Читать книгу "Штрафбаты"

Формирование штрафной роты

Так боевой офицер, командир пулеметного взводом П. Д. Бараболя вспоминал о том, как формировалась его штрафная рота: «Потом стали объявлять о назначениях. Рота вырисовывалась довольно внушительным по численности личного состава подразделением: ее составляли пять взводов, каждый по 60–70 человек. Ротный командир, им стал старший лейтенант Петр Матвеев, был наделен правами комбата. В штате взводов, учитывая их многочисленность и особую категорию рядовых, были заместители командиров по политчасти.

Заместитель начальника политотдела Шохин в тот раз лишь в общих чертах нарисовал нашу перспективу. Да он, собственно, ничего и не мог сказать определенного. Дело-то предстояло новое, неизведанное. И все-таки умудренный жизнью политработник нашел нужные слова: „Никогда, ни на минуту не забывайте, что в вашем подчинении будут люди…“

…Вскоре мы, новоявленные командиры, в том числе и отделенные (они не были ни осужденными, ни штрафниками), принимали подчиненных. Было это неподалеку от Ахтубы, в деревне Кильяковка. Прекрасный яблоневый сад, где шла передача людей, благоухал давно созревшими плодами. И, хотя по ту сторону Волги кипели бои, а по вечерам далекое сталинградское небо плавили сполохи пожарищ, здесь все-таки было относительно спокойно.

Первое знакомство со штрафниками произвело гнетущее впечатление. Конечно, внешне это были вполне, что называется, нормальные парни или молодые, до тридцати лет, мужчины – улыбчивые и настороженные, угрюмые и лукавые. На большинстве из них ладно сидела военная форма. Ну просто хоть пиши с иных иллюстрации для строевого устава! Однако совершенно по-другому смотрелся „послужной список“ этих людей. Военные трибуналы за совершенные воинские или уголовные преступления „отмерили“ им суровые наказания – от пяти лет до смертной казни. Последних во взводе оказалось семеро. Тут было над чем задуматься.

Как теперь отчетливо понимаю, в тот раз и я, в прошлом учитель, и мой боевой замполит Шебуняев рассудили очень верно, приняв полученные сведения лишь как предварительную информацию. „Жизнь, бои покажут, – рассуждали мы, – кто есть кто“. В глубине души понимали, что, вероятно, далеко не все эти преступники злонамеренно пошли против закона и присяги. Возможно, кого-то привели на скамью подсудимых оплошность, досадные промахи в делах, а то и просто слабохарактерность. Тем не менее, мы отдавали себе отчет: среди этих шестидесяти человек (а в роте насчитывалось более трехсот) есть наверняка и такие, кого отнюдь нельзя было назвать ангелами. Что, кстати, подтвердилось очень скоро…»

Уголовный элемент

 
Ах, молодость! Сибирь с бушлатом,
Меня ты часто крыла матом,
Но и жалела, Бог с тобой!
Скажи, целы ли наши вышки,
И все ли на свободу вышли,
и все вернулися домой?!
 

Виктор Боков

В «Новой газете» (2005 г., 26 сентября) была опубликована история бывшего штрафника Ивана Петровича Горина, подделавшего в годы войны хлебные карточки и пойманного за это зимой 1944 года работниками НКВД. Мошенника осудили на пять лет лагерей, но по уголовной статье, и поэтому без «довеска» – «враг народа».

И. П. Горин так описывает дальнейшее в своих воспоминаниях: «В Коврове на пересылке я попросил заменить мне срок штрафным батальоном. Политическим оружия не давали, но я шел за мошенничество, и мне заменили. Из Владимира отвезли в леса под городом. Там, за трехколючим рядом проволок, располагался запасной штрафной батальон. Довольно большой. И вот из всей моей штрафной эпопеи этот запасной штрафбат под Владимиром был самым страшным…»

Осужденный Горин, которому надо было успеть погасить судимость до конца войны, весной 1944 года был зачислен в состав 62-й отдельной штрафной роты, которой поручили смертельную задачу – «расширить коридор между двумя немецкими частями…»

По словам Горина, «привели нас на передовую. Было ровно пять утра. Впервые накормили досыта. Рванину сменили новыми полушубками, выдали по полному вещмешку патронов. Даже водки налили. Оружия только не дали. Артиллерию и авиацию применять не разрешили. Приказ был – брать живой силой. Хотели сохранить подземные заводы, которых там у немцев много было понастроено…

Вошли мы в этот прорыв. Ну это, доложу я вам… Тебя поливают огнем и справа, и слева, и сверху, и спереди. А назад – останавливают свои, заградотряд. Меня часто спрашивают – боялись их? А не думали. Просто не думали. Потому что не собирались отступать. И меня всегда удивляло: штрафники, уголовники – хоть бы кто удрал! Не было этого, не было».

