Электронная библиотека » Пьер Жильяр » » онлайн чтение - страница 10


  • Текст добавлен: 14 ноября 2013, 07:38


Автор книги: Пьер Жильяр


Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Глава 19
НАШЕ ЗАТОЧЕНИЕ В ТОБОЛЬСКЕ (август – декабрь 1917 г.)

Каковы были причины того, что Совет министров принял решение отправить императорскую семью в Тобольск?

Трудно дать однозначный ответ на этот вопрос. Когда Керенский говорил царю о предполагаемом переезде, он объяснил его необходимость тем, что Временное правительство решило предпринять самые решительные меры против большевиков; это, безусловно, привело бы к некоторому периоду беспорядков и вооруженных конфликтов, жертвой которых могла стать императорская семья.

Поэтому было заявлено, что долг Временного правительства (и Керенского лично) – обезопасить царя и его семью. Было и другое мнение: говорили, что это – проявление слабости правительства перед экстремистами, которые, видя, что настроения в армии начинают сдвигаться в пользу царя, потребовали выслать его в Сибирь. Так или иначе, наше путешествие из Царского Села в Тобольск проходило во вполне комфортных условиях и без каких-либо видимых происшествий.

Отбыв из Царского Села 14 августа в 6 утра, мы добрались до Тюмени (ближайшей к Тобольску железнодорожной станции) вечером 17-го и через несколько часов сели на борт парохода «Русь».

На следующий день мы проехали родную деревню Распутина, и вся семья, собравшись на палубе, могла видеть дом «старца», который выделялся на фоне других изб. В этом событии не было ничего удивительного для них, потому что Распутин предсказывал его, и судьба вновь подтвердила его пророческие слова.

19-го, к концу дня, мы неожиданно увидели в излучине реки очертания кремля, который возвышался над Тобольском, и час спустя прибыли на место.

Дом, где мы должны были разместиться, был еще не готов, поэтому несколько дней мы вынуждены были провести на борту парома, а в наш новый дом въехали только 26 августа.

Семья заняла весь первый этаж губернаторского дома, который был очень просторен и удобен. Придворные разместились в доме Корнилова, одного из богатейших купцов Тобольска. Этот дом был расположен на другой стороне дороги, напротив нашего дома. Охрана состояла из солдат бывших стрелковых полков императорской семьи, которые приехали с нами из Царского Села. Они были под началом полковника Кобылинского, благороднейшего человека, который всем сердцем привязался к нам; он делал все, что мог, чтобы облегчить нашу участь.

Сначала условия нашего содержания в Тобольске мало чем отличались от тех, в которых мы жили в Царском Селе. У нас было все самое необходимое. Но царь и дети страдали от нехватки двигательной активности. Их физические нагрузки ограничивались работой в небольшом огороде и во дворе, который был обнесен высоким забором. Дворик был очень маленьким, и там за ними могли наблюдать солдаты, чьи бараки выходили на отведенные нам «хоромы». С другой стороны, окружение царя и слуги были несколько свободнее, чем в Царском Селе (по крайней мере, вначале), и им разрешалось выходить в город или ближайшие окрестности.

В сентябре комиссар Панкратов прибыл в Тобольск. Его послал сюда Керенский. Его сопровождал заместитель Никольский – как и он сам, бывший политический ссыльный. Панкратов был весьма образованным и знающим человеком с мягким характером. В общем, типичный просвещенный фанатик. Он произвел на царя приятное впечатление и впоследствии даже привязался к детям.

А вот Никольский был низкой и жестокой личностью. Ограниченный и упрямый, он все свое время посвящал тому, чтобы создавать нам всяческие неудобства. Сразу же после прибытия он потребовал от полковника Кобылинского, чтобы всех нас сфотографировали. Когда полковник возразил, что это – лишнее, поскольку солдаты и без того знают нас в лицо, он ответил: «Они же заставляли нас делать это в старые времена. Теперь пришла наша очередь». Его приказ был выполнен, и с тех пор мы носили с собой наши личные карточки с фотографией и номером владельца.

