» » » онлайн чтение - страница 9


  • Текст добавлен: 12 мая 2014, 16:29


Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

Автор книги: Наринэ Абгарян


Жанр: Современная русская литература, Современная проза


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Витька

Витька
1

Витькина мама сидела на стуле бабушки Лусинэ и курила. У бабушки Лусинэ был свой, специально подогнанный под ее рост стул. Внешне он ничем не отличался от других стульев мебельного гарнитура, но, если внимательно приглядеться, можно было заметить, что он чуть ниже остальных. У бабушки Лусинэ всю жизнь болела спина, и сидеть ей легче всего было так, чтобы ноги сгибались под прямым углом. Поэтому, когда сын накопил денег на новый гарнитур, он, не обращая внимания на протесты матери, первым делом принялся переделывать под нее один стул.

– Зачем ты мебель портишь? – причитала бабушка Лусинэ. – Вон у меня есть деревянный табурет.

– Ничего не знаю, – отрезал Витькин папа, – ты моя мать, а я хочу, чтобы моя мать сидела на красивом стуле, а не на обшарпанном старом табурете!

Битый час он возился с сиденьем, а потом махнул рукой и просто подпилил на нужной высоте ножки. Девочка не застала Витькиного папу живым, но историю о том, как он переделал для своей матери стул из нового мебельного гарнитура, знала наизусть – каждый раз, когда бабушке Лусинэ надо было сесть, она говорила внуку:

– Витька, ну-ка принеси стул, который переделал для меня твой отец!

Витька часто таскал этот стул по дому – то в гостиную принесет, чтобы бабушка могла посмотреть телевизор, то в ванную, чтобы, не сильно напрягая спину, она сидя прополоснула белье.

Сейчас на этом стуле сидела другая женщина и курила. Красивая, худая, с ярко накрашенными губами и пышными, крупно завитыми волосам. Платье на ней было двухцветное, красное и желтое, с широкими короткими рукавами, собранными вверху и у манжет. Длинный пояс обхватывал узкую талию. Подол платья заканчивался оборкой в частую складочку. На столе стояла чашка с недопитым кофе, блюдце с окурками – Девочка посчитала в уме – три окурка, четвертая сигарета дымится в пальцах. Разуваться гостья не стала, сидела нога на ногу в босоножках на высоком каблуке.

Девочка сразу поняла, кто эта красивая и ухоженная женщина. Она ее себе такой и представляла – надменной, холодной, пахнущей горькими духами. «Совсем и не кукушка», – подумала Девочка, но вслух произнесла другое:

– Где Витька?

Бабушка Лусинэ чистила картошку. Картофельная кожура выползала из-под ее ножа аккуратной полоской, завиваясь в серпантинную ленту. Несмотря на то, что в мойке тонкой струйкой лилась вода, а радио на стене бубнило монотонно и неразборчиво, на кухне стояла такая тишина, что закладывало уши.

– Не знаю, – нарушила звенящую кухонную тишину бабушка Лусинэ, – где-то там, во дворе.

– Это дочь Петроса? – спросила женщина и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Похожа как две капли воды.

– Похожа, да, – отозвалась бабушка Лусинэ.

– Подойди ко мне, – женщина отложила сигарету, провела рукой по волосам, приводя их в порядок, – как тебя зовут?

– Девочка, – нехотя ответила Девочка.

– Я вижу, что ты девочка. А зовут тебя как?

– Так и зовут.

– Не может такого быть.

– Она хочет, чтобы ее звали Девочкой, – объяснила бабушка Лусинэ, – вот мы ее так и зовем.

– А имя-то у нее какое? – вздернула тонкие брови женщина. – Что в метрике написано?

– Это стул бабушки Лусинэ, – оборвала ее Девочка.

– В смысле?

– Это стул бабушки Лусинэ! Она потому и чистит картошку стоя. Сесть на другой стул не может – спина болит.

– Надо же. А я забыла. – Женщина поспешно поднялась, хотела пересесть, но зацепила локтем пачку сигарет, уронила, неловко полезла под стол – поднимать.

Пока она возилась с сигаретами, Девочка перетащила стул к мойке, поставила его так, чтобы он уперся сиденьем в ноги бабушке Лусинэ.

