Читать книгу "Моя семья: Горький и Берия"

Октябрь 1917 года

Захват власти большевиками 25 октября (7 ноября) 1917 года А.М. считал авантюрой, ведущей к «анархии и гибели пролетариата и революции». По его мнению, нужны еще годы и годы культурной работы, революция без культурной основы – дикий бунт. В «Новой жизни» А.М. писал: «Вообразив себя Наполеонами от социализма, ленинцы рвут и мечут, довершая разрушение России – русский народ заплатит за это озерами крови».

Отдавая должное Ленину как человеку исключительной силы, человеку талантливому и обладающему «всеми свойствами “вождя”», Горький замечал:

Жизнь во всей ее сложности неведома Ленину, он не знает народной массы, не жил с ней, но он – по книжкам – узнал, что можно поднять эту массу на дыбы, чем – всего легче – разъярить ее инстинкты. Рабочий класс для Лениных то же, что для металлиста руда. Возможно ли при всех данных условиях – отлить из этой руды социалистическое государство? По-видимому – невозможно, однако – отчего не попробовать? Чем рискует Ленин, если опыт не удастся?

Он работает как химик в лаборатории, с тою разницей, что химик пользуется мертвой материей, но его работа дает ценный для жизни результат, а Ленин работает над живым материалом и ведет к гибели революции.

Георгий Плеханов писал через несколько дней после большевистского путча («Единство» 28 октября 1917 года): «Несвоевременно захватив политическую власть, русский пролетариат не совершит социальной революции, а только вызовет гражданскую войну, которая в конце концов заставит его отступить далеко назад от позиций, завоеванных в феврале и марте нынешнего года… Власть должна опираться на коалицию всех живых сил страны, т. е. на все классы и слои, которые не заинтересованы в восстановлении старого порядка».

А.М. уехал в Москву 22 октября и революционные события встретил в Первопрестольной. В эти октябрьские дни он и Екатерина Павловна едва не пережили страшную драму – потерю единственного сына.

Максим, активно включившийся в революционную работу, выполняя партийное поручение, отправился в Кремль, в то время находившийся в руках большевиков. Его охраняли солдаты 56-го запасного пехотного полка, а также из 193-го и Украинского полков. Комендантом арсенала был назначен молодой прапорщик 56-го полка Оскар Березин.

Выйти из Кремля Максим уже не смог – все выходы блокировали отряды юнкеров. Родители, сильно обеспокоенные отсутствием Максима, позвонили своему старинному знакомому Павлу Малиновскому. Большевик с 1904 года, Павел Петрович играл видную роль в московских большевистских организациях. Горький настоятельно требовал «выдворить» Максима из Кремля – «нечего ему там делать!». Малиновский обещал помочь – еще можно было выйти через потайной ход, но дело, по его словам, осложнялось тем, что сам Максим не хочет. «Выкиньте мальчишку любым способом», – требовал А.М., но ни на следующий день, ни через день никаких сведений о Максиме не было.

Тем временем Комитет общественной безопасности объявил город под контролем сторонников Временного правительства и потребовал сдачи Кремля. Березин подчинился, в Кремль вошли юнкера, а в городе началось вооруженное восстание за установление советской власти – днем ожесточенные перестрелки, а ночью бандиты грабили мирные квартиры.

Измученная неизвестностью, Екатерина Павловна – в сопровождении знакомого, Давида Гиссена – отправилась на поиски Максима, предполагая, что он попал в руки офицеров и юнкеров. Но на улицах не утихала стрельба, лежали неубранные тела убитых… Пришлось возвращаться. Только через шесть дней появился Максим – оказывается, на выходе из Кремля он был арестован юнкерами и содержался при их штабе на Арбатской площади.

Случайно его обнаружил В.В. Соколовский – офицер, летчик, отчим Ольги Михайловской – дочери писателя Николая Гарина-Михайловского, знакомый семьи Пешковых. Соколовский взял Максима на поруки, и его освободили. В Архиве Горького хранится поручительство Соколовского:

Мною 30 октября был взят на поруки задержанный около Кремля юнкерами студент Максим Пешков, содержавшийся под стражей в художественном электротеатре. Документы Максима Пешкова возвращены ему не были и остались в Александровском военном училище. Прошу документы возвратить подательнице сей записки, матери Максима Пешкова Екатерине Павловне Пешковой.