Но вот в ту самую атаку штрафники, имевшие на вооружении только винтовки, пошли без артиллерийской подготовки: «…За два часа рота прошла расстояние довольно большое, где-то метров сто-двести, потом огонь усилился до невозможности. Укрепрайон немцы обороняли совместно с власовцами, а тем сдаваться было нельзя, и они дрались до последнего».

Многие из штрафников искупили в том бою свои грехи. Искупили, но остались лежать в чужой земле. Из трехсот шестидесяти человек выжило тридцать два. И все раненые…

Но не всем повезло, как Горину: «Подельник мой, Колька Рогозин, с которым вместе шли по делу и вместе оказались в штрафбате, погиб в первые же секунды боя. Только сделал первый шаг, пуля угодила ему прямо посередке лба. Он даже почувствовать ничего не успел…»

Штрафники-уголовники и офицеры

Как относились матерые уголовники к своим отцам-командирам, среди которых были и безусые мальчишки, не только не нюхавшие пороха, но и не «видевшие» женщин, над чем штрафники часто потешались, награждая молокососов кличками «мерин» и т. д.?

Порой возникали конфликты, качание бывшими зэками прав, но людей сближало общее дело, общая опасность, общий враг. Большинство уголовников, даже обиженных на советскую власть, все же не стало сотрудничать с немцами, да и перебегали бывшие зэки из штрафных рот к немцам редко. Причина была не только в любви к нашей необъятной Родине и в успехах советской пропаганды, но в четком понимании зэками того факта, что у немцев повсюду царит порядок и поэтому преступникам там не место. Так, по словам одного матерого зека-медвежатника (как бы сейчас сказали – «вора в законе») Владимира Ермакова (ставшего сержантом с тремя наградами и примерным гражданином, работником музея после окончания войны), «если они уж за безбилетный проезд расстреливают (действительно, имел место расстрел безбилетных пассажиров еще до войны по приказу Гитлера. – Прим. Громова), то мне с моей специализацией там не место».

До наших дней дошли воспоминания командира взвода в штрафном батальоне (и там были уголовники, несмотря на все приказы и инструкции!) А. В. Пыльцына об «общении» с бойцом с татуированными руками: «Когда я передал его во взвод Чайки, не сдержал озлобления и я впервые услышал нечто вроде угрозы: „Ладно, капитан, увидим, кого первым пуля догонит“. Я никогда, вроде бы, не был самоуверенным человеком. Однако отсутствие этого качества „завтра“? Да и мы, командиры штрафников, понимали, что с этими людьми нам вместе идти, может быть, на верную смерть. И штрафники, конечно, думали, что их будущее зависит в немалой степени от меня, от моего боевого командирского умения, тогда как я думал почти наоборот: моя жизнь зависит от того, как они будут драться, с какой долей умения и сознания своей ответственности будут выполнять боевые задачи. И именно поэтому я уделял большое внимание тренировкам бойцов во владении оружием, в их физической выносливости…»

Ю. В. Рубцов («Штрафники Великой Отечественной. В жизни и на экране») приводит воспоминания Г. С. Слюдянина, полковника в отставке, бывшего начальника штаба 119-го запасного стрелкового полка Сибирского военного округа: «Для подготовки маршевых рот мы получали пополнение из различных мест заключения Сибири. Объединяли его в отдельный батальон. Не имея опыта работы с бывшими заключенными, поначалу делали много ошибок: расквартировывали их вместе со всем полком, обмундировывали, как всех прибывших на пополнение (во все новое). К тому же и вооружали их, как положено по штату: винтовки, автоматы, „бронебойки“ и другое оружие. В результате уже на второй день их невозможно было отличить от остальных.

Разных же неприятностей на первых порах от них было много. Например, разгромили хлеборезку, лазили в овощехранилище, пока часовой не застрелил одного из них.

