Читать книгу "Ультранормальность. Гештальт-роман"

Открыв по закладке, он натолкнулся на притчу о трех принцах из Серендипа, в которых не то по какой-то программе, внедренной родителями и отложившейся у него в голове, не то по своему наитию узнал себя и своих братьев.

«Три принца, покинувшие пределы своих владений, прибыли в государство, которым правил могущественный император по имени Бехрам. На пути в столицу империи они встретили погонщика, который потерял одного из своих верблюдов; погонщик спросил принцев, не видели ли они случайно пропавшее животное? Юные принцы, которым попадались на дороге следы, похожие на верблюжьи, отвечали, что видели, причем для вящей убедительности старший из принцев поинтересовался, не кривой ли тот верблюд, второй, перебив брата, сказал, что у верблюда не хватает одного зуба, а младший добавил, что верблюд хром. Погонщик узнал своего верблюда, поблагодарил принцев и, обрадованный их словами, отправился на поиски по дороге, которую они ему указали. Он проехал целых двадцать миль, но верблюда не нашел. Опечаленный, двинулся он в обратный путь и назавтра снова повстречал принцев; они отдыхали под чинарой близ живописного источника. Погонщик пожаловался, что долго искал, но так и не нашел потерянного верблюда. «И хотя вы назвали мне все его приметы, – сказал он, – я не могу отделаться от мысли, что вы посмеялись надо мной». Старший из принцев отвечал ему: «По названным приметам вы сами можете судить, собирались ли мы смеяться, над вами, а чтобы у вас не осталось сомнений, я спрошу у вас, не гружен ли ваш верблюд маслом и медом?» – «А я, – вступил в разговор второй брат, – скажу вам, что на вашем верблюде ехала женщина». – «И что женщина эта в тягости, – добавил третий брат, – судите же сами, обманываем мы вас или нет». Услыхав эти речи, погонщик подумал, что принцы украли его верблюда.

Он решил обратиться за помощью к судье и, как только принцы въехали в столицу, обвинил их в краже. Судья приказал взять их под стражу и начал разбирательство. Император, узнав, что обвиняемые – юноши благородной наружности и, судя по всему, знатного происхождения, повелел привести их к себе; призвал он также и погонщика, чтобы услышать от него, как было дело. Погонщик рассказал все, что знал, и император, сочтя принцев виновными, обратился к ним с такой речью: «Вы заслуживаете казни, но я милосерден и подарю вам жизнь, если вы вернете украденного верблюда, если же вы этого не сделаете, вас ждет позорная смерть». – «Государь, – отвечали принцы, – мы странствуем по свету, дабы узнать обычаи и нравы разных народов; мы начали с вашей страны и на дороге встретили погонщика, который спросил нас, не видали ли мы случайно верблюда, которого он потерял. Хотя мы не видели верблюда, мы в шутку ответили, что видели, а чтобы погонщик поверил, перечислили ему приметы потерянного животного. Не найдя верблюда, погонщик решил, что мы его украли, и потому мы оказались в тюрьме. Вот, государь, как было дело, и если это ложь, мы готовы умереть самой позорной смертью». Император, не в силах поверить, что принцы могли так точно угадать приметы верблюда, сказал: «Вы не колдуны, и раз вы так точно назвали шесть примет верблюда, значит, вы его украли; выбирайте одно из двух: либо вы вернете верблюда, либо умрете». Сказав это, он приказал отвести принцев в тюрьму и закончить разбирательство.

