Текст книги "По пути в Лету"
![](/books_files/covers/thumbs_240/po-puti-v-letu-119343.jpg)
Автор книги: Роман Сенчин
Жанр: Языкознание, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
В давильне
Я редко хожу в суды, хотя всё больше моих знакомых и тех, кого я знаю и кому симпатизирую в их общественной деятельности, попадают в заключение.
Правда, нас всячески пытаются уверить, что подследственный, это ещё не осуждённый, но мы видим, что жизнь в СИЗО, скорее всего, тяжелее, чем в колонии. Может, у подследственного больше надежды на обретение свободы, чем у того, кому приговор вынесен, хотя вряд ли: оправдательных приговоров в последние годы почти не случается.
Достаточно разок побывать в здании суда, чтоб убедиться – они не храмы правосудия, а почти те же тюрьмы. Входишь, обшмонанный, и попадаешь в длинные коридоры, по которым ходят-бродят, болтая дубинками, судебные приставы, очень похожие на надзирателей. «С дороги!.. Съёмка запрещена!.. К стене!.. Воды нет!..» Формально свободный, за стенами этого учреждения, чувствуешь себя потенциальным обитателем мёртвого дома. Вот шагнёшь не туда, достанешь фотокамеру, и повезут тебя в камеру тюремную…
Весной я решил побывать на заседании по делу Леонида Развозжаева. Заседание проходило в Басманном суде города Москвы. Приехал вовремя, постоял на крутой лестнице в очереди на досмотр… Во время досмотра, охранник, покопавшись в сумке палочкой, среди запасных зажигалок, блокнотов и прочей мелочовки, разглядел красную корочку.
– Адвокат? – насторожился он.
– Нет.
– А кто? Что за удостоверение?
– Член Союза писателей.
– Журналист? – настороженность охранника сменилась тревогой.
– Не совсем.
Пропустили.
В узком коридоре стояли люди. Десятка три. Мест на жёстких лавках хватило единицам. Остальные мялись вдоль стен. Я стал мяться тоже.
Часа через полтора захотелось курить и пить. Спросил у охранников, есть ли где выпить воды. Они удивились такому вопросу, даже дар речи не сразу обрели. Наконец сообщили, что нет.
Долго не решался выйти на улицу. Но – вышел. Покурил, нашёл ларёк, купил воду. Тут же открыл, сделал несколько глотков. Вернулся.
Снова досмотр. Увидели бутылку.
– Что это?
– Вода.
– А почему открыта?
– Пил на улице.
– Открытую проносить нельзя.
– Да я только что выходил. – Я стал раздражаться. – Ещё спрашивал у вас про воду!.. Можете понюхать – простая вода. «Бонаква».
Пропустили, как будто сделали великое одолжение.
Снова ожидание. Попытки людей сфотать друг друга пресекались угрозами вывести их из здания. Тем, кто слишком часто курсировал меж зданием и улицей, говорили:
– В следующий раз можете и не войти.
И тут одна из дверей открылась, в коридор быстро вывели Леонида Развозжаева и в тесном кольце конвоиров почти поволокли вверх по лестнице. Прямо как какого-то маньяка-людоеда.
Люди даже опомниться не успели, а когда опомнились и ринулись вслед за ним, путь им перекрыли охранники:
– Стоять! Нельзя!
Выждали минут десять и тогда уж пропустили.
Я не был в числе первых, поэтому когда добрался до того зала – крошечного кабинетика, – в котором должно было начаться заседание, все две или три лавки в нём были заняты… Позже меня пропустили лишь парня, который махал какой-то карточкой и кричал:
– Пресса, пресса!
Я пожалел, что не подтвердил во время первого досмотра, что я журналист. Может, сидел бы сейчас в зале, и всё бы увидел, услышал… Хотя как тому, кто пробует писать прозу, и в таком положении есть свои плюсы – я видел оскорблённых людей, оставленных в коридоре, слышал их слова про наши суды и про всё прочее.
А потом я поехал домой. Смысла долго торчать перед закрытыми дверями не было. Всё ясно.
С тех пор прошло месяца два, и я снова оказался в суде. На сей раз в Чертановском и не совсем как частное лицо. Я выступил поручителем по делу Даниила Константинова, оппозиционного активиста, которого (первым) обвиняют не в чем-то бредовом вроде организации восстания в Калининграде, а в конкретном убийстве.