Сначала церковные службы проводились в доме, в большом зале на первом этаже. Настоятель церкви Вознесения, дьякон и четыре монахини из Ивановского монастыря имели разрешение проводить службы. Однако там не было освященного алтаря, и потому было невозможно проводить обедню. Это было серьезным испытанием для семьи. Наконец, 21 сентября, в праздник Рождества Богородицы, пленникам разрешили первый раз пойти в церковь. Это очень обрадовало их, однако такая радость выдавалась им нечасто. В такие дни мы вставали очень рано и, собравшись во дворе, шли через маленькие ворота, ведущие в общественный парк, который пересекали, проходя между двумя рядами солдат. Мы всегда посещали главную службу утром и почти всегда были в церкви одни: всякие посторонние в это время в церковь не допускались. По дороге в церковь и обратно я часто видел, как люди крестились или падали на колени, когда мимо них проходили их величества. В целом жители Тобольска все еще были преданы императорской семье, и нашим охранникам приходилось неоднократно разгонять их, когда они собирались под нашими окнами, снимали шапки или крестились, проходя мимо дома.

Тем временем наша жизнь шла по накатанным рельсам, и, мобилизовав все наши ресурсы, мы сумели возобновить занятия с цесаревичем и двумя младшими княжнами. Уроки начинались в 9 часов. Затем с 11 до 12 мы делали перерыв для прогулки, во время которой к нам присоединялся царь. Поскольку класса здесь не было, уроки обычно проходили на первом этаже – в большом зале, а иногда в комнате Алексея Николаевича или моей. Я жил в цокольном этаже, в бывшем кабинете губернатора. В час мы собирались на обед. Царица, когда она чувствовала себя плохо, часто ела у себя в комнате с Алексеем Николаевичем. Около двух дня мы снова шли гулять и гуляли или играли до 4 часов дня.

Царь очень страдал от недостатка физической нагрузки. Полковник Кобылинский, которому мы пожаловались на это неудобство, велел доставить несколько березовых бревен, а также закупил топоры и пилы, и мы смогли сами заготавливать дрова для кухни и печи. Это было одним из наших главных развлечений на свежем воздухе во время пребывания в Тобольске, и даже великие княжны научились весьма ловко управляться с пилами.

После чая занятия возобновлялись и длились до половины седьмого. Ужинали мы на час позже, а после ужина шли в большой зал выпить кофе. Нас всех приглашали провести вечер в кругу семьи, и скоро это вошло у нас в привычку. Мы устраивали какие-нибудь игры и представления, чтобы как-то разнообразить монотонность наших дней. Когда сделалось совсем холодно и находиться в большом зале стало решительно невозможно, мы нашли себе пристанище в соседней комнате, которая использовалась их величествами как гостиная и была единственной по-настоящему комфортабельной комнатой в доме. Пока великие княжны вышивали или играли с нами, царь часто читал нам вслух. Царица регулярно играла партию или две в безик с генералом Татищевым, а затем занималась своими делами или просто отдыхала в кресле. В этой семейной атмосфере мы проводили долгие зимние вечера, затерянные в бескрайних просторах Сибири.

Во время своего пребывания в Тобольске мы были практически оторваны от внешнего мира и не знали, что происходит в стране. Письма доходили до нас нерегулярно и с большим опозданием. Из прессы в нашем распоряжении была только какая-то местная газетенка, отпечатанная на оберточной бумаге, которая сообщала «новости» не самой первой свежести, да и то в сильно искаженном или урезанном виде.

Царь тем не менее жадно следил за событиями в стране. Он понимал, что Россия движется к краху. У него появилась небольшая надежда, когда генерал Корнилов предложил Керенскому пойти на Петроград и положить конец большевистскому движению, которое приобретало все более и более угрожающие формы. Как же велико было его разочарование, когда Временное правительство отвергло этот единственный шанс на спасение! Он видел в этом предложении единственную возможность избежать надвигающейся катастрофы. Тогда я впервые услышал от царя сожаление о том, что он отрекся от власти. Он пошел на это в надежде, что люди, желавшие избавиться от него, смогут довести войну до победного конца и спасти Россию. Он тогда боялся, что его отказ спровоцирует начало гражданской войны перед лицом внешнего врага, и не хотел, чтобы по его вине пролилась хоть капля русской крови. Но разве не вслед за этим на арене появился Ленин и его пособники, платные агенты Германии, чья преступная агитация уничтожила армию и подорвала устои страны? Теперь ему было мучительно больно видеть, что его отречение было напрасным и что своим отказом от трона в интересах страны он на деле принес ей страшный вред. Эта мысль не давала ему покоя, преследовала его и, наконец, переросла в постоянное нравственное беспокойство и отчаяние.