Москва, 3 ноября 1917 г. Военный летчик

Шт[абс-]кап[итан] Соколовский

Покидая Москву, А.М. написал сыну: «Дорогой мой! уезжая в Петроград, я очень прошу тебя отнестись более серьезно к событиям и к себе самому. Действительность уже дала тебе достаточно суровый урок – запомни его! Тебе еще много придется перенести, много нужно и думать, и учиться, и работать. Не спеши с выводами. Помни, что наша страна нуждается прежде всего в честных и стойких людях. Будь здоров. Крепко обнимаю тебя, милый мой. Береги мать, она совсем растрепалась, и твоя история дорого обошлась ей».

Вернувшись в Петроград, Горький 8 ноября в «Новой жизни» опубликовал статью, посвященную захвату власти большевиками в Москве. Шесть дней он наблюдал, как вооруженные толпы уничтожают друг друга:

В некоторых домах вблизи Кремля стены домов пробиты снарядами и, вероятно в этих домах погибли десятки ни в чем не повинных людей. Снаряды летали так же бессмысленно, как бессмысленен был весь этот шестидневный процесс кровавой бойни и разгрома Москвы…

Я знаю, – сумасшедшим догматикам безразлично будущее народа, они смотрят на него как на материал для социальных опытов; я знаю, что для них недоступны те мысли и чувства, которые терзают душу всякого искреннего демократа, – я не для них говорю. Но – неужели обезумела вся демократия, неужели нет людей, которые, почувствовав ужас происходящего, вышвырнули бы обезумевших сектантов прочь из своей среды.

Все виденное и пережитое А.М. в эти октябрьские дни лишь еще раз убедило его, что революция без культурной основы – дикий бунт, а для большевиков Россия – лишь пешка в игре за мировую революцию. Революция не способствовала духовному возрождению человека – подвел Горький печальный итог года. Тюрьмы переполнены, на улицах бесчинствуют матросские и солдатские отряды: грабят богатые дома купцов, дворян, врачей. Расхищено имущество в Зимнем, Гатчинском и других дворцах, громят театры, на заводах рабочие начинают растаскивать и продавать оборудование. А.М. писал на страницах «Новой жизни»: «Есть очень много фактов, которые свидетельствуют о самой дикой анархии среди рабочей массы. Я знаю, что есть явления и другого порядка: например, на одном заводе рабочие выкупили материал для работы, употребив на это свой заработок. Но факты этого рода считаются единицами, фактов противоположного характера – сотни». Разграбленные, сожженные имения – «мужики развезли по домам все, что имело ценность в их глазах, а библиотеки сожгли, рояли изрубили топорами, картины изорвали». Деревенские делегаты, справляющие нужду в роскошные вазы Зимнего дворца, воровство, грабежи, голодные малолетние проститутки на улицах города… Пьяные погромы – толпы обезумевших людей громят винные погреба, напиваются до бесчувствия, разбивая головы друг другу… Большевистские газеты пишут, что это «провокации буржуев» – но это ложь. За время революции – чуть ли не десять тысяч самосудов – темная толпа творит отвратительные судилища на улицах. Изменит ли революция звериный русский быт? Да и революция ли это? Горький видит лишь «взрыв зоологических инстинктов», отнюдь не социальную революцию. Народ, по его мнению, должен еще годы и годы трудиться, прежде чем обретет свое человеческое достоинство: «Этот народ должен быть прокален и очищен от рабства, вскормленного в нем, медленным огнем культуры. Опять культура? Да, снова культура. Я не знаю ничего иного, что может спасти нашу страну от гибели».

Нормой новой политической жизни страны становится террор. В декабре 1917 года была создана Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией – ВЧК. Поскольку лозунг «Грабь награбленное» стал практически индульгенцией на грабежи, создатель ВЧК Феликс Дзержинский вынужден был издать специальную инструкцию для правоохранительных органов: «Вторжение вооруженных людей на частную квартиру есть зло, к которому и в настоящее время необходимо еще прибегать, чтобы восторжествовали добро и правда. Но всегда нужно помнить, что это зло, что наша задача – пользуясь злом, искоренить возможность прибегать к этому средству в будущем. А потому пусть все те, которым поручено произвести обыск, лишать человека свободы и держать в тюрьме, относятся бережно к людям арестуемым и обыскиваемым, пусть будут с ними гораздо вежливее, чем даже с близким человеком, помня, что лишенный свободы не может защищаться и что он в нашей власти. Каждый должен помнить, что он представитель Советской власти – рабочих и крестьян, и что всякий его окрик, грубость, нескромность, невежливость – пятно, которое ложится на эту власть». Как исполнялась эта инструкция – хорошо известно.