– Садись.

– Да я почти уже все, – ответила бабушка Лусинэ, но села, улыбнулась: – Спасибо, деточка.

– Такой клоп, а утерла мне нос, – хмыкнула женщина.

– Марина! – Бабушка Лусинэ выкинула картофельные очистки в мусорное ведро. – Оставь ребенка в покое.

– Я понимаю, что мне тут никто не рад. Даже собственный сын. Даже чужая дочка.

– Ну какая она чужая? Она дочка Петроса, ты его с детства знаешь.

– Я-то его знаю, а он меня, уверена, знать не хочет! – Женщина выудила из пачки новую сигарету, затянулась, выпустила длинную струю дыма, прищурилась: – Можно подумать, я кого-то здесь обидела или оскорбила.

– Давай не при ребенке. – Бабушка Лусинэ перемыла картошку, слила воду из миски, закрутила кран. – Ты бы лучше помогла мне с готовкой.

– Сейчас докурю и помогу.

– Вонь такая от твоего курева – задохнуться можно.

– А еще у бабушки Лусинэ сердечная астма, – прозудела Девочка.

– Да я уже поняла, что немила тебе, – хмыкнула женщина, – все, последняя сигарета, больше дома курить не буду. Ты лучше объясни мне, почему не хочешь, чтобы тебя по имени звали?

Девочка сделала вид, что не слышит вопроса. Она подошла к Витькиной бабушке, дернула ее за рукав.

– А где Витька?

– Я не знаю. Где-то в саду. Прячется.

– Пойду поищу его.

– Ладно.

– Передай, чтобы возвращался домой, мне с ним поговорить надо, – попросила женщина.

Девочка оборачиваться к ней не стала, только бросила через плечо:

– Я пошла.

– До свидания, – голос у женщины звучал глухо, надтреснуто и неровно – словно за нее, перебивая друг друга, одновременно говорят два разных человека. У одного голос женский, с тонкими переливами, а у другого – глуше, с мужской хрипотцой.

– До свидания, – чуть помедлив, ответила Девочка.

2

Искать пришлось долго. Девочка обошла сад, заглянула на чердак, спустилась в погреб. Даже в курятник заглянула. Искала старательно, но молча – смысл звать Витьку, если он спрятался? Все равно не откликнется. Несколько раз забредала на задний двор, топталась на подступах к старенькому полуразрушенному чулану. Позвала шепотом: «Ви-ить-ка!»

Тропинка, ведущая к чулану, густо поросла кустами злой крапивы – она вытянулась в человеческий рост, ощерилась огромными листьями – не пройти не проехать. Бабушка Лусинэ давно уже ничего не хранила в этом чулане – там было сыро, пахло плесенью и ветошью, в щелях изъеденных жуками стен свистел ветер, а прохудившаяся крыша протекала даже от обильной росы.

Девочка растерянно покружила по двору, заглядывая в совсем уже несусветные места – под старую кособокую лавку, в дождевую бочку, даже в почтовый ящик заглянула. Потом сунулась за невысокую бетонную плиту – ту, которая всегда кишела турки затиками. Спрятаться за этой плитой невозможно, хотя если лечь на землю и плотно привалиться к ней боком… Нет, за плитой места ровно столько, чтобы просунуть руку.

Значит, Витька убежал со двора. Вот только куда?

Она вышла за калитку, огляделась по сторонам. Далеко, в самом конце улицы, у входа в продуктовый магазинчик толпилась очередь – наверное, привезли что-то дефицитное. Девочка представила, как шумно, гамно и неуютно в этой толпе людям. Если бы не Витька, она обязательно пошла бы туда, чтобы понаблюдать за очередью. Иногда это очень интересно – стоять в сторонке и следить за тем, как ведут себя в толпе женщины и мужчины. Женщины очень живые и крикливые, они могут поссориться, тут же помириться, а следом снова поссориться. А мужчины откровенно страдают. Они делают вид, что оказались тут совершенно случайно и никакого отношения к этому сборищу не имеют.

«Сначала посмотрю у нас, а потом решу, где еще Витьку искать», – подумала Девочка, резко развернулась и побежала вверх по улице.

