» » » онлайн чтение - страница 12

Текст книги "Пожиратели душ"

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 3 октября 2013, 20:20


Автор книги: Селия Фридман


Жанр: Фэнтези


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц)

Глава 20

На закате Андовану померещились башни. Он стоял на вершине холма, глядя далеко в сторону запада. Горизонт пылал, словно сама земля занялась рыжим пламенем, и в этом огне ему виделся Гансунг – вернее, башни, стоящие так тесно, что солнце не могло пробиться сквозь них, черное пятно на оранжевом западе под пухлыми лиловыми облаками.

Ничем другим, кроме Гансунга, это быть не могло.

Далеко ли еще до него? Холмистая местность мешала определить расстояние. Какой-нибудь день езды, от силы – два.

Андован глубоко вздохнул, не в силах унять дрожь. С каждой ночью его сны становились живее и ярче. Эти башни прямо-таки впечатались ему в мозг. Просыпаясь утром, он все более убеждался в том, что видит во сне Гансунг, и вот заветный город уже показался вдали.

От этого и от других причин голова шла кругом.

Здоровье принца, как и предсказывали лекари с магистрами, ухудшалось медленно, но неотвратимо, будто невидимая змея, стиснув его своими кольцами, выдавливала из него жизнь. Порой он останавливался среди дня, не в силах ехать до темноты, что раньше давалось ему так легко. Утром, пробуждаясь от снов, он все с большим трудом заставлял себя встать и начать новый день. Располагаясь на ночлег, он ухаживал за конем ценой огромных усилий, одолевая желание рухнуть наземь и забыться.

Одна только воля поддерживала его в пути – воля и сладкая песнь надежды. Найдя виновницу своей болезни, выяснив, как и зачем она сводит его в могилу, он спасется. Даже если ради этого придется ее убить.

А в этот вечер его вдохновили башни. Луны, стоявшие высоко, светили ясно, конь его не слишком устал, и принц решил проехать еще немного вперед. Мало ли какой день выдастся завтра – надо пользоваться этим новым приливом сил, пока можно.

Закат сменился сумерками, небо налилось темной синевой. Принц больше не видел города, но чувствовал, что Гансунг ждет его там, впереди. И ее тоже чувствовал – или это только иллюзия? Неужели чары Коливара настолько сильны? Сможет ли он, когда приедет… черная ярость захлестнула его, раскаленной лавой вскипела ненависть…

Он обеими руками вцепился в луку седла… черная ненависть НЕ СТАНУ Я НА КОЛЕНИ! камень сыплется вниз сумерки оглашаются воплем…

Он задыхался. Пальцы разжимались помимо воли, голова кружилась. Конь, почуяв неладное, взвился на дыбы, и он стал падать… падать в кровавую тьму с осколками камня громко крича…

Он упал и успел откатиться из-под копыт, но плечо отозвалось резкой болью… грянулся оземь и застыл, сломанная кукла в черной мантии. ВСТАВАЙ! ОТВЕТЬ МНЕ!

Ловя ртом воздух, он с трудом удерживал ускользающее сознание. Таких приступов у него еще не бывало – если он поддастся, то никогда уже не очнется. На этот раз его одолела не только слабость. В голове бушевал ураган образов и чувств, переживаемых кем-то другим. Происходит все это на самом деле, или его слабеющим разумом овладели ночные кошмары? Не болезнь ли сводит его с ума?

Он видел, как рушатся башни Гансунга. Сперва начали медленно обваливаться верхние этажи с балконами, балюстрадами и загорающимися на лету шелковыми занавесками. Потом треснули широкие основания, и языки огня вырвались наружу. Точно он сам стоял рядом, завороженный – оцепеневший от ужаса, – и не мог убежать. Куски гранита, мрамора, дерева сыпались градом, и негде было укрыться. Земля вспучивалась под ногами, башни падали одна за другой… кроме одной, в середине, без окон и дверей. Лишь она стояла, как часовой, над развалинами.

Он вдруг понял с отчаянной ясностью, зачем ему послано это видение. Будь у него больше сил, он возопил бы к небесам, кляня богов за жестокость… но сейчас он мог только плакать. Картины разрушения меркли, оставляя его распростертым на земле, и он не знал, сможет ли двинуться с места.