Когда 11 марта 1918 года немецкие войска приблизились к Петрограду, правительство срочно переехало в Москву. По этому поводу А.М. писал Екатерине Павловне: «Полагаю, что с переездом “власти” к вам в Москву, она не применет затеять у вас гражданскую войнишку. Уж очень соблазнительно: “буржуя” у вас – много, и все хороший, икряной буржуй, пограбить есть чего. А здесь что? Сухопарый чиновник да великие и малые князья, обладатели саженных картин, громоздкой мебели и прочих предметов, которые в карман не спрячешь, продать – не продашь, только изорвать да изломать можно. Конечно, и это удовольствие, но реалист привык совмещать удовольствие с пользой. Пограбят вас!»

На улицах Петрограда царит анархия, Горький сообщает: «Для меня ясно, что грабители, буйствующие на улицах, – самые обыкновенные русские люди… И вот именно то, что эти люди “обыкновенные” – самое страшное». Власть не в состоянии справиться с бандитизмом, царящим на улицах Москвы и Петрограда. Ограбили и раздели даже большевистских лидеров Моисея Урицкого и Петра Стучку. Да что там Урицкий и Стучка, жертвой грабителей стал и сам председатель Совета народных комиссаров – Владимир Ленин!

Вечером 6 января 1919 года члены банды Якова Кошелькова недалеко от Сокольнического райсовета Москвы остановили машину, в которой находились Ленин, его сестра Мария Ульянова, охранник Иван Чабанов и водитель Степан Гиль. В 1918 году Яков Кошельков (настоящая фамилия Кузнецов) со своей бандой наводил ужас на жителей Москвы. Банда отличалась неслыханной дерзостью и жестокостью: они расстреляли на улицах 22 милиционера и несколько сотрудников уголовного розыска и ЧК. Забрав документы убитых, они использовали их, выдавали себя за сотрудников ЧК. Под видом обыска грабили богатые квартиры и даже предприятия. На аффинажном заводе в присутствии рабочих и представителей завкома забрали золото в слитках, платиновую проволоку и деньги.

О событиях 6 января вспоминал водитель Ленина Степан Казимирович Гиль:

Мы ехали со скоростью 40–45 верст в час. Миновали Николаевский вокзал. Вдруг, немного не доезжая пивного завода, на дорогу выскочили трое вооруженных людей и закричали: «Стой!» Я решил не останавливаться и проскочить между бандитами: а в том, что это бандиты, я не сомневался. Но Владимир Ильич сказал: «Товарищ Гиль, надо остановиться и узнать, что им надо. Может это патруль?» А сзади бегут и кричат: «Стой! Стрелять будем!» – «Ну вот видите, – сказал Ильич. – Надо остановиться». Я нехотя стал тормозить. Резко открывают дверцы и кричат: – Выходи! Один из них, громадный, выше всех ростом, схватил Ильича за рукав и резко потянул его из кабины. Как оказалось позже, это их главарь по прозвищу Кошельков. Ивана Чабанова, который служил в охране Ленина, и Марию Ильиничну тоже выдернули из машины. Я смотрю на Ильича. Он стоит, держа в руках пропуск, а по бокам два бандита, и оба целясь в его голову говорят: – Не шевелись! А напротив Ленина стоит главарь с маузером в руке. – Что вы делаете? – возмутился Ильич. – Я Ленин, вот мой документ. Как сказал он это, так у меня сердце и замерло. Все, думаю, погиб Владимир Ильич. Но то ли из-за шума работающего мотора, то ли из-за тугоухости, бандит фамилию не расслышал – и это нас спасло. – Черт с тобой, что ты Левин, – рявкнул главарь, – а я Кошельков, ночной хозяин города… Обо мне как будто забыли. Сижу за рулем, держу наган и из-под левой руки целюсь в главаря – он от меня буквально в двух шагах. Но… Владимир Ильич стоит под дулами двух револьверов. И мне становится страшно: ведь после моего выстрела его уложат первым. Через мгновение я получил удар в висок, и мне приказали выметаться из машины. Не успел я стать на подножку, как на мое место ловко вскочил бандит и машина понеслась в сторону Сокольников. – Да, ловко, – прошептал Ленин. – Вооруженные люди – и отдали машину. Стыдно!

Мне было не по себе от замечаний Ильича. Я долго объяснял, почему не стал стрелять. – Да, товарищ Гиль, вы все рассчитали правильно, – подумав согласился Ильич, – силой мы бы ничего не сделали. Только благодаря тому, что не сопротивлялись мы и уцелели.

Более внимательно рассмотрев трофеи – отнятые кошельки и документы, бандиты поняли, кого на самом деле они упустили. Возникла мысль захватить Ленина в заложники. Сообразив, что ограбленные, скорее всего, направились в районный Совет, расположенный неподалеку, бандиты двинулись туда, но опоздали – возле здания Совета уже высаживалась из машин вызванная дополнительная охрана.