Была надежда, что ему изменят меру пресечения. Домашний арест вместо камеры СИЗО в протухшей, туберкулёзной Матросской тишине… О Данииле Константинове я узнал году в 2008-м, когда было создано яркое, но мгновенно погасшее движение «НАРОД», объединившее Алексея Навального, Сергея Гуляева, Захара Прилепина, Петра Милосердова… Константинов был не на виду, но явно среди активистов. Позже он стал лидером движения «Лига обороны Москвы», которое, судя по всему, было способно объединить умеренных националистов… Но тут его арестовали. За убийство.
Да, подозревают, точнее – давно уже обвиняют, хотя сам судебный процесс ещё не начался – в убийстве. Причём не в случайном, не в состоянии аффекта, а совершённом расчётливо: сперва, мол, бил кулаками, а потом – ножом. Умело скрылся, так что сыщики не могли выйти на его след почти полгода…
Парень Даниил мощный (правда, после года с лишним заключения – страшно бледный), поэтому и шьют убийство. Был бы щуплый, нашлись бы другие статьи. Режим захотел законопатить активного, умного, образованного, и упорно конопатит… Интеллигентность Константинова власть не интересует, она и не представляет, видимо, как можно быть интеллигентом и националистом. Для неё националист – бугай с ножом. Вот в такой ранжир и впихивают Даниила Константинова.
Поручителем был не я один. Ещё – журналист, учёный Андрей Пионт-ковский, правозащитники Наталья Холмогорова, Сергей Давидис и Анна Каретникова, муниципальный депутат Алексей Приходько, поэтессы Елизавета Емельянова и Алина Витухновская, отец Даниила, знаменитый в начале 90-х политик Илья Константинов.
Заседание назначили на понедельник, середина дня.
Собрались, ждали. Стлался шепоток, что у судьи Тюркиной, которая будет вести дело, в долгой практике есть оправдательные приговоры. Чудо!.. Другим чудом оказалось то, что в этом суде оказался доступный для всех буфет – если не боишься проморгать разрешение войти в зал, можешь поесть, кофе заказать…
Спустя часа полтора после заявленного времени начала заседания, в зал провели Даниила. Именно провели, а не проволокли, как Леонида Развозжаева месяца два назад. Следом вошли защитники, прокурорский работник. Мы, поручители, сидели, стояли, ходили по коридору. Заседание было закрытое, поэтому поддерживающих почти не пришло – всё по-деловому, тихо и мирно. Если не шуметь, то, может, заменят СИЗО домашним арестом. Да, если не шуметь, хорошо себя вести…
Открылась дверь зала заседания и оттуда что-то тихо сказали. Никто сначала и не обратил на это внимания, но тут же опомнились, бросились к двери:
– Что?
Оказывается, вызвали одного из поручителей.
Минут через пять дверь снова открылась и снова что-то тихо сказали.
– Сенчин! Где Сенчин? – колыхнулось по коридору.
Я был здесь, вошёл.
Судья, нестарая, интеллигентного вида женщина, попросила у меня паспорт, предложила встать посреди зала за нечто вроде трибуны, сказать свои имя-фамилию-отчество, адрес регистрации.
Я сказал.
Потом судья скороговоркой поинтересовалась, знаю ли я об уголовной ответственности за дачу ложных показаний и отказ от дачи показаний.
Я сказал, что знаю и расписался в бумажке.
– Где вы работаете? Ваш род занятий? – задала новые вопросы судья.
Я сказал, где работаю, добавил, что член Союза писателей Москвы, лауреат премии правительства Российской Федерации (думал, дурачок, что это поможет).
Судья как-то уважительно покивала и спросила у моложавого человека в форме с двумя просветами на погонах:
– Есть ли вопросы к поручителю у стороны обвинения?
Сторона обвинения, глядя в стол, мотнул головой отрицательно.
– Есть вопросы к поручителю у стороны защиты?
Защита спросила, что побудило меня стать поручителем. Я ответил, что давно знаю Даниила Константинова по его общественной деятельности, слежу за ходом расследования, и у меня сложилось стойкое ощущение, что того, в чём его обвиняют, Константинов не совершал.
– Спасибо, присаживайтесь, – сказала судья и назвала фамилию следующего поручителя; один из охранявших дверь судебных приставов, открыл её и почти шёпотом повторил эту фамилию…
Хорошо, что меня вызвали одним из первых, потому что я смог в полной мере насладиться автоматизмом этой процедуры. Одни и те же вопросы судьи, отрицательный жест головой стороны обвинения. Только защитники и сам Константинов из клетки разнообразили обряд вопросами, смысл которых, впрочем, оставался тем же: почему стал поручителем, знаком ли с Даниилом лично.