Ее больше нет в Гансунге. Он ее потерял.

Последняя башня рухнула, и настала тьма.

Глава 21

Когда Гвинофар вернулась к себе после встречи с Дантеном и Костасом, ее ожидала ванна. Мериан, ее служанка, успела заметить, что королева нуждается в омовении каждый раз, повидавшись с магистром. В другое время это задело бы Гвинофар, дав понять, что не так уж хорошо маскирует она свои чувства, но сегодня она слишком устала, чтобы беспокоиться по мелочам. Словно мириады слизистых насекомых ползали по ее душе и телу, а вода и мыло, как показывал опыт, помогали справиться с этим ощущением. О полном исцелении оставалось пока только мечтать. Гнусное присутствие Костаса следует переварить, а затем исторгнуть из тела – лишь тогда она сможет освободиться.

Она благодарно улыбнулась служанке. Хорошо, что на этот раз можно не отдавать приказаний. Если старая Мериан и догадывается, как мерзок Костас ее госпоже, то никому об этом не скажет. Такая преданность при дворе редкость, но Мериан родилась и выросла в Протекторатах, а сюда приехала вместе с Гвинофар. Первый ее долг – служение потомкам лорда-протектора и богам Севера, а не живущим здесь нечестивцам, каким бы грозным ни был владыка дворца.

Сняв с помощью Мериан черное платье и рубашку, королева погрузилась в прохладную воду, смывающую изнурительный летний зной. Добавленные в купель розмарин и мята раскрывали поры, успокаивали ум. Гвинофар вдохнула аромат душистого мыла и принялась медленно водить им по коже. Ей вспоминался дом, запах горячего хлеба, детский смех. Здесь никто не смеется, кроме ее мужа, а его смех на многих наводит страх. Королева вздохнула и опустилась поглубже, утешаясь милыми сердцу воспоминаниями.

Эта тяга к очищению после свиданий с Костасом просто нелепа, но мерзость, которую она чувствует в нем, липнет к коже, как смрад вонючки. Пока от нее не избавишься, она так и будет бить в нос. Ах, если бы и душа отмывалась столь же легко, как и тело! Гвинофар подставила Мериан спину, приказав тереть покрепче – легкое поглаживание тут не поможет. Все это, если подумать, вздор и выдумки, но почему бы хоть в чем-то себя не побаловать. Ей не дано изгнать магистра из своей жизни, но сюда, в ее ванну, ему доступа нет.

«За что ты его так ненавидишь? – прошептал голос Реса. – Почему чувствуешь себя нечистой, поговорив с ним?»

«Не знаю, брат мой. Если бы знать».

– Голову тоже помыть? – спросила служанка.

Гвинофар кивнула, закрыла глаза. Мериан вынимала костяные шпильки из ее туго скрученных кос. Что за шум там, за дверью? Впрочем, невелика важность. Слуги знают, что королеву, когда та принимает ванну, беспокоить нельзя, и никого к ней не пустят.

Королева принялась расплетать косу, упавшую ей на плечо. Тут дверь распахнулась, Мериан ахнула, и на пороге вырос король Дантен.

– Государь?

Он вошел, как к себе, в ее убежище, куда ни разу еще не вторгался таким манером, и кивком указал Мериан на дверь. Та застыла на месте, как лань, в которую целит из арбалета охотник. Потом, с дрожью в руках, но не теряя достоинства, подала Гвинофар купальный халат.

Не было смысла отсылать Мериан, хотя непослушание грозило ей бедами: верная служанка ни за что не покинула бы сейчас свою госпожу. Гвинофар поднялась, решив даже в наготе не терять себя, и Мериан закутала ее в тонкое полотно, уронив одну полу в воду. «Ступай», – одними губами промолвила королева. Служанка медлила, но госпожа смотрела твердо. Мериан опустила глаза, низко присела и вышла. Дантен даже не взглянул на нее – он не сводил глаз с жены, что можно было считать добрым знаком для Мериан и зловещим для Гвинофар.