После этой истории чекисты и уголовный розыск все силы бросили на поимку Кошелькова. В конце концов летом 1919 года на конспиративной квартире, на Божедомке, Кошельков был застрелен. В карманах у него нашли записную книжку-дневник, где в одной из записей он сожалел, что не убил Ленина.

Учредительное собрание

Из-за сложностей, вызванных начавшейся Гражданской войной, Учредительное собрание – орган, избранный еще в ноябре 1917 года, – смогли созвать только в январе 1918-го. От победивших левых партий присутствовало 410 депутатов, большинство – эсеры-центристы и объединившиеся с левыми эсерами большевики (155 мандатов).

На выборах больше всего проголосовало за эсеров, на втором месте оказались большевики, на третьем – кадеты. И хотя общее количество голосов, отданное за кадетов, было небольшим, но в Москве и Петрограде они вышли на второе место, а в тринадцати губернских городах – на первое.

После того как ЦК партии кадетов принял обращение к народу – не подчиняться Совету народных комиссаров, тот объявил их «врагами народа» и арестовал видных членов партии, в том числе избранных депутатами в Учредительное собрание Федора Кокошкина и Андрея Шингарева. По состоянию здоровья арестованных перевели из Петропавловской крепости в Мариинскую тюремную больницу, где в ночь на 7 января 1918 года они были зверски убиты неизвестными.

Тем временем, 5 января, состоялось первое заседание Учредительного собрания. После того как депутаты отказались рассматривать «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», которая наделяла Советы рабочих и крестьянских депутатов государственной властью, а также признавать Декреты советской власти, большевики покинули Таврический дворец.

В пять утра балтийский матрос Анатолий Железняков, начальник караула Таврического дворца, произнес «историческую» фразу: «Я прошу покинуть зал заседания. Караул устал».

Разгон Учредительного собрания оформили юридически декретом ВЦИКа в ночь на 7 января. А за день до этого в Петрограде прошла мирная демонстрация под лозунгом «Вся власть Учредительному собранию». Ленин, чувствуя, что власть ускользает из рук, объявил: «Власть, завоеванная Советами, останется у Советов!» – и мирная демонстрация была безжалостно расстреляна. 9 января, в годовщину Кровавого воскресенья, Горький на страницах «Новой жизни» писал о действиях большевиков:

5 января 1918 года безоружная петербургская демократия – рабочие, служащие – мирно манифестировала в честь Учредительного собрания – политического органа, который дал бы всей демократии русской возможность свободно выразить свою волю. В борьбе за эту идею погибли в тюрьмах, ссылке и каторге, на виселице и под пулями солдат тысячи интеллигентов, десятки тысяч рабочих и крестьян. На жертвенник этой священной идеи пролиты реки крови – и вот «народные комиссары» приказали расстрелять демонстрацию, которая манифестировала в честь этой идеи. Напомню, что многие из «народных комиссаров» сами же, на протяжении всей политической деятельности своей, внушали рабочим массам необходимость борьбы за созыв Учредительного собрания…

Итак, 5 января расстреливали рабочих Петрограда, безоружных. Расстреливали без предупреждения о том, что будут стрелять, расстреливали из засад, сквозь щели заборов, трусливо, как настоящие убийцы.

И точно так же, как 9 января 1905 года, люди, не потерявшие совесть и разум, спрашивали стрелявших:

– Что вы делаете, идиоты? Ведь это свои! Видите – ведь красные знамена, и нет ни одного плаката, враждебного рабочему классу, ни одного возгласа, враждебного вам!

И так же, как царские солдаты – убийцы по приказу отвечают:

– Приказано! Нам приказано стрелять…

Я спрашиваю «народных комиссаров», среди которых должны же быть порядочные и разумные люди: понимают ли они, что надевая петлю на свои шеи, они неизбежно удавят всю русскую демократию, погубят все завоевания революции? Понимают ли они это? Или они думают так: или мы – власть, или пускай все и всё погибают?

