после Великого Октября во многом была обусловлена тем, что эта империя, при всех своих недостатках, «воспитывала», оцивилизовывала часть народов до уровня, позволяющего им самостоятельно существовать в Европе, и затем, хотя и в результате катастрофы, отпустила их в самостоятельное плавание. В этом заключалось ее принципиальное отличие от западных империй, которые давали независимость в том числе и неподготовленным к самостоятельному развитию народам, что вело к социальным катастрофам и деградации, как, например, это имеет место в большинстве государств современной Африки. И распад СССР был страшен не сам по себе, а именно тем, что независимость получили общества, еще не готовые к ней, еще не доросшие до возможности самостоятельно управлять своей судьбой. Фактически отказавшись от своего влияния на них после распада СССР, Россия, прикрывшись риторикой о чужой свободе и чужих правах, проявила преступную безответственность, принесшую неисчислимые несчастья в первую очередь якобы освобожденным ею народам.

Во всех постсоветских государствах сложилась неадекватная бюрократия, не то что уступавшая по своим качествам советской, но и вообще не способная обеспечивать грамотное управление. Ни одно из них не является экономически самостоятельным и не может успешно существовать, опираясь на собственные возможности (даже богатейшая Украина, как показывает практика, не может обеспечить свои нужды без воровства российского газа). Ни одно из них (за исключением буквально засыпанной европейской помощью Прибалтики) не может обеспечить не то что советский, но даже общественно приемлемый уровень жизни.

Принципиально важно, что это является не только наследием «разлагающего влияния тоталитарного режима», которое в принципе может быть когда-нибудь изжито, но и результатом объективных, то есть неустранимых экономических предпосылок.

Для России это означает, что она окружена полукольцом территорий, не способных к саморазвитию и нуждающихся во внешней поддержке, причем не только и не столько финансовой, сколько политической, организационной и моральной. По сути дела, в постсоветских странах, большинство которых прошли через массовое изгнание «русскоязычного» населения (по сути дела, этнические чистки) и массовую же эмиграцию специалистов, приведшие к подлинным социальным катастрофам, надо заново создавать общества.

При этом развитые страны взялись за решение этой задачи только в наиболее цивилизованной части постсоветского пространства – Прибалтике. Даже при самом оптимистичном взгляде в будущее мы не можем предполагать, что они расширят сферу своей реальной ответственности ни на что, кроме опять-таки небольшой Молдавии. (Китай, опираясь на Шанхайскую организацию сотрудничества, проявляет большой интерес к стабилизации Средней Азии, но не только не сможет, но и не захочет делать это в одиночку, без участия России.)

Это означает, что все остальные страны постсоветского пространства будут либо развиваться при действенной помощи России, либо не будут развиваться вообще, продолжая деградацию.

Доминирующий в последние 15 лет либерально-бухгалтерский подход, в соответствии с которым Россия в первом случае будет тратить деньги, а во втором – экономить их, к сожалению, неадекватен. Ведь деградация постсоветского пространства ведет к возникновению хаоса и его неизбежной экспансии на территорию России.

Хаотизация отторгнутых Россией постсоветских государств неминуемо означает и хаотизацию всей нашей страны. И борьба с хаосом на дальних, постсоветских рубежах будет не только значительно более плодотворной, но и значительно более экономной, чем борьба с этим же хаосом внутри нашего общества.

Грубо говоря, если руководство России не хочет получить в Москве второй (по некоторым данным) и не интегрирующийся с коренным населением миллион азербайджанцев, оно должно приложить усилия для нормализации развития Азербайджана и обеспечения неуклонного повышения уровня жизни его населения.

Если руководство России хочет остановить пандемию наркомании, оно должно обеспечить развитие Таджикистана, позволяющее его населению зарабатывать на жизнь созидательным трудом, а не транзитом афганского героина.

А такое обеспечение объективно требует неуклонного углубления и наращивания постсоветской интеграции.

Понятно, что усилия подобного рода могут быть длительными и, соответственно, успешными только в том случае, если они носят взаимовыгодный характер и предусматривают коммерческую выгоду для негосударственных участников, в том числе и со стороны России. Экономическая основа может быть довольно простой и основываться на разумном подходе России к собственному внутреннему рынку – как товаров, так и рабочей силы – и своей территории.

Постсоветские государства привыкли считать доступ на внутренний рынок России и возможность транзита через ее территорию чем-то само собой разумеющимся – едва ли не собственными природными ресурсами. Между тем простое уважение их суверенитета требует от России отношения к ним как к равноправным и, соответственно, обособленным субъектам международной жизни, в том числе и в части доступа к российским рынкам и территории.

Это не означает некоего «нового изоляционизма» – просто Россия должна начать по-хозяйски относиться к своим владениям и, в частности, воспринимать свои рынки и свою территорию именно как свои, а не как находящиеся в собственности или по крайней мере свободном доступе всех желающих. В рамках данной парадигмы логично рассматривать доступ к своему рынку и к своей территории не как священный долг по отношению к своим соседям, а как оказываемую им услугу, в ответ на которую логично добиваться встречных услуг. Значимой частью последних может стать предоставление российскому капиталу преимущественных прав на приобретение тех или иных объектов собственности и особый статус граждан России на территории соответствующих стран. Эти встречные услуги станут и своего рода «платой за развитие».

Конечно, решение и даже постановка указанной задачи (как и многих других смежных задач) будет, как и всякое расставание с иждивенчеством, крайне болезненным для национальных бюрократий постсоветского пространства.

Вероятно, достижение взаимоприемлемых компромиссов потребует активного влияния России на соседние общества, создание по американскому примеру разветвленных механизмов и сетей разъяснения и лоббирования своих интересов. В отдельных случаях допустимы в качестве механизма влияния и демонстрации серьезности намерений даже кратковременные «торговые войны» – не сопровождающиеся, однако, в отличие от современной украинской политики российской правящей бюрократии, нападками на целые страны и, соответственно, возбуждением широкой враждебности к самим себе. Пора осознать, что все описанное является не чем-то исключительным или тем более порочным, но представляет собой нормальный инструмент внешней политики.

Россия должна восстановить Советский Союз в виде своей сферы влияния – как экономического, так и политического, которое будет устойчивым только в случае своего взаимовыгодного характера. Принципиальной схемой представляется получение российским бизнесом собственности в странах СНГ в обмен на активизацию работы соответствующих предприятий за счет доступа на российский рынок. Проще говоря, чтобы грузинское вино могло продаваться в России, винодельческие предприятия должны перейти под контроль российского бизнеса.