Королева, сотрясаемая внутренней дрожью, внешне сохраняла спокойствие. Король не давал обещаний не входить в ее спальню… он просто не делал этого уже много лет, после рождения дочерей. Хорошо. Теперь он явился, и она примет его как подобает. Она ни за что не покажет, как боится его буйного нрава… особенно в те мгновения, когда черная магия Костаса оплетает его душу и выводит наверх самое худшее, что в ней есть.

– Вы желаете говорить со мной, муж мой?

Он фыркнул и обвел взглядом всю комнату, задержавшись на прикроватном алтаре с северными амулетами и полудюжиной кроваво-красных свечей. Король знал, что она всегда молится на ночь в его отсутствие. Эти молитвы имели для него столько же смысла, как если бы она скакала вокруг кровати вприсядку, но он никогда не запрещал ей молиться, только видеть этого не желал.

Сегодня, однако, он смотрел на ее алтарь гневно, и она похолодела, гадая, зачем он пришел к ней сразу же после беседы с Костасом.

Магистр должен знать, как она его ненавидит. Трудно сохранить что-то в тайне от таких, как он.

– Странное время для купания, – промолвил король. Узел внутри нее завязался еще туже. Дантен – человек прямой, даже слишком, и то, что он начинает издалека, ничего доброго не сулит.

– Я не знала, что для этого установлены какие-то определенные часы, – ответила она. – Если это так, я готова следовать распорядку.

Он снова фыркнул, водя глазами туда-сюда. Так бывало всегда, когда он сердился – что его рассердило на этот раз? – но ее мягкий, ровный тон, казалось, обезоружил его и теперь. Она была его женой больше двадцати лет и своим спокойствием остановила не одну бурю.

Однако так было раньше, еще до Костаса. Тугой узел затягивался в животе, но лицо Гвинофар оставалось приветливым и безмятежным.

С алтаря взор Дантена перешел на кровать железного дерева, изделие северных резчиков, и на гобелены, где высились снежные горы, шла зимняя охота, мерцали Покровы Богов.

– С тех пор, как я был у тебя в последний раз, здесь воцарился Север.

– Просто раньше вы не уделяли такого внимания обстановке. – Это должно было вызвать у него улыбку, однако не вызвало.

Халат успел намокнуть и обрисовывал контуры тела, но Гвинофар держала себя в нем как в придворном платье. Король, подойдя к ней, ощупал край ткани, надрезанный бахромой в знак траура, провел пальцами по шее, по влажной выпуклости груди. Королеве почудился запах Костаса, и она сделала над собой громадное усилие, чтобы не отшатнуться.

– Тяжело это – потерять сына. У Гвинофар стиснуло горло.

– Очень тяжело, муж мой.

– Нелегко и королевству лишиться одного из наследников.

Она молча кивнула. Андован скорее бы отдал себя шакалам на растерзание, чем взвалил на плечи бремя королевских забот, но Дантену об этом незачем знать. Она и ее сын шептались о подобных вещах в саду – ее саду, где их слышали только боги. Даже после смерти Андована она не выдаст его секретов.

– Ты хорошо послужила мне. Четверо сыновей за четыре года. Поговаривают даже, что тут не без колдовства.

Тон короля был разве что чуть холоднее обычного, но Гвинофар вмиг ощутила этот холод. Узел в животе затянулся туго-натуго.

– Ваше величество?

Дантен пальцем приподнял ее подбородок, его темные глаза сузились.

– Мало кто из женщин добивался таких успехов. Даже те, у кого вся жизнь зависела от продолжения рода. – Он помолчал, дав ей время вспомнить о его отце, который казнил своих жен, недостаточно расторопно производивших на свет наследников. – Я благодарен богам за жену, столь искусную в родильных делах.

Она опустила глаза. Он держит палец на ее коже – только бы он не услышал, как часто стучит ее сердце.

– Это всего лишь милость богов, государь, за что я также возношу им смиренную благодарность.

– Да-да. – Она чувствовала, как в нем клубится едва сдерживаемая ярость. Чем это вызвано? Какими-то неизвестными ей вестями об Андоване? Или кто-то из других детей прогневил отца? Или в ее жизнь вмешался Костас, одни боги знают зачем?

«Он ненавидит меня не меньше, чем я его», – подумалось ей.

– Только ли богов должны мы благодарить? – продолжал король.