Кровавая расправа над мирной демонстрацией способствовала еще большему озлоблению в обществе. В письме Екатерине Павловне А.М. в январе 1918 года отметил: «Трудно писать, да и – о чем писать? Душа, как дорога, по которой медленно тащится бесконечный обоз идиотских телег, груженных всякой мерзостью. Сняли с России обручи самодержавия и вот – рассыпается “Святая Русь”, как рассохшаяся бочка, изгнившая бочка. Ужасно гнило все, а людишки особенно. И теперь уже очевидно, что порядок на Руси снова будут вводить суровые варяги. Вчера был у комиссара юстиции, человека, видимо порядочного, но – как все представители “власти” – бессильного. Хлопотал, чтобы выпустили Бернацкого – кажется, безуспешно. Говорят, Ленин очень стоит за общую политическую амнистию, но не встречает сочувствия в окружающих его идиотах и шарлатанах». (Михаил Владимирович Бернацкий – профессор политической экономии, с сентября 1917 года министр финансов Временного правительства; 26 октября был арестован и вместе с другими бывшими министрами заключен в Петропавловскую крепость.)

На Рождество 1918 года А.М. опубликовал поздравление: «Сегодня день Рождения Христа, одного из двух величайших символов, созданных стремлением человека к справедливости и красоте. Христос – бессмертная идея милосердия и человечности, и Прометей – враг богов, первый бунтовщик против Судьбы, – человечество не создало ничего величественнее этих двух воплощений желаний своих… Всем, кто чувствует себя одиноко среди бури событий, чье сердце точат злые сомнения, чей дух подавлен тяжелой скорбью, – душевный привет! И душевный привет всем безвинно заключенным в тюрьмах».

Несмотря на критику, давление со стороны власти и откровенные угрозы, А.М. продолжает резкую полемику с правительством, считая это долгом каждого честного гражданина. 17 марта он пишет: «Сегодня “Прощенное Воскресенье”. По старинному обычаю в этот день люди просили друг у друга прощения во взаимных грехах против чести и достоинства человека. Это было тогда, когда на Руси существовала совесть… В наши кошмарные дни совесть издохла… Расстреляно шестеро юных студентов, ни в чем не повинных, – это подлое дело не вызывает волнений совести в разрушенном обществе культурных людей. Десятками избивают “буржуев” в Севастополе, в Евпатории, – и никто не решается спросить творцов “социальной” революции: не являются ли они моральными вдохновителями массовых убийств? Издохла совесть… Где слишком много политики, там нет места культуре, а если политика насквозь пропитана страхом перед массой и лестью ей – как страдает этим политика советской власти, – тут уже, пожалуй, совершенно бесполезно говорить о совести, справедливости, об уважении к человеку и обо всем другом, что политический цинизм именует “сентиментальностью”, но без чего нельзя жить».

Больше года под редакцией А.М. газета «Новая жизнь» выходила в Петрограде, а с 1 июня 1918 года – и в Москве. С первых дней своего существования газета вела борьбу за объединение всех демократических сил для удержания завоеваний Февраля, за развитие культуры, науки, просвещения. Выступая против самодержавия и контрреволюции, газета вынуждена была выступить и против большевистской верхушки во главе с Лениным, провозгласившей курс на вооруженное восстание.

После Октябрьского переворота «Новая жизнь» оказалась в оппозиции к новой власти – резко выступала против методов, которыми осуществлялись социальные преобразования в стране, против террора и насилия, против роста новой советской бюрократии, тут же погрязшей в воровстве и взяточничестве, отстаивала свободу слова и свободу и достоинство личности, неразрывную связь политики и морали и первостепенную роль культуры в развитии страны.

Читая горьковские статьи в «Новой жизни», с горечью осознаешь, что это не боль вчерашнего дня – это, к сожалению, и сегодняшние наши проблемы.

Власть дважды приостанавливала издание. Ленин считал, что «Новую жизнь» вообще необходимо закрыть: «При теперешних условиях, когда нужно поднять всю страну на защиту революции, всякий интеллигентский пессимизм крайне вреден».

Да и сам А.М. устал от неопределенности положения издания. Он писал Екатерине Павловне: «Собираюсь работать с большевиками на автономных началах. Надоела бессильная академическая оппозиция “НЖ”. Погибать, так, там, где жарче, в самой “глубине” революции. Вообще же говоря – наши русские дела из рук вон плохи».

Конечно, это письмо не продиктовано «искренним» желанием сотрудничать с советской властью. А.М. попросту не видел другого пути: не вести же с большевиками вооруженную борьбу. Необходимо искать различные пути сотрудничества, не отказываясь от своих убеждений.

Все же Горький еще раз спрашивает у Ильича: «Дорогой Владимир Ильич! Вопрос о “Новой Жизни” принял очень острую форму, рабочие и служащие требуют определенного ответа: будет “Н.Ж.”? Очень прошу Вас – ответьте – по возможности скорее – разрешите Вы газету или нет? День стоит нам 10 тысяч… Убедительно прошу сказать – да или нет?» И «дорогой Владимир Ильич» ответил – в июле 1918 года газету окончательно закрыли.