Примерно 15 ноября мы узнали, что Временное правительство пало и большевики взяли власть. Однако это событие не сразу сказалось на нашем положении. Им пришло в голову вспомнить о нашем существовании только через несколько месяцев.

Недели шли, а новости, доходящие до нас, становились все печальнее. Однако нам было очень трудно следить за событиями и оценивать их значение, потому что имевшаяся в нашем распоряжении информация не позволяла понять их причины и в полной мере оценить последствия. И даже если нам удавалось получать хотя бы примерное представление о том, что происходит в России, Европа оставалась для нас закрытой книгой.

Тем временем идеи большевиков начали оказывать свое разрушительное воздействие на дух солдат, которые охраняли нас и которые до того весьма настороженно относились к большевикам. Наша охрана состояла в основном из людей, которым идеи большевизма были чужды. Это были солдаты 1-го и 4-го полков, которые были наиболее лояльно настроены по отношению к императорской семье, в особенности – к детям. Великие княжны, чья непосредственность была их главным оружием, очень любили разговаривать с этими людьми, которые, казалось, так же были связаны с прошлым, как и они сами. Они расспрашивали их о семьях, родных деревнях или боях, в которых они принимали участие во время Великой войны.

Алексей Николаевич, который все еще был для них «наследником», также завоевал их сердца, и они старались развлечь мальчика и доставить ему удовольствие. Отдельный отряд 4-го полка, который в основном состоял из унтер-офицеров, проявлял особую любовь к членам царской семьи, которым всегда было приятно видеть на дежурстве этих добрых людей. В эти дни царь с детьми тайком приходили к ним на вахту, и там они играли в шашки и разговаривали с людьми, чье поведение всегда было предельно корректным.

Как же они однажды удивились, когда увидели на пороге комиссара Панкратова, который смотрел на эту сцену с нескрываемым удивлением. Увидев его недоумение, царь жестом пригласил Панкратова войти и сесть за стол. Но комиссар, очевидно, решил, что он здесь будет лишним; пробормотав что-то невразумительное, он развернулся и быстрым шагом вышел из помещения.

Как я уже говорил, Панкратов был фанатиком революции, но у него были твердые гуманитарные принципы. Он не был плохим человеком. Вскоре после появления в Тобольске он организовал занятия для солдат, где их знакомили с либеральными идеями. Он лично делал все, чтобы развить в них чувство патриотизма и гражданского сознания. Однако эти усилия обернулись против него самого. Убежденный противник большевизма, он в действительности готовил для него почву и распространял его идеи. Как мы еще увидим, ему было суждено самому стать первой жертвой своих усилий.

Солдаты 2-го полка с самого начала отличались революционными настроениями. Еще в Царском Селе они доставляли пленникам немало неприятных моментов. Большевистский переворот лишь добавил им ощущения своей безнаказанности и наглости. Они сформировали «солдатский комитет», который поставил своей целью ужесточить условия содержания царской семьи. Постепенно к этому комитету перешли полномочия полковника Кобылинского. Мы получили доказательство злонамеренности этого комитета, когда в конце декабря (по старому стилю) к нам приехала баронесса Буксгевден. Они делила с нами заточение в Царском Селе, и только состояние здоровья не позволило ей покинуть его вместе с нами. Как только баронесса выздоровела, она с разрешения Керенского направилась в Тобольск. Однако комитет запретил ей поселиться в губернаторском доме, и баронесса нашла себе жилье в городе. Это было большим огорчением для царицы и всей семьи, которые с нетерпением ждали ее прибытия.

Так мы подошли к Рождеству.

Царица и великие княжны уже много недель собственными руками готовили для всех подарки. Ее величество связала несколько шерстяных жилетов и раздала их слугам. Таким внимательным и даже трогательным отношением она хотела выразить свою благодарность этим людям, которые остались верными семье.

24 декабря священник пришел в дом для рождественской службы. Все собрались в большом зале. Дети предвкушали наше удивление при виде «сюрприза», который они приготовили для нас. Мы все считали себя частью одной большой семьи. Мы старались забыть о наших проблемах, чтобы насладиться минутами мирного праздника в узком семейном кругу.

На следующий день мы пошли в церковь. По знаку священника дьякон затянул «Многие лета» (молитву за здравие императорской семьи). Солдаты потребовали прекратить молитву. Этот инцидент омрачил светлые воспоминания, которые этот день мог бы оставить в наших сердцах. Он также добавил раздражения в отношение к нам солдат, и надзор за нами ужесточился.