Дома нани Тамар и Таты стояли совсем рядом. Когда выныриваешь из-за поворота, первым делом утыкаешься в невысокий забор, который тянется вдоль дороги и отгораживает проезжую часть от сада. Девочка знала каждую жердь, каждый заусенец этого забора и, пробегая мимо, водила ладошкой по его шершавому, подернутому лишайником боку. Дорога обросла по краям одуванчиком и пастушьей сумкой. Нани каждое растение называла по-своему. Пастушью сумку, например, пищей бедняков.

– Цветки и листья отдают малосольной брынзой, – объясняла она, – поэтому в народе это растение называют «хлеб и сыр». А хлеб и сыр – это пища бедняков.

Нани очень любит угощать детей разной травой. То щавеля нарвет, то пастушьей сумки, а то молодую крапиву с крупной солью в руках перетрет – и давай кормить их, словно птенцов, – щепоть одной, щепоть другому. Ладонь у нани небольшая, с глубокими поперечными линиями, на безымянном пальце левой руки поблескивает старое серебряное кольцо. С ее рук все кажется необычайно вкусным.

Вечер только занимался. Во дворе, на грубо отшлифованной и накрытой пледом скамье, сидели Вера и Тата и в четыре руки чистили грецкие орехи – на варенье. Эта скамья была излюбленным местом отдыха взрослых – сидишь на домотканом пледе, над головой шумит тутовое дерево, высоко в небе летают деревенские ласточки. Иногда они усаживаются шумной стаей на проводах и щебечут о чем-то своем, умиротворенном.

При виде мамы с бабушкой Девочка расплылась в счастливой улыбке – как хорошо, что они дома. Летом и мама, и Тата, и бабушка Шушик рядом – в школах каникулы, учителя не работают.

– Ты где пропадала? – спросила у дочери Вера. Узел сине-голубого платка смешно топорщился у нее в волосах.

– У бабушки Лусинэ. – Девочка, чтобы не испачкаться – ореховый сок не смывается с одежды, обошла скамью, ткнулась лбом сначала в затылок маме, потом – Тате. Они обернулись одновременно, чмокнули ее в щечки.

– Сама худющая, а щеки – во, – кругло повела руками в воздухе Тата.

Девочка прыснула, боднула ее в плечо. Вера рассмеялась:

– Вся в Петроса. Даже щеками.

– Это да, – самодовольно откликнулась Тата. – Вся в моего сына.

– Витьку не видели? – спросила Девочка.

– Видели, – Тата ткнула пальцем вверх, – сегодня он играет в молчаливого покорителя вершин.

Девочка задрала голову. Витька сидел на шершавой ветви шелковицы, свесив вниз худые, искусанные комарами ноги.

– Тут я, – пробубнил он.

– А я тебя ищу. Сейчас поднимусь.

Девочка вскарабкалась на дерево, осторожно подползла к Витьке, уселась рядом, плечом к плечу. Скосила глаза на него, завозилась, шумно вздохнула. Первой заговорить не решалась, поэтому сидела молча, только водила в воздухе ногами. Внизу, прямо под ними, мама с Татой чистили орехи – срезали острым ножом зеленую, плотную, пахнущую горечью кожуру. Ореховый сок моментально окрашивал пальцы и ногти в кофейную черноту. На земле стояли две большие кастрюли. В одну женщины кидали кожуру, а в другую – очищенные плоды.

– Как вовремя мы взялись за варенье, – посмотрела вверх Тата, – видишь, перегородки мягкие, еще не затвердели. С грецкими орехами нужно держать ухо востро: промахнулся на два дня – и они уже непригодны для варенья.

– А как не промахнуться на два дня? – спросила Девочка.

– Нужно каждый день срывать по одному плоду и проверять его зрелость. Я тебя потом научу, как правильно вычислять зрелость ореха.

– А когда варенье будет готово?

– Недели через две, – Тата спохватилась, растопырила почерневшие пальцы, – через четырнадцать дней. То есть десять и еще четыре дня.

– Уууу, как долго. Да, Витька? – Девочка ткнула его локтем в бок, как бы приглашая к разговору. – Скажи?

Витька шмыгнул носом, нахохлился.

– Он сегодня молчаливый как никогда, – Вера кинула в кастрюлю очищенный орех, взялась за другой, – прибежал, взобрался на дерево и сидит. На все расспросы отвечает угрюмым молчанием.