– Ваше величество…

Он схватил ее за плечи и привлек к себе, впившись пальцами в белую кожу.

– Кто еще, кроме меня, причастен к рождению наших детей?

Вопрос был до того неожиданным, что Гвинофар на миг онемела и лишь потом выговорила дрожащим голосом:

– Вы полагаете, что я была вам неверна?

С криком ярости он швырнул ее на кровать. Запах Костаса сгустился вокруг, и ей померещился его смех.

«Так это его рук дело? Он науськивает на меня Дантена?»

– Рога – это бы еще полбеды. Все мы люди. – Король одной рукой сжал ее тонкую шею. – Казнить публично виновника и жену-изменницу… как-нибудь по-страшнее, чтоб другим неповадно было… для короля это дело обычное, верно, милая? Мой отец не раз поступал именно так.

Не дав ей ответить, он другой рукой рванул на ней халат, обнажив грудь. Рукава так и остались у нее на руках.

– Но ты не так-то проста, верно? – Теперь он рычал, захлебываясь от ярости. – Ты всего лишь запятнала мой род колдовством, точно я сам не способен к зачатию!

Ей виделась магия Костаса, обволакивающая короля черным ореолом, пронизывающая огнем его жилы. Ужас этого видения не позволял ей выговорить ни слова. Какими же мощными должны быть чары злого магистра, если они явлены ей воочию!

Дантен, посчитавший ее молчание признанием вины, дергал и рвал собственную одежду. «Он хочет взять меня силой, – поняла вдруг она, – но это не просто его желание – его разжигают чары, засевшие у него в голове». Его мужской орган, разбухший не от одного возбуждения, наполнил ее ужасом. Вдохновленная северными богами, она видела, как струится по вздувшимся сосудам черное колдовство. От кого бы ни исходило это зло, от Костаса или кого-то другого, она не пустит его в себя.

Она сопротивлялась, но гнев придал королю нечеловеческую мощь – для борьбы с ним у нее недоставало ни сил, ни умения. Он раздвинул ей ноги коленом, заставив ее вскрикнуть от боли и ужаса, и вторгся в нее, вогнав глубоко свою ярость вместе с безымянной магией. Откуда она взялась, эта магия? Что ей нужно? К какой цели гонит она короля, оседлав его, как охотник своего скакуна? Гвинофар не находила ответов. Сейчас в ее вселенной не было ничего, кроме мощного ритма Дантена и отчаянного нежелания верить, что ее муж на такое способен.

Нет, это не он. Это кто-то другой. Дантен никогда не оскорбил бы ее насилием.

Внезапно все кончилось. Она съежилась на боку, рыдая, терзаемая стыдом и болью. Между ног горело огнем, душа корчилась в невыразимых муках. Жаль, что она в самом деле не ведьма и не может себя исцелить. Она чувствовала на себе взгляд Дантена – он ни разу еще не видел, чтобы она так рыдала, – но сама на него не смотрела. Сжавшись в комок, она ощутила бегущую по бедру струйку; густая пурпурная кровь поднималась из глубины, обличая насилие.

Король, презрительно фыркнув напоследок, оставил ее одну. Она слышала, как он прошел через комнату, как открылась и захлопнулась за ним дверь.

Вернувшаяся вскоре Мериан обняла свою госпожу и стала баюкать ее, шепча проклятия королю – они стоили бы ей жизни, если бы кто-то подслушал их. Гвинофар слишком ослабела, чтобы заставить ее молчать. Отведя душу, Мериан снова усадила королеву в ванну и стала мыть, ласково, как ребенка. Но мыло не помогало против скверны, которая теперь поселилась в ней. Гвинофар едва сдерживала рвоту, вспоминая плоть мужа, пронизанную черными жилами колдовства. Теперь это колдовство углубляется в нее, погоняя семя Дантена что есть мочи, – зачем бы иначе ей позволили увидеть его?

Поздно ночью, когда лунный свет омыл тело поруганной королевы, боги Заступников открыли ей правду. Много-много веков назад они послали дочерям своего избранного народа дар слышать их речи.