Мне по наивности происходящее представлялось прелюдией к дальнейшему обсуждению, стоит ли подозреваемому изменить меру пресечения, как будет проходить процесс… Ну, что-то в этом роде. Зачем-то же мы нужны, поручители.
Но, после того как все поручители прошли обряд, судья встала и вышла в заднюю комнату. Конвоиры тут же стали надевать на Константинова наручники, а когда надели – увели.
Мы тоже вышли из зала. Оказалось, что судья отправилась писать решение, и когда напишет, никто не знает.
Прошло минут двадцать, потом сорок, час… Отходить от двери было рискованно, вдруг опять понадобимся…
Наконец привели обратно Константинова, запустили защиту… Ещё через полчаса стало ясно, что поручители судье больше не нужны. Меру пресечения не изменили, срок содержания продлён ещё на полгода. Ему также отказано в ознакомлении с теми материалами дела, с которыми он не успел ознакомиться. Мотивировка такая: «у суда нет технических возможностей». Правда, сторона защиты ознакомиться сможет… Но, исходя из своего небогатого опыта, я заметил, что для нашего правосудия адвокаты – досадная помеха, мешающая выносить нужные приговоры. Помеху эту постоянно пытаются опрокинуть, прижать ниже травы, но она возникает снова и снова…
Вернулся я домой уже вечером злой и обессиленный. Словно побывал в давильне. Да так оно и есть. Настоящая давильня, рассчитанная на то, чтобы лишить воли подозреваемых и подсудимых, их родственников, общество, которое следит за ходом дела. Десятки таких заседаний, пустые часы в коридорах… И ведь такое в сотнях и сотнях судов по России, тысячи и тысячи дел…
На наших глазах наращивает обороты двигатель репрессий, а мы наблюдаем. Даже соглашаемся с ними, оправдываем: да, дескать, Навальный не может быть не замаран, тоже подворовывал; Удальцов-то всё-таки встречался с Гиви, сам признаёт; Саид Амиров наверняка заказывал устранять врагов, как в Дагестане без этого; эти, по 6 мая, они знали, на что шли, вот и получают… Так же, наверно, и в 37-м оправдывали аресты и новые и новые дела… Отличие сегодняшнего момент от 37-го в деталях – например, что не расстреливают.
Но если завтра Саид Амиров умрёт, то вряд ли кто-то поверит, что он умер «по естественным причинам», хотя ему, судя по всему, созданы такие условия заключения, что умереть не мудрено… А сколько у нас «вешаются» в камерах, скольких уничтожают «при оказании сопротивления»…
37-й, это не календарный год, а целая эпоха. Десятилетия. Там всё шло без особой спешки, волнами. И тоже было подобие правосудия со следствиями, защитниками, судебными заседаниями…
В тот раз я не стал, как обычно после столкновения с окружающим миром, пить водку, а снял с полки несколько книг. Нашёл в «Круге первом», романе о сталинских временах, главы о том, как Иннокентий попадает в тюремный конвейер: отрезание пуговиц, потрошение ботинок, раздевание-одевание… И есть точная мысль посреди этого нарочито сухого, протокольного описания:
«Думая прежде об аресте, Иннокентий рисовал себе неистовое духовное единоборство с государственным Левиафаном. Он был внутренне напряжён, готов к высокому отстаиванию своей судьбы и своих убеждений. Но он никак не представлял, что это будет так просто и тупо, так неотклонимо».
Помнится, нынешний президент вручал Солженицыну какую-то высокую награду, лично домой к нему приезжал. За что? Ведь это просто и тупо, неотклонимо возрождено до мелочей. Видимо, наградил за то, что книги Солженицына очень ему помогли бороться с врагами. Научили многому.
И я открыл «Воскресение» Толстого. Сцену, где в каторжанском бараке спорят революционеры царских времён и примкнувший к ним Нехлюдов.
«– Мы спорим, что лучше, – злобно жмурясь, сказал он (Крыльцов – Р.С.)… – Спорим, да. А они не спорят, они знают своё дело, им совершенно всё равно, погибнут, не погибнут десятки – сотни людей, да каких людей! Напротив, им именно нужно, чтобы погибли лучшие…
– Всех не уничтожат, – своим бодрым голосом сказал Набатов. – Всё на развод останутся.
– Нет, не останутся, коли мы будем жалеть их, – возвышая голос и не давая перебить себя, сказал Крыльцов. – …Не то мы делаем, нет, не то. Не рассуждать, а всем сплотиться… и уничтожать их. Да.
– Да ведь они тоже люди, – сказал Нехлюдов.
– Нет, это не люди, – те, которые могут делать то, что они делают…»
Эта, десятки раз читаная мной сценка на этот раз подействовала успокаивающе. Я лёг на диван и стал ждать, когда стрелки исторических часов перескочат.
Июнь 2013
Что после слов?
Недавно в Интернет-издании «Свободная пресса» появилась статья Захара Прилепина «Десятые» начались в тишине». Статья живая, талантливая, как почти все статьи талантливого Прилепина, но вдобавок она прямо требует с собой поспорить или, как сейчас модно выражаться, себя прокомментировать.
Захар часто пишет подобные требующие публицистические тексты. Вспомним его «Письмо Сталину», вызвавшее целую бурю, или статью на смерть Березовского, в которой автор попросил силы ада не очень сильно мучить Бориса Абрамовича, так как тот не был абсолютным злодеем… Вспоминать можно ещё, но займусь «Десятыми»…».
Провокационно само название. Дескать, второе десятилетие двадцать первого века началось в тишине.
«То, что наступило в России – это и есть реакция в чистом виде.
Вокруг мутно и тихо, как на дне.
Говорят только те, кого собираются посадить в тюрьму. Остальные молча смотрят в сторону с разными чувствами».
И дальше Захар красочно перечисляет тех, кто и как молчит. А если не молчит, то – «Новодворская что-то говорит, но получаются сплошные каляки-маляки»; «И Собчак замолчала: говорит что-то, а сама замолчала. Может, целуется? Канделаки замолчала: тоже, наверное, говорит, но – тишина, ничего не слышно. Замолчал Доренко – раскрывает зев, чтобы издать рык – а раздаётся шип, как из пробитой шины. Он вращает глазами, пытается заглянуть себе в рот, а сам не может; птичка пролетает мимо, он просит птичку жестом, указывая рукой в рот: что там, птичка, где мой рык? – птичка долго кружит возле его головы, потом говорит нараспев: «Ну, ни хре-на се-бе!» – и улетает.
Передовицы Александра Проханова пишет эхо Александра Проханова, которое специальным прибором находят в редакции газеты «Завтра» и тащат за язык из-за батареи».
Ну, с одной стороны, Прилепин прав. Ощущение тишины есть. Правда, ощущение такое появилось у меня лично с год назад. Года полтора назад его не было. А тогда «десятые» как раз и начинались. 2011-й год…
Начинались «десятые» неплохо. Обнадёживающе. С надеждой на перемены.
История редко даёт шанс изменить политическую жизнь в стране малой кровью. И почти никогда оппозиция не может воспользоваться им, понять, что эти два-три дня в череде тысяч дней и есть те самые, ради которых оппозиция и существует.
Так случилось и в первых числах декабря 2011-го. Впервые, пожалуй, с октября 1993-го большое число людей поднялось и вышло на улицу. И что? В Москве в самый решающий день, 10 декабря, эти десятки тысяч «либеральные вожди», как называет их Прилепин, увели с центральной площади Революции на заднюю Болотную. Возле памятника Карлу Марксу осталось человек двести во главе с Эдуардом Лимоновым. Покричав злые лозунги, эти двести разошлись; некоторые поспешили на Болотную посмотреть, как там.
А там тоже ничего не было. Тоже покричали, поугрожали режиму и разошлись. А потом наступила реакция.
В своей статье Захар вспоминает о Лимонове: «Лимонов так долго терзал либеральных вождей, что вождей стало жалко, хотя я тоже в своё время их не любил и много писал об этом. Конечно, их надо как-нибудь убить. Но разве их убьёшь, ударив сорок раз газетой «Известия» по голове? Отец Эдуард скажет: надо, чтоб дошло до самых тупых.
Лимонов хочет, чтоб до всех дошло – а они не усваивают вовсе».
Да, терзаниями «либеральных вождей» на страницах «Известий», в ЖЖ и «Свободной прессе» Лимонов добивается обратного эффекта – их становится жалко. Тем более что к Немцову с Пархоменко, которые уводили людей, Эдуард Вениаминович отмёл и Навального с Удальцовым, которые 10 декабря сидели в специзоляторе. Правда, выйдя на свободу, они пошли к тем десяткам тысяч с Болотной, а не к двум сотням с Революции. И это, видимо, не даёт Лимонову покоя. Со своей известной эмоциональностью он изничтожает всех, кто не с ним, сжигает и сжигает мосты.