Решено было поэтому построить для бывших заключенных отдельный лагерь (землянки). Подобрали и командный состав, служивший ранее в войсках и учреждениях НКВД, имеющий опыт работы с заключенными. К тому же среди вновь прибывших были не только явные уголовники, но и бывшие партийные и советские работники и даже офицеры. Они-то, во многом, и были организаторами порядка. Шла интенсивная военная подготовка. Прошедшие ее сводились в маршевые роты, размещались в эшелонах – и на фронт.

Конечно, не эти люди решили успех войны, но свою лепту они внесли, и надо об этом рассказать».

Снабжение

А. В. Пыльцын, командовавший взводом и ротой в 8-м ОШБ 1-го Белорусского фронта («Штрафной удар, или Как офицерский штрафбат дошел до Берлина»), делился такими подробностями:

«В связи с устойчивым похолоданием бойцам выдали шапки, шинели, а нам, офицерам, зимнее обмундирование. Особенно рады мы были меховым барашковым жилетам. Поменяли, наконец, всем нательное белье. Правда, походных бань, как это бывало в обороне на белорусской земле, нам не прислали, и уж сколько времени не мылись мы все, окопники.

И то ли из-за того, что эти жилеты, обмундирование и белье не прошли перед выдачей нам должную санобработку или она была проведена не надлежащим образом, то ли из-за оставшихся после немцев в землянках каких-то вещей, но вскоре нас замучили новые враги – насекомые. Короче – обовшивели мы все изрядно, тотально. Мои просьбы организовать поочередную помывку в походных банях с внеплановой сменой белья и хотя бы частичной санобработкой обмундирования вроде бы были услышаны, но не были почему-то реализованы.

Наконец, невдалеке от наших окопов, в низине установили прибывшую походную дезкамеру. И снова без смены белья. Поочередно сдавая в нее то гимнастерки с брюками (оставаясь на холоде в нижнем белье), то рубахи с кальсонами, бойцы прожаривали свое обмундирование. А мы, командный состав, сдавали туда и свои меховые жилеты, не подумав, что от высокой температуры в дезкамере наши жилеты настолько съежатся и покоробятся, что их не только носить не придется больше, но даже надеть не удастся.

…У нас в батальоне не было принято надевать стальные каски. Считалось каким-то шиком, что ли, обходиться без них, хотя они на батальонных складах были, и наши снабженцы не раз их нам предлагали. Не знаю, откуда пошло это пренебрежение к каскам, но было оно стойким. И мы, офицеры, своим, как теперь видится, неразумным примером, наверное, тоже поддерживали эту не очень правильную традицию. Выдали нам и наборы сухих продовольственных пайков. Они мало чем отличались от тех, что выдавали нам в феврале перед рейдом за Рогачев. Разве что теперь туда входили небольшие консервные баночки с американским, непривычно остро пахнущим сыром (все американское и английское по-прежнему называли у нас „вторым фронтом“) да соленое, немного пожелтевшее, но не потерявшее от этого своей прелести украинское сало (наверное, потому что стояли в обороне мы на земле Украины).

Все это было выдано нам из расчета 3–5 суток активных боевых действий. Правда, предусматривалось хотя бы раз в сутки горячее питание из наших походных кухонь, к регулярности и полновесности порций которых мы так привыкли за время нахождения в обороне. Конечно, это предполагалось, только если будет позволять боевая обстановка.

Тыловые службы хорошо позаботились даже о ремонте и замене износившейся обуви. Ведь впереди нас ожидали длительные боевые походы по болотистой и песчаной земле Белоруссии. Только до границы с Польшей предстояло пройти с боями более 100 километров. Поскольку почти весь состав подразделений батальона (кроме „окруженцев“, которые были обуты в ботинки с обмотками) был в сапогах (все-таки офицеры, хотя и бывшие), то изношенное в основном заменялось равнозначной обувью, если не считать, что многим пришлось поменять свои вконец истрепанные „хромачи“ на „кирзу“. А подменный фонд случался и в виде новеньких английских ботинок (тоже „второй фронт“!). Ботинки эти были парадно-блестящими, но какими-то грубыми, неэластичными, с непривычно толстой, негнущейся подошвой. Как потом оказалось, подошвы эти были сделаны из прессованного и чем-то проклеенного картона, который буквально через 2–3 дня передвижения по белорусским болотам разбухал, а сами ботинки совершенно теряли и былой лоск, и прочность. А вот обмотки, прилагавшиеся к ботинкам, оказались достойными похвалы – прочными, долговечными. И годились на многое другое, даже на женские чулки, так как были двойными…

Умельцам из числа штрафников каким-то образом удалось для некоторых молодых, особенно „франтоватых“ взводных офицеров (а многие из нас хоть в чем-нибудь пытались следовать тогдашней молодежной моде) пошить модные сапоги – „джимми“ с тонкими и узкими носами, но… из солдатских брезентовых плащ-палаток! А чтобы они были похожи на хромовые, владельцы густо и часто смазывали их какой-то невероятной смесью свиного сала, сажи, сахара и еще чего-то. Блеска добивались, но прочности от этого не прибавлялось. И в первые же дни наступления они, как и английские ботинки, быстро разваливались. Ведь не по асфальту же, а по болотистой да песчаной белорусской земле приходилось в них топать.

„Вносил“ свою лепту в подготовку к наступлению и Военторг, изредка навещавший нас. И, как говорили тогда, чего только в этом Военторге не было: папирос не было, одеколона и лезвий к безопасным бритвам не было, даже зубного порошка не было! Единственное, что нам привозили – это маленькие кусочки бумаги, нарезанной специально под размер махорочных самокруток, да армейские жестяные пуговицы и петлицы к шинелям защитного цвета. Поговаривали, что все более нужное они распродавали до того, как добирались до ближайших к окопам мест.

Меня это предложение не прельщало еще и потому, что в штрафных батальонах должность командира взвода и так приравнивалась к должности командира роты, даже штатная категория была „капитан“. Кроме того, денежный месячный оклад был, как у гвардейцев, на 100 рублей выше, чем в обычных частях, поэтому шутя мы называли свой штрафбат „почти гвардейским“. И если в обычных и даже гвардейских частях пребывание один день на фронте засчитывалось за три, то в штрафбатах – за шесть дней!»

Ю. В. Рубцов в своей книге «Штрафники Великой Отечественной. В жизни и на экране» приводит воспоминания И. Н. Третьякова, майора в отставке, командовавшего 192 отдельной штрафной ротой 13-й армии 1-го Украинского фронта: «Какие льготы были у меня, как командира штрафной роты: а) оклад 1100 рублей, 5 % выслуги, 20 % полевых – всего 1375 руб. Командир же обычной стрелковой роты получал 750 руб.; б) за один год и три с половиной месяца дважды повышали в звании; в) где было побольше огонька, там приходилось воевать».

На войне как на войне, и поэтому в Красной армии случалось всякое: воровство интендантов и попавшие под бомбы противника провиант и новое обмундирование. Порой тыловики задерживали отправку того и другого в расположение штрафных частей умышленно, рассчитывая на «естественную убыль» солдат и офицеров в боевых условиях. А вот если командир штрафного подразделения после боя получил «на всех», в том числе убитых и раненых, отправленных в тыл, то он мог пойти под суд и, разжалованный, сам отправиться в штрафбат. В своих воспоминаниях командир штрафбата Михаил Сукнев так рассказывал о своих непростых отношениях с интендантами: «С тыловиками у меня случались крутые разговоры. Обносились мы, как я уже сказал, до того, что с трупов немцев снимали сапоги. Вот до чего довели нас свои снабженцы! Прихожу к ним:

– Дадите обмундирование?

– Да вас все равно поубивают там…

– Сейчас же чтобы было! Иначе взлетите на воздух. Гранату брошу, я успею уйти, но вы уже тут останетесь, – шучу я. Сейчас, сейчас! Пиши, Костя, чтобы одеть первый батальон!»

У постоянного состава – обычная форма стрелковых подразделений, а у переменного состава были спороты знаки различия и отсутствовали награды.

Деньги и пайки

«Штрафникам, назначенным на должности младшего командного состава, выплачивается содержание по занимаемым должностям, остальным штрафникам – в размере 8 руб. 50 коп., в месяц. Полевые деньги штрафникам не выплачиваются.