Глава 20
КОНЕЦ ТОБОЛЬСКОЙ ССЫЛКИ (январь – май 1918 г.)

1 (14) января 1918 года я вновь взялся за дневник, который перестал вести, когда нас перевезли в Тобольск. Я приведу несколько отрывков из него, как это уже делал, описывая нашу жизнь в Царском Селе.

«Понедельник, 14 января (1 января по старому стилю). Сегодня утром мы ходили в церковь, где первый раз служил новый священник. Отец Василий (об этом инциденте я рассказал в предыдущей главе) был переведен архиепископом Гермогеном в Абалатский монастырь.

Вторник, 15 января. В два часа дня состоялось заседание комитета нашего гарнизона. Ста голосами против 85 было решено запретить ношение эполетов и погон офицерами и солдатами.

Четверг, 17 января. Полковник Кобылинский пришел к нам сегодня утром. Он предпочитает носить гражданскую одежду вместо военной без знаков различия.

Пятница, 15 января. Священник и хор[59]59
  Четыре монахини, которые приходили, чтобы петь, в самом начале, позже были заменены хором одной из тобольских церквей.


[Закрыть]
прибыли в три часа. Сегодня Крещение, а новый священник первый раз служит в доме.

Когда пришла очередь Алексея Николаевича целовать крест, протянутый священником, последний наклонился и поцеловал его в лоб. После обеда генерал Татищев и князь Долгоруков пришли просить царя снять эполеты с формы, чтобы избежать враждебного поведения солдат. Сначала казалось, что царь откажется, но, обменявшись взглядом и несколькими словами с царицей, он взял себя в руки и подчинился требованию ради семьи.

Суббота, 19 января. Сегодня утром мы ходили в церковь. На царе была кавказская бурка, которую обычно носят без эполетов. Алексей Николаевич прятал свои эполеты под башлыком. Сегодня царица по просьбе царя (и от своего имени) пригласила меня с этого времени пить чай вместе[60]60
  На этом чаепитии присутствовали графиня Гендрикова, генерал Татищев, князь Долгоруков, мадемуазель Шнайдер и доктор Деревенько. Теперь я единственный живой свидетель этих событий.


[Закрыть]
с ними, когда я не занят своими уроками. Поэтому в 10 часов, когда княжны ушли, я остался с их величествами (Алексей Николаевич всегда отправляется спать в 9 часов).

Понедельник, 21 января. Прошлой ночью был сильный снегопад. Мы начали строить снежную крепость.

Пятница, 25 января. День рождения Татьяны Николаевны. Литургия в доме. Чудесный зимний день, солнечно, 15 градусов мороза. Как обычно, продолжали строить снежную крепость. Солдаты охраны пришли помочь нам.

Среда, 30 января. Сегодня дежурили солдаты из лояльно настроенной по отношению к нам части 4-го полка. Царь с детьми провел с солдатами несколько часов.

Суббота, 2 февраля. 30 градусов ниже нуля. Князь Долгоруков и я заливали водой снежную гору. Мы принесли 30 ведер воды. Было так холодно, что вода замерзала прямо в ведре. От ведер с водой и снежной горки шел пар. Завтра дети смогут начать кататься с этой горки.

Понедельник, 4 февраля. Говорят, ночью температура упала до 37 градусов ниже нуля. Очень сильный ветер. В комнате княжон невыносимо холодно, как в ледяном доме.

Среда, 6 февраля. Сегодня солдатский комитет постановил заменить Панкратова каким-то большевистским комиссаром из Москвы. Наши дела становятся все хуже и хуже. Судя по всему, между Советской Россией и Германией, Австрией и Болгарией больше нет состояния войны. Армия будет распущена, но Ленин и Троцкий еще не подписали мирный договор.

Среда, 13 февраля. Царь сказал мне, что началась демобилизация армии, уже распущены несколько призывных наборов. Все старые солдаты (то есть дружески расположенные к нам) скоро покинут нас. Царя это очень удручает. Эти перемены могут сказаться на нас самым плачевным образом.

Пятница, 15 февраля. Уже уехало несколько солдат. Они тайно пришли попрощаться с царем и его семьей.