Причём, «либеральных» не только жалко. Своими статьями Лимонов невольно (надеюсь) подыгрывает режиму. На фоне болотных и Путин представляется не таким уж плохим.
Вспоминается мне один момент.
1 мая я шёл в колонне «Другой России» вблизи лозунга «Отобрать и поделить», под фотографиями миллиардеров с мишенью на лбу, которым другороссы сулили страшные кары. Но когда в колонне начинали выкрикивать антипутинские лозунги, Эдуард Вениаминович это дело пресекал: «Это кричат либералы, а мы не будем».
Я удивлялся. Ведь суть не в миллиардерах, а в том, кто придя к власти первым делом пообещал: «Пересмотра итогов приватизации не будет!» Впрочем, выборочно итоги пересмотрел, вычеркнув из миллиардеров одних и поставив на их место других.
Странная позиция у Лимонова сегодня.
Но, с другой стороны, нужно ведь показывать людям, что будущего у России с такими личностями как Немцов – нет. И, возможно, придёт время, когда Навальный, Удальцов придут к Лимонову на площадь Маяковского. Немцов, помнится, приходил…
Интересно, что статья Прилепина «Десятые» начались в тишине» написана в стиле Лимонова. Прилепин бьёт и по чужим и по своим. Достаётся от него, например, и Дмитрию Быкову.
«Даже Быков – и тот устал. Нет, он передвигается по миру, что-то сочиняет, но по стихам и публицистике (а это его пульс) – видно, что пульс стал прерывистый и злой. Выдал тут целую статью о том, сколь ничтожна современная русская литература. Быков, который может написать очень хорошую хвалебную статью о любом мёртвом писателе, живых купно невзлюбил. Теперь я должен быть уверен, что, скажем, Ольга Форш лучше, к примеру, Александра Терехова».
Видимо, Захар имеет в виду опубликованную (опять же) в Интернет-издании «Слон» статью Быкова «Не касается».
Ну, не видно по ней (как и по предыдущим), что Дмитрий Львович купно невзлюбил живых писателей, что злится. Современную русскую литературу он, может, и не любит (а за что её, откровенно говоря, любить?), зато знает отлично. Очевидно, что в отличие от большинства пишущих – читает. И Быков не злорадствует, говоря, что русская литература непрофессиональна, старомодна, скучна, а скорбит. И провоцирует её возродиться.
А для возрождения литературы, как он справедливо считает, нужно возрождение жизни:
«Выход из этой ситуации очевиден: начнётся жизнь – появится и литература. Нельзя бесконечно жевать русские вопросы – они неизменны в последние пять веков; нельзя повторять один и тот же круг – он надоедает и читателю, и писателю, и стороннему наблюдателю. Все слова сказаны, а ситуация неизменна; никакому айпаду, айфону, интернету не обновить российскую ситуацию, в которой «новыхлюдей» не было со времён «Что делать». Все проклятия Герцена и Печёрина, все инвективы Щедрина и Писарева, все догадки Лёвина и Нехлюдова один в один приложимы к сегодняшней ситуации, и это невыносимо. Русской прозе не о чем говорить – всё сказано; а чтобы двинуться в глубь героя – нужен этот герой. Производственный роман нельзя написать без производства. Семейную сагу невозможно написать в условиях полного разложения семьи – а климат в обществе, прежде всего моральный, таков, что людям трудно просто терпеть друг друга. Всё – незачем. Любое движение, как в цугцванге, ухудшает ситуацию: нам как бы уютно в этой грязце и вонъке, а если мы шевельнёмся, то, не дай бог, случится революция. Точно так же и хорошую детскую литературу почти невозможно писать там, где нет образа будущего: хотим мы того или нет, но дети – всё-таки будущее, а мы о нём ничего не знаем и знать не хотим».
Современную действительность Быков сравнивает с «мрачным семилетием» времён Николая Первого (с 1848 до 1855-го), когда русская литература тоже была в упадке, в тисках. Но тогда злобствовала цензура, а сегодня? Кто мешает сегодня писателям обратиться к реальности?