Витька зашебуршил, снова шмыгнул носом. И выдавил неожиданно глухим, ломким голосом:

– Она за мной приехала. Хочет забрать с собой. Насовсем хочет забрать. В Симферополь. Это город такой. Она там живет.

У девочки резко разболелось в животе. Она обхватила себя крест-накрест руками, чтобы утихомирить боль.

Внизу воцарилась тишина. Вера отложила нож, встала:

– Мама за тобой приехала?

Витька молча кивнул.

– Я ее видела, – голос Девочки предательски зазвенел, оборвался, – она нехорошая. Она мне совсем не понравилась!

– Слезайте с дерева. Пожалуйста, – попросила Вера.

Тата продолжала чистить орехи – мерными, однообразными движениями – срежет кожуру по окружности ореха, а потом убирает остатки короткими стежками ножа. Наверху шумно хлопнула дверь. По лестнице, опираясь рукой о металлические перила и аккуратно ступая боком, спускалась нани Тамар. Девочка при виде нани заскулила – тихо, жалобно.

– Нани, ай нани. Витьку увозят.

– Что? – Нани остановилась, приложила ладонь к глазам, выглядывая правнучку в ветвях дерева. – Повтори, я не расслышала.

– Слезай, – Вера подошла к стволу шелковицы, протянула к дочери руки, – и дай Витьке слезть.

Девочка словно не слышала и не видела ее. Она сидела, горестно ссутулившись, и скулила однотонным, жалобным голосом. На Витьку не оборачивалась, словно его здесь уже нет, словно он уехал – далеко и навсегда. Витька молчал, только иногда громко, зло шмыгал носом.

Нани заторопилась, заковыляла вниз по ступенькам, приговаривая:

– Что она говорит? Что она говорит?

– Доченька, – позвала Вера, – посмотри на меня. На меня посмотри, пожалуйста.

Девочка утерла ладошкой слезы, глянула на мать.

– Спускайся. Мы все обсудим. Мы найдем решение. Я тебе обещаю.

– Хорошо.

Девочка нашарила ногой кривой выступ на стволе дерева, поползла вниз. Вера обхватила ее под мышками, помогла спрыгнуть на землю. Протянула руку спускающемуся следом Витьке:

– Держись.

– Я сам.

Нани уже мелко семенила к ним, приговаривая:

– Ну что с ней такое? Тата? Хоть ты ответь!

– Марина приехала за Витькой. – Тата кинула последний орех в кастрюлю, встала, с трудом выпрямила спину. – Вот дети и переживают.

– Явилась! Столько лет ее не было, и вот, на тебе! – Нани осеклась, поджала губы. Видно было, что хотела еще что-то добавить, но не стала при Витьке. Она погладила его по голове, потом полезла в карман фартука, достала горсть сухофруктов – нате, ешьте.

Девочка прижалась к ней, заныла:

– Она ведь не заберет его, да?

– А может, Витька сам хочет уехать? Пожил с бабушкой, а теперь с мамой поживет.

– Не хочу, – замотал головой Витька.

– Давайте дождемся Овакима и Петроса. Они вернутся с работы и подскажут, что делать. Мужчины лучше знают, как в этой ситуации быть, – вздохнула Тата.

– А и верно, – подхватила нани, – давайте дождемся.

Упоминание мужчин успокоило детей. Уж кто-кто, а они точно не дадут Витьку в обиду – он ведь вырос у них на глазах. Витька часто бывал в доме Девочки. То к Тате с задачником по математике прибежит, то Вера с ним русский делает, то они с Девочкой затеют очередные прятки и носятся по чердакам и задним дворам, выискивая укромные уголки. Иногда дети ссорились – чаще всего это случалось, когда в Витьке просыпался задиристый мальчик, а в Девочке – плаксивая девочка. В такие дни они демонстративно не общались, игнорируя друг друга. Правда, в гости ходить друг к другу не переставали. Взрослые наблюдали, посмеиваясь, за ними, но виду не подавали и мирить не стремились – сами поссорились, сами и находите друг к другу подход.