Вечером за чаем с их величествами генерал Татищев с откровенностью, вызванной сложившимися обстоятельствами, сказал, что удивлен атмосферой любви и близости, существующей в царской семье. Царь, улыбнувшись царице, сказал: „Вы слышите, что сказал генерал“.

Затем, с обычной для него смесью легкого юмора и иронии, он добавил: „Вы мой товарищ по оружию, Татищев, и вы имели много возможностей наблюдать за нашей жизнью. Если даже вы так мало знали о нас, то как же мы можем упрекать газеты за то, что они пишут о нас?“

Среда, 20 февраля. Царь говорит, что немцы взяли Ревель, Ровно и т. д. и продолжают наступление по всему фронту. Очевидно, что это сильно огорчает его.

Понедельник, 25 февраля. Полковник Кобылинский получил из Москвы телеграмму, где говорится, что с 1 марта Николай Романов и его семья должны получать солдатский паек и каждый член семьи будет получать 600 рублей в месяц из доходов от их личного имущества. До этого времени расходы по нашему содержанию оплачивались государством. Поскольку семья состоит из 7 человек, ее содержание обойдется в 4200 рублей в месяц.[61]61
  В то время рубль стоил примерно 1/5 от его обычной стоимости.


[Закрыть]

Вторник, 26 февраля. Его величество попросил меня помочь ему вести счета и составить бюджет семьи. Он немного сэкономил от денег, выдаваемых на „предметы личной гигиены“.

Среда, 27 февраля. Царь, шутя, заметил, что поскольку все вокруг создают комитеты, то он назначит меня главой комитета по управлению его собственной общины. „Комитет“ этот будет состоять из генерала Татищева, князя Долгорукова и меня. Днем мы провели первое „заседание“ и пришли к выводу, что необходимо сократить штат слуг. Это очень неприятно. Нам придется уволить 10 человек, у некоторых из которых в Тобольске семьи. Когда мы сообщили об этом их величествам, мы увидели, какую боль доставило им это решение. Они должны расстаться со слугами, чья преданность обернется для них нищетой.

Пятница, 1 марта. В силу вступает новый порядок нашей жизни. С сегодняшнего дня из нашего рациона исключены масло и кофе как предметы роскоши.

Понедельник, 4 марта. Солдатский комитет постановил сломать снежную горку, построенную нами (детям она доставляла безмерное удовольствие!), потому что царь и царица забрались на нее, чтобы посмотреть на отъезд солдат 4-го полка. Каждый день приносит новые неприятности царской семье и их окружению. Уже долгое время нам разрешают выходить только в сопровождении солдата. Вероятно, скоро мы лишимся и этого.

Вторник, 5 марта. Вчера солдаты с видом побитой собаки (ведь они чувствовали, что поступают низко!) начали ломать снежную горку. Дети безутешны.

Пятница, 15 марта. Горожане, узнав о нашем положении, находят способы передать нам яйца, конфеты и даже деликатесы.

Воскресенье, 17 марта. Сегодня Масленица. Все веселятся. Под нашими окнами туда-обратно ездят сани; звон колокольчиков, звук губных гармошек и песен… Дети с завистью наблюдают за всеобщим весельем. Они начали скучать в заточении и тяготятся им. После того как разломали снежную горку, их единственным развлечением стало вышивание и выпиливание.

Высокомерие солдат и их наглость по отношению к нам невозможно себе даже представить: уехавшим на замену присланы отвратительного вида молодые люди.

Несмотря на свое ужасное положение, которое ухудшается с каждым днем, их величества все еще лелеят надежду на то, что их верные друзья попытаются как-то освободить их. Никогда еще ситуация не была более благоприятной для побега, потому что в Тобольске нет представителей большевистского правительства. С помощью полковника Кобылинского, который и так уже на нашей стороне, можно было бы легко усыпить бдительность наших наглых, но не очень-то умелых стражей. Все, что для этого требуется, – это организованные и решительные действия извне. Мы неоднократно говорили царю, что необходимо быть готовым к любому повороту событий. Он же настаивает на двух условиях, которые серьезно осложняют дело: он и слышать не хочет о том, чтобы семья разлучалась или покидала Россию.

Однажды царица сказала мне в этой связи: „Я никогда не покину Россию, потому что мне кажется, что уехать за границу – это значит порвать нашу последнюю связь с прошлым, которое умрет для нас навсегда“.