«…для литературы мало удачного дебюта – нужен рост. А вспомните, кто из современных российских литераторов, открытие которых радостно приветствовалось, хоть куда-то растёт или как минимум не обрушивает планку», – задаётся вопросом Быков и вспоминает разве что Алексея Иванова из Перми. Но и тот «рос вниз, если исходить из критериев литературного качества».
Статус профессионального писателя губит в человеке писательский дар. Главным становится ремесло. И мне давно уже интереснее читать рукописи, присылаемые на конкурс Форума молодых писателей, «Дебюта», чем книги профессионалов. В рукописях куда чаще встречается жизнь. Беда лишь в том, что дебютантам почти всегда не хватает мастерства.
Есть такое выражение: «Если бы молодость знала, если бы старость могла». Сегодня справедливее бы переставить глаголы – сегодня молодость именно знает (причём, не только в литературе), но не может, а старость может (сколько у нас во всех сферах семидесятилетних живчиков!), но не знает. И мы во всех сферах буксуем, погружаемся, сползаем…
Не беда, что Дмитрий Быков время от времени выступает со статьями, подобными «Не касается». Литературу полезно дразнить тем, что она ничтожна или её вовсе нет. В ответ она взбрыкивает, выдавая или два-три бессмертных произведения, или расцветает прекрасным пёстрым садом.
И, повторюсь, в этой статье Быков не впервые выступает за обновление жизни. Точнее, за её возрождение, которой сегодня нет. Тем более, он, кажется, уже не против революции: «Любое движение, как в цугцванге, ухудшает ситуацию: нам как бы уютно в этой грязце и воньке, а если мы шевельнёмся, то, не дай бог, случится революция». И какой вывод можно сделать из этой фразы? – нужно смести с доски все эти пешки, ферзи и короли… А революции бывают и бескровные…
Захар Прилепин заканчивает тему Быкова в своей статье такими словами:
«Быков сердится на литературу – нет бы сердился на себя: раньше она его двигала, он работал на этом топливе, а теперь она его не греет, он чувствует, что замедляет ход: а кто виноват? – бензин.
Может, мотор сдаёт, всё-таки?»
Это похоже на оскорбление. Но спасает ещё одна фраза:
«У всех сдаёт мотор».
Надеюсь, Захар относит это утверждение и к себе… Впрочем, есть такая профессия: мотористы. Но чтобы они появились с ключами и отвёртками, свежим маслом, нужно подать знак, что не всё в порядке. Захар Прилепин своей статьёй этот знак подаёт, при этом ругая Дмитрия Быкова, тоже подающего знак. Что ж, это давняя традиция интеллигенции.
И ведь по сути-то обе эти статьи говорят об одном и том же. Вот пишет Прилепин:
«Беда в том, что слова теряли, теряли, теряли свой смысл, и вот уже кажется, обесценились вконец.
Мы питаемся словами в таком количестве, в каком не питались никогда. Говорят, что люди стали меньше читать, чем в СССР. Да ладно: читать стали в сорок раз больше. Просто тогда можно было прочитать одну повесть Распутина или Стругацких – и насытиться на месяц, или даже на год, или на всю оставшуюся жизнь, а сейчас люди пожирают тонны слов в соцсетях, а сытости никакой, усвояемости тоже никакой. <…> Ни у кого нет ни одной мысли, только комментарии».
А вот – Быков (я уже цитировал это, но не грех повторить): «Все слова сказаны, а ситуация неизменна; никакому айпаду, айфону, интернету не обновить российскую ситуацию, в которой «новых людей» не было со времён «Что делать». Все проклятия Герцена и Печёрина, все инвективы Щедрина и Писарева, все догадки Лёвина и Нехлюдова один в один приложимы к сегодняшней ситуации, и это невыносимо».
И что делать? Слова действительно потеряли смысл, они больше не воспринимаются, и даже острые, глубокие статьи, а то и труды, в которых намечен выход из цугцванга (к примеру, о христианской демократии Игоря Виноградова, о национал-либерализме Михаила Ходорковского (который, как определил Прилепин, «молчит из тюрьмы, мы ему надоели»)) наш, забитый информацией мозг уже не воспринимает.
А узел затягивается. Недовольство существующим режимом, а то и ненависть к нему переходит в иррациональную плоскость. Любые шаги режима воспринимаются в штыки, каждая мелочь вроде амфор и щуки воспринимается как ложь и издевательство. Посадки не столько запугивают, сколько злят…
В какой-то момент слова станут совершенно не нужны. Кроме «ура». Может, это и имел в виду Захар Прилепин?
Июль 2013
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?