К тому времени, когда вернулся с работы Оваким, Тата с Верой быстро управились с орехами – помыли их, залили водой и отставили в сторону. Теперь орехи будут лежать в воде трое суток. Единственное, что нужно, – несколько раз в день менять старую воду на свежую. Между делом Вера позвонила бабушке Лусинэ.

– Ну как вы там?

– Ночью приехала, – отозвалась бабушка Лусинэ. – За восемь лет ни звонка, ни привета…

За окном раздались возмущенные причитания нани.

– Что же делать? – Вера прижала трубку плечом к уху, подхватила телефон, подошла к окну, чтобы посмотреть, чему так возмущается Тамар.

Посреди двора горел небольшой костер. Нани хлопала себя по коленям, возводила руки к небу и отчитывала детей:

– Отвернулась на секунду – а они уже набедокурили. Быстро за водой – будем костер тушить. А потом принесите чипот[16]16
  Чипот – специальная палка, которой выбивали шерсть.


[Закрыть]
 – надо заговорить плохую погоду.

– Тамар, ты снова за свое? – раздался голос Овакима.

– Бабушка Лусинэ, потом поговорим, свекор вернулся, – заторопилась Вера. – Вы, главное, не волнуйтесь за Витьку, он у нас.

– Хорошо, дочка.

Когда Вера вышла на веранду, Оваким вел один из своих привычных, но совершенно бесполезных диалогов с тещей. Почему бесполезных, потому что толку от этих разговоров был ноль – в итоге каждый оставался при своем.

– Тамар, – возмущался Оваким, – мы в каком веке живем?

– В каком надо, – отозвалась Тамар и опрокинула на костер ковш с водой. Костер зашипел, задымился и погас.

– Какие такие заговоры? Что за мракобесие? – тянул свое Оваким.

– Сынок, тебе жалко, что ли?

– Мне не жалко! Я просто не могу этого понять! Ты зачем головы детей всякой ерундой забиваешь?

– Мы выросли на этой ерунде – и ничего. В людей выросли, не в илиштраков[17]17
  На местном диалекте – демон.


[Закрыть]
!

– Оваким, – окликнула мужа Тата, – оставь их в покое. Пусть делают что хотят. Пойдем лучше поешь, Вера твою любимую окрошку приготовила – с огурчиком, на мацуне.

Оваким хотел возразить жене, но не стал – только махнул рукой и пошел вверх по лестнице.

– Глядишь, поест – складка между бровями разгладится, – шепнула Тата Тамар.

Тамар прикрыла рот ладонью, неслышно рассмеялась. Дождалась, пока Оваким скроется из виду, потом обернулась к детям, рявкнула на них:

– Кому было велено принести чипот? Натворили делов и стоите разинув рты? А ну-ка быстро метнулись в погреб!

– Сейчас! – И девочка с Витькой помчались наперегонки за чипотом.

– Ты бы не возражала Овакиму при младших! – попросила Тата.

– Значит, он при детях может на меня, старую женщину, повышать голос, а я не должна ему возражать? – обиделась Тамар.

– Я с ним тоже поговорю.

– Тогда другое дело.

Тата ушла на кухню, принялась за приготовление летнего салата.

– Петрос сегодня опаздывает, – глянула на часы Вера, – полвосьмого уже.

– Может, что-то срочное, больного, например, привезли. Позвони, узнай.

– Накроем стол и позвоню. Картошка пожарилась – пора уже есть. Остынет – будет невкусно.

– Дети сейчас придут, только костер заговорят… – Тата осеклась, оглянулась, чтобы удостовериться, что Оваким не слышит.

– Он наверху, переодевается, – рассмеялась Вера.

– Я между ними как голубь мира рею! – Тата выложила овощи в большую миску, посолила, посыпала зеленью, украсила большой ложкой сметаны, но размешивать не стала – она не любила, когда помидоры раньше времени пускали сок. – Тамар упирается в традиции, а Оваким считает это мракобесием. Вот ты, дочка, молодая, начитанная, ты считаешь мракобесием то, что Тамар заговаривает с детьми костер?

– Нет, – улыбнулась Вера, – это, наоборот, хорошо. Развивает у них фантазию.

– Вот и я так считаю. А Овакима не переубедить, у него одна верная линия – партийная. А все остальные побочные и, значит, неправильные.