Понедельник, 18 марта. Первую неделю поста семья будет, как обычно, посвящать церковному говению. Утром и вечером – служба в церкви. Поскольку различные занятия препятствуют посещениям хора, царица и великие княжны поют вместе с дьяконом.

Вторник, 19 марта. После обеда мы обсуждали Брест-Литовский мир, который только что был подписан. Царь был очень подавлен и сказал: „Это – позор для России; этот договор – самоубийство. Я никогда и представить себе не мог, что император Вильгельм и германское правительство пожмут руки предателям. Но я уверен: этот договор не пойдет им на пользу; он не спасет их от гибели!“

Немного позже, когда князь Долгоруков заметил, что газеты обсуждают пункт договора, в котором немцы требовали передать им царскую семью, царь вскричал: „Это либо оскорбление, либо попытка дискредитировать меня!“

А царица негромко добавила: „После всего того, что они сделали государю, я скорее предпочту умереть в России, чем быть спасенной Германией!“

Пятница, 22 марта. В четверть десятого, после вечерней службы, все отправились на исповедь – дети, слуги, придворные и, наконец, их величества.

Суббота, 23 марта. Из Омска прибыл отряд из сотни красноармейцев; это первые большевики, которые будут нести гарнизонную службу в Тобольске. Мы упустили свой последний шанс убежать. Однако его величество говорит мне, что у него есть основание полагать, что среди этих людей могут быть офицеры, пошедшие туда на службу; он также утверждает, не раскрывая мне источник своей информации, что в Тюмени находятся 300 офицеров.

Вторник, 9 апреля. Большевистский комиссар, прибывший сюда с отрядом из Омска, настоял на том, чтобы ему дали осмотреть дом. Солдаты нашей охраны отказали ему в этом. В связи с этим полковник Кобылинский нервничает и опасается конфликта. Принимаем меры предосторожности: вводим патрулирование, удваиваем число часовых. Очень беспокойная мысль.

Среда, 10 апреля. Полный сбор нашей охраны, на котором прибывший комиссар-большевик раскрывает свои полномочия. Он имеет право в 24 часа расстрелять любого, кто не подчиняется его приказам, причем без суда и следствия. Солдаты позволили ему войти в дом.

Пятница, 12 апреля. Алексей Николаевич снова прикован к постели, так как со вчерашнего дня у него сильная боль в паху из-за растяжения. Он очень хорошо себя чувствовал всю зиму. Остается надеяться, что ничего серьезного у него нет.

Солдат из нашего отряда, которого направляли в Москву, вернулся сегодня и привез полковнику Кобылинскому распоряжение ЦИК большевистского правительства усилить надзор за нами. Генерал Татищев, князь Долгоруков и графиня Гендрикова должны быть переведены в наш дом и находиться там на положении пленников. В меморандуме также объявлялось о прибытии комиссара, наделенного чрезвычайными полномочиями, в сопровождении отряда солдат.

Суббота, 13 апреля. Все, кто пока еще живет в доме Корнилова, – графиня Гендрикова, мадемуазель Шнайдер, князь Долгоруков и Гиббс[62]62
  Когда начиналось таяние снегов, через реку было невозможно перебраться. Паром начинал ходить лишь некоторое время спустя.


[Закрыть]
– переезжают в наш дом. На свободе остаются только доктора Боткин и Деревенько. Со вчерашнего дня боли у Алексея Николаевича усилились.

Понедельник, 15 апреля. Вчера и сегодня Алексея Николаевича мучают сильные боли. Это один из самых серьезных приступов гемофилии.

Вторник, 16 апреля. Полковник Кобылинский, офицер стражи и несколько солдат приходили в дом с обыском. Они изъяли у нас кинжал царя, который он носил со своей казачьей формой.

Понедельник, 22 апреля. Сегодня из Москвы прибыл комиссар с небольшим отрядом; его фамилия – Яковлев. Он показал свои документы коменданту и солдатам. Вечером он пил чай с их величествами. Все очень обеспокоены. Его прибытие рассматривается как недобрый знак, туманный, но вполне реальный.

Вторник, 23 апреля. В 11 часов пришел комиссар Яковлев. После осмотра всего дома он пошел к царю, который сопроводил его в комнату Алексея Николаевича, который по-прежнему лежал в постели. Не увидев царицу, которая была еще не готова принять его, он пришел еще раз немного позже с полковым доктором и во второй раз посетил Алексея Николаевича (он хотел, чтобы его врач подтвердил, что мальчик действительно болен). Когда он уходил, он спросил у коменданта, много ли у нас багажа. Значит ли это, что мы скоро уедем?