Тем временем сосед погонщика нашел заблудившегося верблюда и привел его к хозяину. Погонщик очень обрадовался верблюду, но устыдился, что юноши страдают без вины из-за его навета; он бросился к императору и стал умолять его отпустить пленников. Император тотчас отдал приказ об их освобождении; призвав принцев во дворец, он сказал, что рад убедиться в их невиновности и очень сожалеет, что обошелся с ними так сурово. Затем он пожелал узнать, как удалось принцам так точно описать животное, которого они никогда не видели. Старший сказал: «Я понял, государь, что верблюд крив, потому что скверная трава по одну сторону дороги, которой он шел незадолго до нас, была вся выщипана, а гораздо более густая и сочная трава по другую сторону дороги осталась нетронутой; вот я и решил, что у верблюда только один глаз, иначе он никогда не променял бы хорошую траву на дурную». Средний принц прервал его. «Я, государь, – сказал он, – понял, что у верблюда не хватает одного зуба, потому что он на каждом шагу оставлял непережеванные пучки травы, по длине совпадающие с зубом этого животного». «А я, – сказал третий брат, – понял, что верблюд хром, потому что следы от одного из копыт не такие глубокие, как от остальных». Ответы принцев пришлись императору по душе; ему стало любопытно узнать продолжение истории. Старший принц сказал: «Я понял, государь, что верблюд гружен маслом и медом, потому что справа вдоль дороги сновало множество муравьев, лакомых до жира, а слева летали тучи мух, обожающих мед». Средний продолжал:' «Я, государь, понял, что на верблюде ехала женщина, потому что в том месте, где верблюд опустился на колени, остался след женской туфельки и маленькая лужица; по резкому неприятному запаху женской мочи я догадался, откуда она». «А я, – сказал младший, – решил, что женщина эта в тягости, потому что заметил на песке отпечатки ее ладоней – только очень располневшая женщина будет, вставая, опираться на руки». Император обласкал принцев, пригласил их погостить в его стране подольше, поселил их во дворце и всякий день виделся и беседовал с ними».

Стрельцов заложил страницу с притчей, закрыл книгу и отложил ее в кучу с другими, расположенным рядом с тем стулом, на котором он сидел. Серендипность? Ультранормальность? Философия Улафа Кёнига? Все это ему, человеку с металлургическими наклонностями, казалось далеким и непривычным, а по большому счету, и ничего не говорящим. Больше всего его волновали люди, которые могли использовать в своих утилитарных целях то, о чем он только догадывался, а его собеседник только насмехался.

Федор взглянул на Горчакова. Тот продолжал перекладывать книги с полки на полку, меняя их порядок по одному ему известной схеме. Впрочем, теперь книги стояли плотнее и выглядели весьма изящно.

– Аркадий Борисович, а что с теми людьми?

– А вы сами как думаете? – ответил тот вопросом на вопрос.

– Я думаю, что они скрываются…

– Очень хорошо!

– Но не просто скрываются, – продолжил Стрельцов. – Они скрываются у всех на виду. Потому что…

– Почему?

– Потому что нет слова, чтобы назвать их одним сообществом!

От неожиданной догадки Федор даже подскочил на своем стуле, а потом инстинктивно закрыл рот руками чтобы, видимо, не сказать лишнего, чего он сам еще не успел додумать.

– То есть сообщество существует, если его можно назвать. «Секта», «масоны», «корпорация», «партия»… Но если названия нет, то ни они сами, ни кто-то другой не могут назвать их одним словом, и потому они как бы даже не существуют. Словно никто не может дать на них ссылку – как в Интернете. Никто не подает знак, а значит, никакой знак не может быть истолкован так, словно они существуют как сообщество, у которого есть состав, язык, цели, планы и ресурсы… и они не индексируются коллективным сознанием, как не индексируются в Интернете сайты, на которые никто не ссылается!

– Можно же назвать любым произвольным словом тогда? – провокационно заметил Горчаков, отрывая от пола «Критику чистого разума».

– Нельзя… Потому что… Потому что новое слово будет ничем не лучше других, а потому ничего не будет значить…

От некой туманности в рассуждениях Аркадий Борисович сморщился, а потом, после некоторых раздумий, просто пожал плечами и поставил книгу на одну из полок.

– Твое выдающееся свойство позволило тебе понять главное, – после некоторой паузы произнес Горчаков. – Язык это первоструктура. И человек видит только то, о чем может сказать, а, как известно, описать неописуемое нельзя. И оно не существует в пределах этого мира. Разве что в виде какого-нибудь чуда. Tertium non datur. А чудо есть не что иное, как проявление законов другого мира в пределах нашего. Реальная власть – это взаимодействие с первоструктурой. За каждым измененным словом идет целая волна изменений, затрагивающих самые разные стороны нашего общества. И потому тот, кто обладает реальной властью, не может не владеть какими-то инструментами работы с первоструктурой.

Человек в свитере поднес руку к одной из книг, помедлил немного, а потом толкнул ее указательным пальцем, после чего она наклонилась и толкнула другую книгу, а та следующую, приводя в движение огромный механизм, который раньше не замечал Федор. Книги толкали следующие, словно костяшки домино, принимая другое положение – где-то горизонтальное, где-то наклонное – сохраняя и передавая импульс движения. Когда последняя книга повалилась на бок, оказалось, что так, в состоянии хаоса и беспорядка полки с книгами выглядят намного внушительнее и сокровеннее, чем когда они находились в порядке.