Выплата денег семье по денежному аттестату прекращается, и она переводится на пособие, установленное для семей красноармейцев и младших командиров Указами Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1941 г. и от 19 июля 1942 г.»

Многие годы исподтишка длились разговоры о том, что «настоящие офицеры» шли в штрафбаты и штрафроты ради обещанных привилегий – выслуги лет, жалованья и даже возможности безнаказанно грабить на вражеской территории. Но достаточно обратиться к воспоминаниям ветеранов, чтобы понять, что порой обещания становятся лишь словами, за которые можно и не отвечать. В воспоминаниях П. Д. Бараболя, командовавшего пулеметным взводом в 610-й ОШР Волжской военной флотилии («Живая память. Великая Отечественная: правда о войне»), об этих обещаниях говорится следующее: «Не были забыты, будто бы, и офицеры, командовавшие подразделениями штрафников. Месяц службы им засчитывался за полгода. Были предусмотрены досрочное присвоение званий, щедрые награды, особый паек и другое в том же духе. В основном же многие посулы оставались на бумаге. „Специальный паек“, например, запомнился промерзшими консервами и ежедневным гороховым супом (до сих пор к этому уважаемому блюду у меня сохранилось стойкое отвращение). Но все это, конечно же, мелочи. Можно было смириться с тем, что тебя обошли наградой, позабыли о своевременном присвоении звания. И впрямь, до того ли было, когда под Сталинградом, в сущности, решалась судьба Родины!»

Вряд ли те советские вожди, которые давали офицерам эти обещания, питались этим самым «специальным пайком». Но тот офицер, который решился бы «публично выразить недовольство» и, как сейчас принято говорить, «качать права», требуя обещанного, наверняка бы угодил в штрафбат, но уже рядовым. За антисоветскую пропаганду или нечто подобное…

Мародерство

Правда ли, что за мародерство расстреливали на месте? Жесткий и правдивый ответ – только тех, кого поймали с поличным, да и то не всегда.

Был приказ Верховного главнокомандующего, разрешавший воинам Красной армии (перешедшим границу Германии) отправлять домой посылки. Но первой от мародерства войск и тыловиков пострадала Прибалтика.

Из многих немецких городов, наслушавшись нацистской пропаганды о зверствах русских, бежала крупная и средняя буржуазия, бросая то, что не успела вывезти со складов и магазинов.

Сколачивали ящики, посылки с добром. Швейные машинки, охотничьи ружья. К некоторым командирам штрафбатов и штрафных рот приезжали жены – на свидание и за «трофеями».

Медицинская помощь

До сих пор по страницам разных изданий «ходят правдивые истории» о том, что в каждом штрафбате была медицинская сестричка из женщин-штрафников, которая порой «скрашивала» несладкую жизнь командира батальона или (а порой – и) его заместителей. Так рождаются многочисленные романтическо-эротические истории, среди которых «безусловными шедеврами» являются те, в которых рассказывается, как медсестру-штрафницу реабилитировали, потому что она ждала ребенка от командира штрафного батальона (или соответственно – его заместителя). Сюжет, достойный Голливуда и даже отечественного Первого канала (вот бы сериал получился – «Роковая любовь в штрафбате» или просто «Кровь и любовь штрафников»), но увы – абсолютно нереальный. Для уточнения правды достаточно обратиться к воспоминаниям ветеранов. Так, уже неоднократно упоминавшийся полковник в отставке А. В. Пыльцын писал: «В штрафбате не было женского медперсонала, а санинструкторы назначались в каждом отделении из числа штрафников, которым выдавались дополнительно несколько перевязочных пакетов. Перевязали мы раненого и оттащили за сарай, а потом дальше на сборный пункт раненых. Доставили нас на ПМП (полковой медпункт), а там заполнили на каждого первичный документ о ранении, так называемую „Карточку передового района“, которая подтверждала, что ранение получено в бою. Оттуда, уже на грузовичке, забитом до предела лежачими и сидячими ранеными, отвезли нас в ближайший медсанбат. Нас, большую группу тяжелораненых, эвакуировали в армейский тыл, в эвакогоспиталь, так как медсанбату нужно было принимать новых раненых, а затем и менять место дислокации, перебираясь ближе к своей дивизии, продвинувшейся к тому времени вперед…»

Сталинградская битва. Санинструктор В. Смирнова оказывает помощь раненому на поле боя. 1942