– Еще раз увижу, что кинули в костер живую ветвь – выпорю вас этим чипотом, – раздался скрипучий голос Тамар. Тата с Верой выглянули в окно. Дети, навесив на лица фальшиво-скорбные мины, наблюдали за тем, как нани колдует с останками костра.

– Фелен, Пелен и Самум Гелен, – фыркнула Вера, выудив откуда-то из памяти персонажей старинной болгарской сказки. Эту сказку им с Лилькой часто рассказывала Анна Николаевна. Девочки взбирались с ногами на кушетку, укутывались пледом, Анна Николаевна садилась рядом, вязала или штопала и долго, с подробностями, рассказывала сказку о трех братьях-бездельниках, которые однажды решили взобраться по высокой лестнице на небо, чтобы забрать оттуда луну – уж очень она напоминала им большой круг вкусного, жирного сыра. Ну и кончилось все тем, что лестница сломалась, и братья кубарем полетели вниз.

Вера внимательно наблюдала, как Тамар чертит чипотом крест таким образом, чтобы кострище оказалось в его центре. Потом она обсыпала тонкой полоской соли крест, соединяя его концы в круг.

– По часовой стрелке, – бубнила Тамар себе под нос, – обязательно по часовой стрелке. Чтобы вымолить у природы прощение за то, что погубили ее живое дитя. Вот сколько раз я вам говорила – нельзя кидать в костер живую зелень? – снова напустилась она на детей.

– А мы специально! – тренькнула Девочка. – Нам было интересно узнать, работает примета или нет?

– Нечего демонов будить, раз они спят. Разбудишь – обратно не загонишь. А теперь несите метлу, будем мусор выметать!

– Сейчас! – Дети были счастливы – бурчание нани их ничуть не задевало. Они относились к нему с легкостью и с пониманием: набедокурил – получил втык. Закон справедливости.

Хлопнула дверь наверху. Оваким – переодетый в домашнее, со свежей газетой под мышкой – спускался со второго этажа.

Вера вытащила из холодильника кастрюлю с окрошкой – холодная, на разбавленном мацуне, с мелко рубленными огурчиками и зеленью, она была излюбленным летним блюдом бердцев – спасала от жары и не утяжеляла желудок.

– Пора ужинать, – позвала в окно Тата.

– Идем!

Пока дети мыли руки, Тата в двух словах рассказала Овакиму о приезде Марины. Оваким выслушал молча, крякнул, побарабанил пальцами по краю стола:

– Вернулась, кукушка. Вспомнила о ребенке. А на кого она Лусинэ собирается оставлять?

– Но мы же не бросим ее.

– Мы-то не бросим, а она?

Продолжить разговор не получилось – на кухню влетели дети.

– Я не голодна. Мне немного картошки и больше ничего! – заявила с порога Девочка.

– Началось! – закатила глаза Тата. – Ты можешь хоть раз по-человечески поесть?

– Могу. Но не хочу.

Девочка взобралась на колени к Овакиму, прижалась щекой к его щеке:

– Паааапик! Паааапичек[18]18
  Пап, папи, папик – дедушка (арм.).


[Закрыть]
!

Оваким поцеловал ее, погладил по голове, усадил рядом.

– Виктор, а ты справа от меня садись. Вот тут. – Он похлопал рукой по сиденью стула.

Витька кивнул, сел, молча принялся есть, не поднимая глаз, – Овакима он любил, но очень стеснялся.

Вера уже собиралась идти звонить в больницу, но заметила в окно мужа. Тот стоял у забора и разговаривал с высокой темноволосой женщиной. Вера несколько секунд наблюдала за ними – Петрос был явно не в духе, раз убрал руки за спину, – он всегда так делал, когда сердился. Молодая женщина сильно жестикулировала – волновалась.

Вера вышла из дому, пошла к ним. Петрос заметил ее, подался навстречу, она замотала отрицательно головой – стой где стоишь.

– Марина? – спросила, хотя спрашивать не имело смысла – Витька удивительным образом был похож и на отца, и на мать. На отца – большими, немного навыкате глазами и высокими скулами, на мать – овалом лица и полноватыми губами.

– Вы Вера?

– Да.

– Витька у вас?

– Какая тебе разница? – встрял Петрос.