– Люди, с которыми ты столкнулся, нашли возможность получить в руки очень мощный инструмент. Не думаю, что кто-то еще в нашей стране владеет чем-то подобным. И заметь, это не армия и не флот, не космические войска, не террористы-фанатики, не группа известных политиков и не интеллигенция. Они вообще никто. – Горчаков спустился по лестнице на уровень пола, а потом скрестил руки на груди и прислонился спиной к алюминиевым ступенькам. – Я не знаю, как они его получили. Можно сказать, этот инструмент sui generis. Этакий диск из Небры или даже антикитерский механизм. Набрели они на него случайно или получили от тех, кто потратил всю свою жизнь в тайных поисках истины – мне не ведомо. Неизвестно мне и то, можно ли противопоставить что-то их усилиям или нет. Но если ты считаешь, что их необходимо привести к ответу за нечто, я помогу тебе.

– А зачем тогда все это? – Федор развел руками, но правой указал все же в сторону коридора, откуда еще доносились сообщения новостного канала. – Зачем названивать по телеканалам и срывать передачи?

– Возможно, они считают, что строить параллельный язык и «пересаживать» на него людей слишком долго, – Горчаков заложил руки в карманы, словно пытался нащупать там новые идеи и догадки. – Электоральный цикл подходит к концу. Проще разрушить уже имеющийся язык, а потом предложить им новый, который все примут как спасение. Ведь стоящего на месте проще обогнать, чем бегущего. Вот они и останавливают. Зато когда Дракон уйдет вместе со старым языком, новый язык позволит создать новую политическую реальность, где не будет этих старых советских пережитков вроде «решить вопрос», «подготовить предложение», «согласовать с общественностью»… Сейчас мы живем на обломках старого советского языка. Новый не написан, потому мы не видим будущего – не можем им это будущее выразить. И это понятно. Сказка заканчивается только сейчас.

– Они должны ответить! Надо их как-то разоблачить.

– Можешь попробовать, но у меня нет языка для их разоблачения. Уверен, и у вас его тоже нету. Да и для начала их надо как-то назвать. А назвать их можно только после того, как концептуализировать. Это интересная задача. Выборы-то через три месяца. Потом они обретут власть над всем, включая и политический дискурс. После этого ваши разговоры о заговорах никому не будут интересны, так как о заговоре и так все узнают. И даже не станут считать таковым. Как вы сами заметили, человек это машина, а язык – программный код. Поэтому нормально это то, что функционирует согласно предписанному коду, даже если это какое-то социальное извращение. Начнете поднимать вопрос не вовремя и без цели, окажетесь в лучшем случае в дурдоме. Хотя, если человека машина, вряд ли ему нужен психолог, скорее тогда уж инженер. А для починки языка необходим техник.

– Но должны же быть слабые места! Если они не называют себя никак, как же они называют друг друга?

Горчаков рассмеялся.

– Кстати, они эту проблему решили очень изящно. Вы правы, самоназвание важно чтобы сохранять идентичность, но как сохранить идентичность, не выдав себя самоназванием? Они начали называть друг друга «мы», и используют это слово только в этом значении. Когда им необходимо подчеркнуть связь себя с кем-то не из их круга, они говорят «я и вы». Таким образом соблюдается идентичность, но произнесенное ими «мы» для постороннего человека ничего нового не скажет, и уж тем более – об их криптоединстве. Но это всего лишь causa privata, а не преступление. Ничто не может быть решено.

– Но вы понимаете, что это неправильно?

– Это правильно настолько, насколько и неправильно. Просто таково положение вещей. Их дело я понимаю, и их мотивы мне понятны, но оно противоречит моим целям, поэтому я вам помогу, – решительно произнес Горчаков. – Вы ведь за этим пришли? За помощью. А я, так уж получилось, знаю как вам помочь.

– Я всего лишь безродный натурал. Едва ли я смогу справиться один…

– Подчеркивая это, вы лишь показываете, что понимаете вашу основную проблему. У вас нет влиятельных родственников, то есть вы не принадлежите к какой-то политической или экономической корпорации, а то, что вы натурал, означает, что неродственными связями вы с этими корпорациями тоже не связаны. И это понятно. Человеку, не вовлеченному в определенные среды, тяжело обрести общий язык с теми, кто мыслит другими, как вы говорите, «путями языка». Я свяжу вас с нужными корпорациями, дав вам язык. Ну не язык, так, парочку заклинаний.

Он отошел от лестницы, передвинул пару книжек и извлек из глубины шкафа небольшой планшетный компьютер. Он быстрыми движениями открыл его, ввел код и ловко застучал пальцами по планшету, набирая короткие предложения. Федор так и не решился подойти и заглянуть на экран, но внутренне он чувствовал, что хотя бы полдела сделано: двери, которые казались наглухо запечатанными, теперь заскрипели.

– Во-первых, я пришлю вам ключевые фразы того языка, на котором вы сможете говорить с теми, кто знает о происходящем больше нас с вами. Как только почувствуете, что утрачиваете понимание, вставляйте ситуативно одну из них, и восстановите презумционное единство.

– Спасибо…

– Своими каналами мы распространим информацию о том, что вы внебрачный сын замминистра Сивцова. Это Минкульт.

– Его в новостях часто показывают.

– Думаю, эта иллюзия поможет вам хотя бы примкнуть к определенным кругам. Но не упорствуйте. Если обман раскроется, последствия будут печальны. Поэтому все должны быть заинтересованы, чтобы воспринимать status quo, а не рыться в грязном белье. Если начнете избегать разговоров об отце, остальное сыграет вам на руку. Вы даже не представляете, сколько дверей открывает «Хава нагила» на рингтоне. Так что держитесь уверенно и дайте мне ваш идентификатор…

Стрельцов вынул из внутреннего кармана куртки электронный секретарь, включил его и ввел адрес с клавиатуры. Горчаков переписал номер и утвердительно кивнул головой.

Буквально через секунду на экране секретаря появились заветные десять фраз, которые, по словам Горчакова, дадут ему язык для разговора не только с партийными боссами и префектами, но и даже самим Столетовым:

Без комментариев.

Это вопрос перераспределения полномочий между федеральным центром и регионами.

Это неотъемлемая часть нашей культуры.

Решим вопрос согласно установленной процедуре.

Мы действуем строго в правовом поле.

Это вызовет недовольство определенных кругов.

Мы подготовим публичное заявление.

Не может не вызывать озабоченность.

Заниматься политическим шантажом.

Мы призываем к диалогу.

Глава Ж. Переличие участников

Когда Федор проснулся на следующий день, все произошедшее вчера показалось ему сном, лишенным своего содержания и хотя бы элементарного смысла. Еще месяца четыре назад, если ему кто сказал бы, что одиннадцать фраз, сотканных из распространенных политических клише, смогут открыть ему двери в кабинет Столетова, он поднял бы его на смех. Вчера же он словно погрузился в другую реальность, где все могло оказаться равно возможным и доступным, старые страхи отступили, и перед ним открывались разные пути, для путешествия по которым наличие или отсутствие формального образования не играли особой роли. И даже больше, само образование – роль. Словно он вышел за заборы, нагроможденные языком.

А сейчас наступало похмелье.

Карманный секретарь лежал на столе аккурат в изголовье его кровати, но Стрельцову не хватало сил подняться и протянуть руку. Общая усталость, под которой он подозревал депрессию после гибели матери и исключения из вуза, накатывалась с самого утра и отпускала его только ближе к вечеру, когда снова приходилось ложиться спать.

В этом смысле Горчаков совершил чудо: он словно применил законы одного мира в другом – так, как и описывал чудеса. Энергия, захлестнувшая Федора после их встречи, еще теплилась где-то в потайных карманах его сознания и в глубине его мышц, но он продолжал беречь ее, опасаясь растратить по пустякам.

– Мне необходимо встретиться со Столетовым, – произнес Стрельцов настолько громко, насколько необходимо для iSec. – Доступ к Столетову ограничен определенным уровнем общественной значимости, которую я сейчас не смогу достичь. Любые мои попытки связаться с ним напрямую потерпят неудачу. Как мне лучше поступить?

– Согласен ли ты потерять два пальца? – уточнил электронный секретарь.

– Конечно же нет!

– Имеется ли у тебя в наличие автомобиль ВАЗ 2106 цвета мокрого асфальта 1979 года выпуска?

– Что за бред? Какой еще мокрый асфальт? Конечно же нету!