Среда, 24 апреля. Мы все в состоянии отчаяния и напряженности. Чувствуем себя забытыми всеми, предоставленными самим себе и отданными на милость этого человека. Возможно ли, что никто и пальцем не пошевелит, чтобы спасти императорскую семью? Где те, кто остался верен царю? Почему они медлят?

Четверг, 25 апреля. Около трех часов дня, когда я проходил по коридору, я увидел двух рыдающих слуг. Они сказали мне, что Яковлев пришел сообщить царю, что забирает его. Что происходит? Я не осмеливаюсь подняться наверх без приглашения и возвращаюсь к себе в комнату. Почти сразу же в дверь постучала Татьяна Николаевна. Она была в слезах и сказала, что ее величество просит меня. Я последовал за ней. Царица была одна, очень расстроенная. Она подтвердила услышанное мной, что Яковлев увозит царя в Москву. Отъезд намечен на завтра.

– Комиссар говорит, что никто не причинит царю вреда и что если кто-то желает его сопровождать, то он не возражает. Я не могу отпустить его одного. Они хотят, как это было уже раньше, разлучить его с семьей…

– Они хотят управлять им, заставив его беспокоиться о семье… Царь им нужен; они понимают, что лишь он представляет Россию… Вместе мы сможем эффективнее сопротивляться им, и я должна быть рядом с ним в минуты испытаний… Но мой мальчик еще болен… А вдруг будет какое-то осложнение… О боже, какое мучение! Первый раз в жизни я не знаю, что делать; я всегда испытываю воодушевление, когда должна принимать решение, но сейчас я даже думать не могу… Но Бог не позволит увезти царя; этого просто не может быть и не будет. Я уверена, что сегодня начнется оттепель…

Тут вмешалась Татьяна Николаевна:

– Но, мама, если папа должен ехать, то, что бы мы ни говорили, нам надо принять какое-то решение…

Я поддержал Татьяну Николаевну, сказав, что Алексею Николаевичу лучше и что мы будем заботиться о нем…

Очевидно, царица мучилась от своей нерешительности; она ходила взад-вперед по комнате и продолжала говорить – скорее себе, чем нам. Наконец она подошла ко мне и сказала:

– Да, так будет лучше; я поеду с царем; я доверяю Алексея вам…

Несколько минут спустя вошел царь. Царица подошла к нему со словами:

– Все решено; я поеду с тобой, и Мари – тоже.

Царь ответил:

– Очень хорошо, если ты хочешь, пусть будет так. Я вернулся в свою комнату, и весь день прошел в сборах. Предполагалось, что князь Долгоруков и доктор Боткин будут сопровождать их величества, равно как и Чемодуров (камердинер царя), Анна Демидова (горничная царицы) и Седнев (лакей княжон). Было решено, что их будут сопровождать восемь офицеров и солдат нашей охраны.

Всю вторую половину дня семья провела у изголовья Алексея Николаевича.

Вечером, в половине одиннадцатого, мы поднялись наверх, чтобы выпить чаю. Царица сидела на диване вместе с двумя дочерьми. Они были заплаканы, и глаза опухли от слез. Мы делали все возможное, чтобы скрыть нашу печаль и хотя бы внешне сохранить спокойствие. Мы знали, что если не выдержит один, то за ним последуют и все остальные. Царь и царица были спокойны и собранны. Совершенно очевидно, что они готовы к любым жертвам, они готовы даже отдать свою жизнь, если Бог в его непостижимой мудрости потребует этого ради благополучия страны. Они были, как никогда, добры и внимательны ко всем нам.

И это чудное спокойствие и их незыблемая вера словно передались нам.

В половине двенадцатого в большом зале собрались все слуги. Их величества и Мария Николаевна попрощались с ними. Царь обнял на прощание каждого мужчину, а царица – каждую женщину. Почти все были в слезах. Их величества удалились, а мы все спустились в мою комнату.

В половине четвертого во дворе загремели повозки. Это были самого ужасного вида тарантасы.[63]63
  Тарантасы – повозки, которые в основном использовались крестьянами. Они состояли из большой корзины из ивовых прутьев, которая крепилась к двум длинным оглоблям, служившим рессорой. Сидений там нет. Пассажир сидит или лежит прямо на полу.


[Закрыть]
Только один из них был крытым. Мы нашли в сарае немного соломы и постелили ее на дно повозок. В ту, которая была предназначена для царицы, мы постелили тюфяк.

Мы поднялись к их величествам, которые в это время как раз выходили из комнаты Алексея Николаевича. Их величества и Мария Николаевна попрощались с нами. Царица и княжны плакали. Царь внешне был спокоен, у него даже нашлось слово ободрения для каждого из нас; он обнял нас на прощание. Царица, прощаясь, умоляла меня остаться наверху с Алексеем Николаевичем. Я отправился в его комнату: он лежал в постели и плакал.

Через несколько минут мы услышали скрип колес. Княжны прошли мимо комнаты Алексея Николаевича, направляясь к себе, и я услышал, что они рыдают…

Суббота, 27 апреля. Человек, который вез царицу на первом отрезке пути, передал записку от Марии Николаевны: дороги очень плохие, условия, в которых находятся путешественники, – ужасные. Как перенесет это путешествие царица? И перенесет ли? Как все это ужасно!

Воскресенье, 28 апреля. Полковник Кобылинский получил телеграмму, в которой говорится, что в субботу вечером наши путешественники благополучно добрались до Тюмени.

В большом зале была сооружена „походная часовня“, где священник сможет отслужить обедню, потому что здесь есть освященный алтарь.

Вечером пришла вторая телеграмма: „Все в порядке. Как мальчик? Да благословит вас Бог“.

Понедельник, 20 апреля. Дети получили письмо от царицы из Тюмени. Путешествие очень утомительное. Лошади идут по грудь в воде. Несколько раз ломались колеса.

Понедельник, 1 мая. Алексей Николаевич встал с постели. Нагорный отнес его в кресло на колесиках. Теперь его можно вывозить на солнце.

Вторник, 2 мая. От их величеств нет никаких новостей с тех пор, как они покинули Тюмень. Где они? Ко вторнику они уже должны были добраться до Москвы!

Пятница, 3 мая. Полковник Кобылинский получил телеграмму, где говорится, что они все еще в Екатеринбурге. Что могло случиться?

Суббота, 4 мая. Канун Пасхи. Все очень грустно. Мы в очень подавленном настроении.

Воскресенье, 5 мая. Пасха. Новостей по-прежнему нет.

Вторник, 7 мая. Наконец дети получили письмо из Екатеринбурга: у них все в порядке, но непонятно, почему их задержали там. Между строк мы ясно читаем, через какие муки они проходят!

Среда, 8 мая. Офицеры и солдаты, сопровождавшие их величества, вернулись из Екатеринбурга. Они говорят, что по прибытии туда царский поезд был окружен красногвардейцами и царь с царицей и Марией Николаевной находятся под арестом в доме Ипатьева.[64]64
  Дом, принадлежавший богатому купцу этого города.


[Закрыть]
Князь Долгоруков в тюрьме, а их самих выпустили только через два дня.

Суббота, 11 мая. Полковника Кобылинского удалили от нас, и мы остались в распоряжении Тобольского Совета.

Пятница, 17 мая. Солдат нашей охраны заменили на красногвардейцев, прибывших из Екатеринбурга по приказу комиссара Родионова, который пришел за нами. Генерал Татищев и я полагаем, что нам следует оттянуть наш отъезд как можно дольше. Но княжны так хотят снова увидеть родителей, что мы не имеем морального права противиться их желанию.

Суббота, 18 мая. Обедня. По приказу комиссара священника и монахинь раздели и обыскали.

Воскресенье, 19 мая (6 мая по старому стилю). День рождения царя… Наш отъезд назначен на завтра. Комиссар не разрешает священнику прийти к нам. Он также запретил княжнам запирать на ночь двери.

Понедельник, 20 мая. В половине двенадцатого мы покинули дом и взошли на борт „Руси“. Это тот самый пароход, на котором царь и царица приплыли сюда 8 месяцев назад. Баронессе Буксгевден разрешили ехать с нами. В пять часов мы покинули Тобольск. Комиссар Родионов запер Алексея Николаевича в его каюте вместе с Нагорным. Мы запротестовали: ребенок болен, и доктор должен в любую минуту иметь к нему доступ.

Среда, 22 мая. Сегодня утром мы прибыли в Тюмень».


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю


Рекомендации