– А тебе какая разница? – резко обернулась к нему Марина. – Он вообще тебе кто?

– Да он вырос у меня на глазах! А вот кто ты ему – это большой вопрос.

– Подождите, – Вера встала между мужем и Мариной, – не ссорьтесь. Витька у нас. Ужинает.

– Я хотела забрать его. – У Марины запрыгали уголки губ, еще немного – и расплачется.

Вера испугалась, что Марина сорвется в крик, устроит истерику. На шум выбегут дети… Этого нельзя было допускать.

– Вас не было так долго, – она заговорила медленно, аккуратно подбирая слова, – дайте ему обвыкнуться с мыслью, что вы вернулись. Ему ведь всего восемь, он еще ребенок. Пусть он сегодня останется у нас, успокоится. А завтра я его приведу к вам. Обещаю.

Марина колебалась с минуту.

– Хорошо. Спасибо.

Она повернулась, пошла по дороге, неловко ступая высокими каблуками босоножек.

– Ты почему с ней так грубо? – обернулась к мужу Вера.

– Я что, хороводы вокруг нее должен водить?

– Она – женщина, ты – мужчина. Должна же между вами быть хотя какая-то субординация.

– Вера, мы с ней выросли вместе. В одном классе учились, за одной партой сидели. Я был шафером на их с Аветисом свадьбе. Она бросила его, уехала с каким-то военным. Аво по гарнизонам мотался, а его мать с ребенком сидела. Когда он погиб, она все не верила, все думала, что в гробу не ее сын, а какой-то другой офицер лежит. Я сам вскрывал этот чертов гроб, чтобы удостовериться, что там – Аво. Вера! Какая! К черту! Может быть! Между нами! Субординация!

– Извини. – Вера зарылась лицом в грудь мужа, вдохнула знакомый запах лекарств – Петрос после работы всегда пах больницей. – Извини. Пойдем ужинать. Потом, когда дети уснут, поговорим. Все уже в курсе – и нани Тамар, и твои мама с папой. Пойдем.

Высоко над головой, царапая острыми крыльями подол неба, летели деревенские ласточки. «Заговор нани помог, – подумала про себя Вера, – раз ласточки летят высоко, значит, дождя не будет». Подумала – и улыбнулась своим мыслям. Надо же, она уже научилась предугадывать погоду по приметам.

После ужина пришла бабушка Лусинэ. Взрослые уложили детей, а сами расположились на старой лавочке под тутой. Оваким с Петросом курили, женщины тихо переговаривались. Настроение было безрадостное, все понимали, что настало время перемен. Бабушка Лусинэ приговоренно плакала, утирала краем фартука слезы. Тамар гладила подругу по плечу, утешала как могла. Солнце давно уже ушло за плечо Хали-кара, в воздухе разливалась долгожданная прохлада. Тень от дома, поначалу неуверенная и бестелесная, постепенно набралась силы и стремительно расползлась по чисто выметенному двору. Затопив все и вся, она тихо плескалась в ожидании ночи – заколдовывала ветер.

Витьке постелили в комнате Девочки. Притащили сверху раскладное кресло, поставили его так, чтобы дети могли спокойно шушукаться. Они заснули мгновенно, сморенные долгим, неспокойным днем. Это была первая ночь, когда Девочка уснула без игрушек и книжек – с Витькой ей было не страшно. Он был неотделимой частью ее семьи, ее мира, ее дома. Ее городка.

В первое воскресенье июля Марина его увезла.

Восточный ветер

Я лежу на старой скрипучей тахте и наблюдаю небо. Мама распахнула окна, впустила в дом ветер, и он теперь вытворяет что хочет: надувает шторы в воздушные паруса, громко хлопает ставнями, шелестит страницами красочного журнала. Дома пахнет ореховым вареньем, летним садом и совсем немного – речкой. Мы живем почти на краю Хали-кара, отсюда речку не видать, но, если открыть окна, можно ее услышать, а иногда даже почувствовать – запах талого снега, нагретых на солнце валунов и мокрого мха долетает до нас и недолго витает по дому.