Устройство стихло на несколько секунд, а потом выплюнуло:

– Добейся встречи с объектом в контексте, который допускает и ваш и его уровень общественной значимости…

Стрельцов неторопливо поднялся с кровати, медленно переваривая услышанное. Не то чтобы оно было каким-то откровением или сложным расчетом, просто Федор сам от себя не ожидал, что не сможет придумать такое простое и очевидное решение. Словно часть мозга, которой он и сам дошел бы до этой несложной мысли, он ампутировал и поместил в металлическую коробочку с электроникой, которая начала думать за него. Но даже и разочаровав сам себя, он не включил голову, а предпочел снова спросить у безмозглого механизма.

– Что же это может быть?

– Люди с различным уровнем общественной значимости время от времени принимают участие в мероприятиях, чью общественную значимость необходимо поднять в целях достижения определенных целей. Происходит своего рода делегация общественной значимости от субъекта объекту. Некоторые из этих мероприятий могут предполагать участников, связанных узкопрофессиональной средой или определенным родом деятельности, вообще не обладающих общественной значимостью.

Федор, по своему обыкновению закутавшись с ног до головы в одеяло, включил компьютер. Вскоре загорелись огоньки беспроводной связи и небольшой диод карманного секретаря замигал, означая, что получил выход в Интернет. В этот момент включился и экран большого компьютера.

– Найди мне что-нибудь похожее…

На рабочем столе Windows Prana открылся браузер, а в нем несколько вкладок с сайтами, усыпанными баннерами и ссылками на элементы электронного правительства и даже на персональный сайт Дракона. Одна из вкладок привлекла его внимание. На белом фоне сайта, выполненного в стиле вычурного минимализма, красовался анонс круглого стола благотворительных организаций о перспективах поддержки людей с ограниченными возможностями. Встреча должна состояться сегодня, и в описании не было ограничений на то, до какого времени можно регистрироваться.

Взгляд Федора скользнул вправо, туда, где лежала металлическая пластинка iSec, и тут он увидел, что устройство придавливает вчерашнюю папку, которую он носил Горчакову, чтобы выдать себя за участника благотворительного движения.

– Связанные определенным родом занятий, говоришь? – произнес Федор риторический вопрос вслух. – Заполни мне форму участия в круглом столе и распечатай как туда доехать…

В углу комнаты медленно зашелестел принтер, а карманный секретарь одобрительно запищал.

Мероприятие проходило в одном из корпусов Государственного социального университета к югу от Сада Будущего и Яузы. Хотя оно не казалось ни знаковым, ни политическим, вход в корпус окружала плотная толпа народу с плакатами «Долой Дракона» или «Вернем образование народу», чаще всего вырванные из контекста, а потому бессмысленные и понятные только их квакерам лозунги. Всего около двухсот человек, недовольных не то круглым столом, не то действиями руководства вуза. А вот плакат «Game over» бросался в глаза не сразу. Теперь ясно кто все организовал.

За последние два месяца протестов стало больше. Кое-кто сравнивал их с протестами двенадцатилетней давности, когда Дракон пошел на третий срок. Мало кто уже помнил события тех дней, да и у человека всегда очень короткая политическая память. Лишь только сейчас на улицах стало слишком много либералов, забывших гражданскую войну на Украине, Черноруссии или какой-нибудь далекой Шри-Ланке, якшающихся с националистами и радикалами, торгующими политической свободой.

Один из протестующих даже всучил Стрельцову листовку с призывами, из которой он так и не понял, что конкретно не достает собравшимся, и чем они конкретно недовольны по жизни.

На входе в потрепанный и полуразрушенный корпус охранник сразу сориентировал куда идти: круглый стол проходил на втором этаже в одной из штатных аудиторий.

Когда он оказался у дверей, еще ничего не началось. Участники толпились на пункте регистрации. Часть из них, по-видимому местные студенты, образовав достаточно плотный и многочисленный круг, обсуждали появится ли Столетов, или, как это принято среди крупных чиновников и важных людей, просто продекларировал свое намерение посетить мероприятие столь некрасивым образом.

Большинство собравшихся едва ли закончили вуз, но Федор не торопился делать выводы о том, почему они здесь. Кого-то, видимо, нагнали «младоцентрята», как они делали это на партийных мероприятиях у него в МИСиС – и среди тех, кто толпился в коридоре, действительно было много тех, кто носил белые футболки с крестами. Другие, судя по всему, сами учатся в РГСУ, и просто не хотели бы упустить возможность промелькнуть перед глазами Столетова и уместно заданным вопросом не выпросить себе карьерное будущее.

Очередь Стрельцова подошла не быстро. Когда женщина в темно-синем костюме и прокуренным лицом, разложившая на столе бумаги, подняла глаза и посмотрела на Федора через толстенные очки, ему показалось, что та видит его насквозь, и никакие «пути слов», папки с наспех распечатанными проектами и увещевания Горчакова не смогут обмануть этот упорный взгляд. Впрочем, он как-то умудрился открыть рот и пробормотать:

– Я сегодня регистрировался…

– Если сегодня, то извините, – грубовато ответила она прокуренным голосом. – Регистрацию закончили еще вчера… Следующий…

Кто-то сзади напирал на него, но Стрельцов отстранил его рукой и немного склонился над столом, чтобы меньше ушей слышало его, как ему казалось, очевидную ложь.

– Понимаете, мне надо присутствовать на мероприятии… Это… – Он судорожно вспоминал хотя бы одну фразу из списка Горчакова, и параллельно злился на себя за то, что не выучил их до автоматизма. – Это вызовет недовольство в определенных кругах!

Женщина моментально переменилась в лице.

– Простите?

– Понимаете… – Стрельцов замешкался, пораженный неожиданным успехом. – Вам известна фамилия замминистра Сивцова?

– Вы хотите сказать… – протянула она, значительно смягчив голос и поправив очки.

– Да… я…

– Ну что же вы сразу не сказали!? Сейчас! – Она взяла один из листков со списками зарегистрировавшихся. – Запишем… Сивцов… эээ…

– Напишите «Стрельцов». «Федор Стрельцов»…

Женщина понимающе кивнула, протянула Федору пакет с блокнотом, ручкой и папкой с презентацией круглого стола и ненавязчиво указала направление, куда Стрельцов должен пройти, чтобы попасть на мероприятие.

– Шифруется… – донеслось позади Федора.

Но он сделал все, чтобы не подавать виду.

Мероприятие началось со значительным опозданием и не представляло для Стрельцова никакого интереса. Лишь только когда на тридцатой минуте в помещении показался Александр Столетов в сопровождении многочисленной свиты, у Федора появился интерес к происходящему за столом, который не казался круглым – ни по форме столешницы, ни по характеру мероприятия.

Он сразу вспомнил Столетова, хотя до сих пор при упоминании его фамилии в голове рождались только неясные воспоминания и обрывки новостных лент. Стрельцов взял в руки пакет, достал оттуда папку и вынул из нее листок со списком выступающих. Написанная в списке должность «советник президента по вопросам государственного строительства и гражданского общества» Федору ни о чем не говорила. Зато говорили незначительные детали, которые он смог припомнить.

Самая главная из них вызвала недоумение у его отца, хотя он относился к политике предвзято, и на многое по этой причине закрывал глаза. Речь шла об одном из заседаний правительства, штатных и непримечательных, на котором Александр Столетов с неизменной важностью и достоинством сидел на подоконнике за спинами министров в то время, как те смотрели в рот выступающему Дракону, когда тот ставил им очередные задачи.

Многие считали его конформистом, верным прихвостнем Дракона, но сейчас Стрельцов не был в этом уверен. Может ли быть конформистом человек, который носит черно-желтый галстук?

В какой-то момент Федор поймал себя на мысли, что не может уважать Столетова по одной простой причине – уважение это ритуал, призванный делать что-то важным более, чем оно является. А Столетов не мог казаться более важным, чем являлся на самом деле.

Если знать – это класс людей, которые что-то знают, то он считался несомненной ее частью, хотя формально и не состоял ни в каких дворянских клубах и аристократических сборищах, ностальгирующих по прошловековой империи. В каком-то смысле он казался одним из тех nouveau riches, которые сделали свое состояние в 90-е, но он не походил на человека, получившего все случайно. Нечто, вставленное во все его существо металлическим стержнем, скрепляло его фактический социальный и политический статус с некой духовной силой, не проявленной и даже в каком-то смысле давно забытой для большинства простых смертных.

Повинуясь собственным внутренним ощущениям, Федор вышел из аудитории сразу же после того, как Столетов взял слово. Через дверь доносилась его речь. Он упомянул и о том, что благотворительность является основой духовной жизни граждан страны, и о том, что необходимо укреплять духовные скрепы, а помощь ближнему есть не что иное, как дна из таковых, что русский культурный код подразумевает бережное отношение к людям с ограниченными возможностями. Ивану бы понравилось это выступление, так как каждое слово словно штекер аккуратно подходило к соответствующему гнезду в голове его брата-близнеца, но на Федора речь особого впечатления не произвела.

Странным казалось то, что, несмотря на такой высокий уровень приглашенных, не было ни одной камеры, ни одного тележурналиста или фотографа. Может, это одно из тех событий, о котором рассказывают post factum, не привлекая лишних глаз? Всегда можно сказать лишнее, а пресс-служба аккуратно все подправит и разошлет в новостные агентства. Правильные слова формируют правильные потоки новостей, а потоки новостей – потоки мыслей.

Минут через пять вышел здоровый лысый мужчина в черном пиджаке, белой рубашке и черном галстуке без узора. Он хотел было встать на место Федора, но, сделав первый шаг, передумал, и отошел немного подальше – к стене напротив выхода из кабинета. Должно быть охрана. Значит, Столетов сразу же после речи покинет университет.

Так и оказалось. Лишь только речь, доносившаяся с круглого стола, стихла, послышались аплодисменты, и следом за ними дверь распахнулась, и из помещения вышли Столетов с несколькими ассистентами, а затем охрана и женщина, которая записывала все подряд в блокнот. Не успел тот повернуть к лестнице, Федор помахал ему рукой, привлекая внимание.

– Александр Григорьевич, – крикнул он до того, как его заслонил охранник, что вышел из аудитории первым. – Я хотел бы с вами поговорить!

Столетов махнул рукой, приглашая идти за ним следом. Тут же к советнику подбежала женщина и подсунула ему вырванную из блокнота бумажку с какой-то короткой справкой.

Процессия двигалась быстрым шагом, Стрельцову удалось догнать Столетова уже у лестницы, а потом потребовалось еще некоторое время, чтобы протиснуться между сопровождающими. Поравнялись они уже на первом этаже.

– Александр Григорьевич…

– Мне сказали, вы сын Сивцова, – лаконично бросил чиновник.

– Это сейчас не важно! Я знаю, кто стоит за всеми этими дозвонами и акцией по срыву телеэфира, от которых всю страну трясет…

Столетов, оказавшись уже у выхода из корпуса, остановился, подумал секунду и повернулся к Федору. На его лице отразилось не то сочувствие, не то уважение. Но как человек, постоянно проигрывающий в покер, Стрельцов не мог бы поручиться, что правильно понял это выражение лица.

– Серьезно? – уточнил Столетов.

– Я знаю, к чему все идет…

– Это интересно. Нам надо подумать, когда нам лучше это обсудить. Какая же цель у всей этой кампании?

– Я считаю… думаю… это вопрос перераспределения полномочий между федеральным центром и регионами…

Столетов пристально посмотрел в глаза Федора, а потом тихо и непродолжительно рассмеявшись, вышел из корпуса и подошел к черному автомобилю с правительственными номерами, который только что подогнали.

– Я на все это с такой точки зрения еще не смотрел. – Столетов снова рассмеялся. – Через три дня я буду выступать на Межведомственной комиссии по русскому языку. Подъезжайте на Тверскую с паспортом. К четырем?

– К трем, – поправила его женщина-секретарь.

– К трем. Там в минкульте вам пропуск сделают. После собрания комиссии мы с вами все обсудим…

Сперва в автомобиль сел Столетов, за ним женщина и один из охранников. Когда автомобиль тронулся, его место у крыльца занял второй, поскромнее и подешевле. Туда погрузились все остальные. Когда кортеж скрылся за поворотом, Федор еще стоял у крыльца, крепко стиснув края свой куртки.

– Они же сразу просекут все, когда я паспорт достану…

– Очень часто система управления в подобных заведениях сломана, – вмешался карманный секретарь. – Вполне вероятно, что ваш воображаемый статус имеет значение только на том уровне, на котором вы только что присутствовали, и не играет никакой роли на том, на котором осуществляется проход в здание министерства…

В тот же день Стрельцов позвонил своему другу Денису и договорился о встрече в Кусковском парке. Мешков, разумеется, опоздал. Он не опаздывал только тогда, когда встреча назначалась далеко от дома. Когда же от дома всего одна-две остановки, он опаздывал всегда и часто – намного. И это выглядело единственным изъяном его пунктуальности.