У тебя снова будет ребенок, стали нашептывать боги, как только сон смежил ей веки. Он уже растет в тебе, питаясь твоими соками. Чувствуешь ли ты его? Помнишь ли, что значит быть матерью?

«Что несет мне это дитя – добро или зло? – прошептала она во тьму. – Молю вас, ответьте!»

Но боги, как всегда, отвечали лишь по своему усмотрению – и этот вопрос обошли молчанием.

Глава 22

Два полумесяца на угольно-черном небе смотрели в разные стороны. Они алели, как только что пролитая кровь, и на всем небе, сколько хватал глаз, не было ни единой звезды. Темные сосны внизу блестели, как от росы, но росе выпадать было рано, и на иглах, словно застывшие слезы, висели льдинки.

Итанус, видя эту совершенно неестественную картину, рассудил, что она ему снится.

Из всех живущих на свете только одна могла послать ему сон. Он порадовался, что она так хорошо усвоила его уроки и выбрала сцену, долженствующую насторожить его, но его беспокоила подоплека этого сна. Особенно луны, похожие скорее на открытые раны, чем на светила. Мелочь, казалось бы, но мелочь тревожная. Сны всегда выражают самое сокровенное, что таится в душе их создателя, – и Камала, судя по этим приметам, чувствует себя не лучшим образом.

Из мрака между тем появилась фигура в длинном черном плаще с низко надвинутым капюшоном. Итанус на миг усомнился, верно ли он угадал сочинителя, – но фигура откинула капюшон, и ему открылось лицо Камалы.

Вид ужасный, словно она едва живая вышла из схватки со Смертью. Бледная, осунувшаяся, под глазами темные круги – то ли от изнурения, то ли от горя. Истрепанная одежда тоже указывает, что дело неладно.

– Камала!

Она ответила осипшим, словно от долгого плача, голосом. Неужели его отважная питомица способна плакать?

– Простите меня, учитель. – Она опустила глаза – ох, плохи дела, совсем плохи! – Я знаю, ученикам не полагается просить совета, когда они покидают наставника…

– Если б я соблюдал это правило, то не дал бы тебе своего кольца. – Он желал бы знать больше, но во сне мог видеть лишь то, что она хотела ему показать. – Что случилось?

Ее взгляд был страшен. Она остановила на нем свои налитые кровью глаза, словно собираясь с духом, и прошептала чуть слышно:

– Я преступила Закон.

– Что? – похолодел он.

– Я убила магистра.

Закрыв глаза, он прочел про себя молитву. Лишь обретя уверенность, что голос его не дрогнет, он спросил:

– Как?

– Это был несчастный случай. Он напал на меня, я стала защищаться, и он… упал. Падение было долгим, он успел бы спастись. – Она до крови прикусила губу. – Но он ничего не делал. Только падал.

Итанус глотнул воздуха.

– Переход?

– Не знаю. Он был… точно смертный. Совершенно беспомощный.

– Другие знают?

– Магистры? – поморщилась она.

– Да.

– Возможно. Поблизости было не меньше троих.

– Известно им, кто ты на самом деле?

– Не думаю.

Шумно вздохнув, он отвернулся и попытался собраться с мыслями. По Закону и обычаю он должен прогнать ее немедленно, навсегда. Согласно тому же Закону и обычаю, он даже разговаривать с ней не должен. Нельзя было давать ей кольцо, нельзя было, прежде всего, делать ее магистром. Он нарушил уже столько правил, считавшихся прежде священными…

Он снова повернулся к ней и был поражен, увидев слезы у нее на лице. Не думал он, что она может сломаться до такой степени. Проглотив комок в горле, он принудил себя говорить спокойно.

– Ты должна забрать все, что способно навести на твой след. Не только одежду и прочие вещи, но каждый свой волосок, каждый обрезок ногтя. Запах, оставленный на простынях, отпечатки на дверной ручке и столбике кровати… словом, все.

Она кивнула.

– Опасно то, что тебя могут поймать на этом, но если они не знают, что ты магистр, то вряд ли будут настороже. – Итанус задумчиво потер нос. – А имя твое им известно? Твое лицо?

– Нет, вряд ли.

– Если ты не уверена, лучше измени внешность.

– Хорошо.