Я лежу на старой скрипучей тахте и наблюдаю небо. Оно высокое, ослепительно-летнее, в молочной дымке облаков. Облака стремительно меняют очертания, словно играют в угадайку на скорость – только успел сообразить, что тебе показывают кораблик, как он распадается на две части и превращается в бабочку-капустницу.

Нани говорит, что по углам горизонта стоят восемь огромных узкогорлых кувшинов – медные, тяжелые, с нежным узором чеканной вязи. Каждый такой кувшин набит до краев ветром и крепко закупорен. Бог просыпается утром, открывает один кувшин и ставит его на бок. Ветер вырывается на свободу и целый день гуляет по земле – играет с облаками, шумит в кронах деревьев, нагоняет и разгоняет грозу, а вечером возвращается обратно. Бог журит его, если он плохо себя вел, загоняет в кувшин, закупоривает и ставит как надо, горлышком вверх.

– Поэтому никогда не знаешь, откуда завтра ветер подует, – вздыхает нани.

– Тамар, ты снова за свое? – хмурится дедушка.

– А что нани не так сказала? – спрашиваю я.

– Это просто легенды, никаких кувшинов за горизонтом нет!

– О восьми ветрах мне прабабка Тейминэ рассказывала! А ей рассказывала ее прабабка Нунуфар! Восемь поколений разве могут врать? – вскидывает голову нани. Косынка съезжает со лба, открывает седые волосы. Нани неспешно убирает выбившиеся пряди, снова берется за спицы. Она вяжет полосатый носок. «Квик-квик-квик», – стукаются друг о друга острые кончики спиц, «шур-шур-шур», – отматывается с клубочков шерстяная пряжа. Клубочков три – оранжевый, фиолетовый, зеленый. Носки получатся веселые – в полоску, и немного кусачие – когда стягиваешь их с ноги, ступня чешется, как от комариных укусов.

– Я не говорю, что ты врешь. Это сказки, легенды. Никаких кувшинов за горизонтом нет, – гнет свою линию дед.

– А если есть?

– Тогда почему мы их не видим?

– Наверное, много чести их видеть, вот и не видим, – отзывается нани.

Дед с шумом захлопывает книгу. Барабанит пальцами по колену. Хочет возразить, но косится на меня и передумывает. Снова раскрывает книгу.

Нани повязывает платок причудливым тяжелым узлом на затылке. Я люблю заплетать его бахрому в косички – она длинная, почти невесомая, шелковая на ощупь. Это очень старый платок, таких сейчас не делают и никогда уже не будут делать.

– И что, никому не увидеть этих кувшинов? – расстраиваюсь я.

– Если тебе удастся пройти под радугой, ты их увидишь, – отвлекается от вязания нани.

– То есть как?

– А вот так. Только тебе придется заплатить за это высокую цену. Человек не может безнаказанно пробегать под радугой. Поэтому те девочки, которым это удается, превращаются в мальчиков, а мальчики – в девочек.

– Тамар! – снова подает голос дед.

– Читай своего Ленина и не мешай нам, – возражает деду нани. – В Бога не веришь? Не веришь. Вот и не возмущайся.

Я лежу на старой скрипучей тахте и наблюдаю небо. Бог сегодня откупорил тот кувшин, что стоит на востоке. Поэтому кружевная вереница облаков уходит за солнцем на запад, туда, куда гонит их восточный ветер. Сегодня был тихий день, ни грозы, ни ливня, Бог не станет его ругать.

Утром, зацепившись крылом за плечо этого ветра, улетел в далекие края Витька. Нам уже никогда не поиграть в прятки, и к уста Саро в гости не сходить, и на речке тишину не послушать…

Я вспоминаю дельфина, который привиделся Витьке под водой. Он, наверное, приплыл предупредить нас, что скоро его заберут, а мы не поняли… Какие мы глупые – я, Витька и даже нани…

Я поворачиваюсь на бок, осторожно, чтобы не видели взрослые, смахиваю слезу. За первой слезой бежит вторая, потом третья. Зарываюсь лицом в тугой диванный валик, сдерживаю дыхание, чтоб не расплакаться в голос.

За окном, цепляя высокие кроны кипарисов, течет великая небесная река, перекатывая на гребнях своих ласковых волн тюлевые лоскуты облаков.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 3.8 Оценок: 4
Популярные книги за неделю

Рекомендации