Раньше он часто предлагал ей поменять облик, но она всегда с негодованием заявляла, что нe намерена отказываться от своего тела ради чьей-то прихоти. Ее теперешняя уступчивость говорила о многом.

– За мной будут охотиться? – тихо спросила она.

– Смертные знают о гибели этого магистра?

Она зажмурилась, припоминая. Обледеневшие сосны позвякивали на ветру.

– Да. Они толпились вокруг тела, когда я убегала.

– Тогда погони не избежать. Если бы его смерть осталась в тайне, дело другое, но раз смертные знают… магистры должны схватить и казнить преступницу как можно скорее, пока народ не пришел к мысли, что одного из них можно убить безнаказанно. Когда люди видят, что и мы тоже смертны, это уже достаточно худо.

Ее плечи дрогнули.

– Мастер Итанус, поверьте мне, я не хотела…

– Я знаю, Камала, – жестом остановил ее он. – Не забывай, что Закону научил тебя я. Нельзя покушаться на жизнь другого магистра – хотя бы из-за цены, которую тебе пришлось бы платить.

«Которую тебе придется платить теперь. Ах, необузданная моя красавица, рано ты восстановила против себя наше братство. Хоть год бы повременила, прежде чем сотрясать основы».

– Я сделаю все, что вы скажете, – прошептала она.

– Тогда поспеши уйти как можно дальше от них. Не пытайся направить их по ложному следу. У них в таких делах вековой опыт – запутывая следы, ты можешь дать им больше сведений, чем намеревалась.

Ее глаза сверкнули, как прежде, – даже в беде она не желала признать, что другие магистры способны превзойти ее в чем-то.

«Ах, Камала, неукротимый дух – и сила твоя, и величайшая слабость. Да сохранят тебя от него боги».

– Ни помощи, ни защиты я у вас не прошу.

– Нет, – подтвердил он. – Не просишь.

– И сюда я не вернусь, не доставлю вам хлопот. Можете не опасаться.

Сердце Итануса сжалось на миг.

– Возвращаться тебе нельзя.

«Ты теперь вне закона – такую судьбу не делят с другими».

Она почтительно склонила голову, и он вспомнил, как она пришла к нему в первый раз – пылкое дитя, полное решимости покорить мир. «Теперь ты его покорила. Стоило ли оно того? Не сожалеешь ли ты порой о пути, который избрала?»

Вопрос скорей риторический. Если она по-настоящему пожалеет, что стала магистром, ее душа утратит Силу, нужную для продления жизни, консорт порвет связующие их узы, и она умрет. То, что она еще ходит по земле, доказывает, что она намерена продолжать.

– Я сожалею и о том, что пришла к вам теперь. Вы нарушаете Закон уже тем, что говорите со мной…

– Нет. Не нарушаю.

Он встретил ее алмазный взгляд и вложил в голос всю доступную ему силу, чтобы укрепить ее дух.

– Мне снится сон, только и всего. Сны порой трудно отличить от яви. Диковинный сон: будто бы моя прежняя ученица явилась ко мне, призналась, что нарушила наш Закон, и попросила совета. Наяву бы она, конечно, не стала этого делать, ибо знает наши порядки. Да и я не стал бы ничего советовать той, что убила магистра.

Она кивнула. В ее глазах появился блеск, слезы высохли. Хорошо.

– Кроме того, луны во сне смотрели в разные стороны– продолжал он. – Как же это могло быть правдой?

– В самом деле – как? – прошептала она. Некоторое время она молчала. Сосны постанывали на ветру, одна льдинка со звоном разбилась о землю. Ему вдруг захотелось обнять ее за плечи, поцеловать в лоб, как ребенка. Утешить. Но это не в его духе… и не в ее.

– Спасибо. – Чуть слышно прошептав это слово, она снова надвинула капюшон и слилась с ночью, растаяла в ней. Итанус, отдаляя разлуку, стоял, пока она не пропала совсем. Увидятся ли они когда-нибудь наяву? Кроваво-красные луны побледнели, засеребрились, сосны стряхнули с себя ледяную броню – и мир опять стал таким, как всегда.

Но никакая явь не могла нанести его сердцу такую рану, как эта греза.

«Да пребудут с тобой боги, Камала!»

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации