Автор книги: Александр Борозняк
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
Глава третья
«Сломлено глухое и долгое молчание»
Начало 1960-х гг. было для Федеративной Республики вполне благополучным. И все-таки время от времени прорывалась тревога. Надежно ли все это? Мыслящих людей беспокоила нараставшая активность неонацистов – людей, выступавших против самой идеи преодоления коричневого прошлого, принявших, как писал Генрих Бёлль, «причастие буйвола». С 1964 г. неонаци располагали организационным центром – Национал-демократической партией (НДП), которая проиграла выборы в бундестаг, но прорвалась в ландтаги нескольких федеральных земель.
Кто отдавал свои голоса НДП? «Эти граждане Федеративной Республики, – писал еженедельник Der Spiegel, – составляют меньшинство, националистическую накипь, какая встречается и в других странах. Однако аргумент, что-де у каждого народа имеются отсталые люди, застывшие на первобытной стадии развития, не исключает для Германии возможности, что такое меньшинство может стать критической массой, которая вызовет цепную реакцию… НДП – не проблема. Немцы, которые за нее голосуют, – вот проблема»[268]268
Der Spiegel. 1966. H. 49. S. 52.
[Закрыть].
Шла «холодная амнистия» нацистских преступников. В 1966 г. канцлером ФРГ стал христианский демократ, бывший член нацистской партии Курт Георг Кизингер. Правительство обнародовало проекты авторитарных антиконституционных законов о чрезвычайном положении. Ущемлялась свобода печати. Правительство упрямо заявляло о непризнании послевоенной границы с Польшей по Одеру и Западной Нейсе, неоднократно требовало передать ФРГ американское ядерное оружие, не желало устанавливать нормальных отношений с ГДР. Возникла реальная опасность забвения уроков коричневого прошлого.
О трагедии Холокоста немцам напомнил в 1961–1962 гг. процесс нацистского преступника Эйхмана, возглавлявшего специальный отдел гестапо, который занимался «окончательным решением» еврейского вопроса. Израильский суд приговорил Эйхмана к смертной казни. Но внимание общества было привлечено не только к Эйхману, но и к его сообщникам, оставшимся на свободе. Газета Frankfurter Rundschau предупреждала: «Эйхманов было много»[269]269
Süddeutsche Zeitung. 09.11. – 07.12.1960.
[Закрыть]. Консервативный Rheinischer Merkur не мог не признать: «Тысячи преступников за письменным столом, о которых Эйхман знает куда больше, чем мы, смогли уйти от ответственности. Поэтому процесс Эйхмана – это не конец, это начало очищения»[270]270
Rheinischer Merkur. 24.12.1960.
[Закрыть]. Еженедельник Die Zeit призывал: «Все мы – хотим мы этого или нет – должны извлекать уроки из дела Эйхмана. И, конечно, мы не хотим этого. Конечно, мы стремимся к тому, чтобы постыдное прошлое было бы, наконец, похоронено»[271]271
Die Zeit. 17.03.1961. См. также: Krause P. Der Eichmann-Prozeß in der deutschen Presse. Frankfurt a. M., 2002.
[Закрыть].
Об этом прошлом напомнил открывшийся после долгих проволочек суд над охранниками лагеря смерти Освенцим. Процесс начался 20 декабря 1963 г. в старинном здании городской ратуши Франкфурта-на-Майне. На скамье подсудимых находилось 22 преступника (все, кроме одного, офицеры или унтер-офицеры СС). Подготовка к суду продолжалась около 5 лет. Процесс шел ровно 20 месяцев. До 20 августа 1965 г. было проведено 182 судебных заседания, допрошено 359 свидетелей – граждан 19 государств[272]272
О ходе и результатах Франкфуртского процесса см.: «Gerichtstag halten über sich selbst…». Geschichte und Wirkung des ersten Frankfurter Auschwitz-Prozesses. Frankfurt a. M., 2001.
[Закрыть]. Это был самый крупный из проводившихся в ФРГ процессов нацистских преступников, неразрывно связанных с именем Фрица Бауэра (1903–1968) – убежденного борца против гитлеризма, выдающегося юриста, узника нацистских концлагерей в 1933–1936 гг., политического эмигранта, а с 1956 г. – генерального прокурора земли Гессен[273]273
Подробное жизнеописание Ф. Бауэра см.: Wojak I. Fritz Bauer 1903–1968. Eine Biographie. München, 2009.
[Закрыть].
В 1952 г. он защищал от обвинений в предательстве и измене бывших военнослужащих вермахта, причастных к заговору 20 июля. По его инициативе в 1959 г. было начато дело нацистского врача-преступника Хайде, повинного в умерщвлении тысяч психически больных немецких граждан. В 1961 г. Бауэр пытался – безуспешно! – возбудить уголовное дело против нацистского преступника Глобке, ставшего ближайшим сотрудником Аденауэра. Вопреки всем трудностям Бауэр добился решения верховного суда ФРГ о начале расследования преступлений находившихся на свободе палачей Освенцима, что открыло дорогу Франкфуртскому процессу 1963–1965 гг.
Социал-демократ, антифашист, еврей, политический эмигрант, друг Вилли Брандта, он был белой вороной в среде западногерманских судей и прокуроров, большей частью начинавших свою карьеру в Третьем рейхе и неразрывно связанных с нацистской идеологией и практикой. В 1944 г. Бауэр надеялся на то, что будущие процессы нацистских преступников «должны открыть немецкому народу глаза на то, что произошло, и внушить ему нормы поведения». Уже тогда, в эмиграции, Фриц Бауэр настаивал на том, чтобы немцы были при этом «не только внимательными слушателями или прилежными учениками» союзников-победителей, но – людьми, «отбросившими меч войны и взявшими в руки меч правосудия»[274]274
Bauer F. Die Kriegsverbrecher vor Gericht. Zürich, 1945. S. 211.
[Закрыть]. И позднее он неустанно предупреждал: «Убийцы среди нас!»
В октябре 1960 г. Бауэр выступил с лекцией перед представителями западногерманской молодежи. Генеральный прокурор открыто и честно признал, что в ФРГ проблемы нацистских преступлений «обсуждаются редко или недостаточно», что в стране существует крайне опасная боязнь «неудобных вопросов», а в исторической науке преобладают «дешевые и малоубедительные интерпретации» национал-социализма. Бауэр предостерегал от существующей в Западной Германии крайне опасной возможности «возвращения прошлого» и обвинял в этом, в частности, юристов, которые немало сделали для замалчивания злодеяний гитлеровцев. Он призывал молодое поколение «постигнуть весь ужас прошлого», «стремиться к познанию правды», выступать против любых проявлений «обмана или самообмана», но предупреждал, что выполнение этой задачи потребует «гражданского мужества перед лицом власть имущих, что нередко труднее, чем храбрость в боях с противником». Лекция была прочитана с большим успехом, ее текст был несколько раз издан отдельной брошюрой, но по требованию «вечно вчерашних» было запрещено распространять выступление Бауэра в учебных заведениях нескольких федеральных земель. Однако генеральный прокурор продолжал выполнять ту благородную задачу, которая являлась целью всей его жизни: «Преодоление нашего прошлого означает суд над нами самими, суд над опасными тенденциями в нашей истории, суд над всем, что было в ней антигуманного. Это одновременно – обращение к подлинно человеческим ценностям в прошлом и настоящем»[275]275
Bauer F. Die Wurzeln der faschistischen und nationalsozialistischen Handelns. Frankfurt a. M., 1965. S. 11, 35, 38, 66.
[Закрыть]. Продолжая эту мысль, Бауэр позднее писал о том, что «преодоление прошлого есть горькое лекарство», что западным немцам необходима «новая педагогика человечности»[276]276
Bauer F. Die Humanitӓt der Rechtsordnung. Ausgewählte Schriften. Frankfurt a. M.,1998. S. 85–86.
[Закрыть]. «Я уверен, – говорил он в одном из последних публичных выступлений, – ничто не ушло в прошлое, все это еще остается настоящим и может стать будущим»[277]277
Bauer F. Rechtliche und politische Aspekte der NS-Verbrecherprozesse. Mainz, 1968. S. 24.
[Закрыть].
Через несколько дней после смерти Бауэра еженедельник Die Zeit назвал его «Дон Кихотом в прокурорской мантии», «бесстрашным борцом за прогресс и просвещение, одиноким среди мрачных коридоров западногерманской юстиции»[278]278
Die Zeit. 12.07.1968.
[Закрыть]. Его имя было надолго забыто. Но в 1992 г. во Франкфурте-на-Майне был основан Институт имени Фрица Бауэра, и его тогдашний молодой директор – историк и публицист Ханно Лёви – рассказывал мне об этом необычном человеке, о том, что делается ныне для осуществления его заветов…
Бауэр, ведавший подготовкой документальных материалов, обвиняющих палачей Освенцима, заявил на международной пресс-конференции в августе 1963 г., накануне первого заседания суда: «Этот процесс должен стать для нас предостережением и уроком. Он должен показать всему миру, что новая Германия, германская демократия способны защитить достоинство каждого человека»[279]279
Werle G., Wandres T. Auschwitz vor Gericht. Völkermord und bundesdeutsche Justiz. München, 1995. S. 43.
[Закрыть]. Значение франкфуртского суда, подчеркивал западногерманский юрист Герберт Егер, состояло «не только в осуществлении правосудия, но и в просвещении широких кругов населения»[280]280
Jäger H. Verbrechen unter totalitären Herrschaft. Studien zur nationalsozialistischen Gewaltkriminalität. Frankfurt a. M., 1982. S. 13.
[Закрыть]. По мнению Норберта Фрая, процесс явился «первым результатом перемен в сфере преодоления политического прошлого»[281]281
Frei N. Der Frankfurter Auschwitz-Prozeß und die deutsche Zeitgeschichtsforschung // Auschwitz: Geschichte, Rezeption und Wirkung. Frankfurt a. M., 1996. S. 126.
[Закрыть]. По словам журналиста Бернда Наумана, через два десятилетия после окончания войны многие немцы неожиданно узнали, что Освенцим «не находится где-то там, в далекой Польше», но его жертвы и его палачи представляют неотъемлемую часть западногерманской действительности. Репортаж заканчивался вопросом: «Почему эти вполне респектабельные граждане участвовали в варварских акциях, а после войны вновь превратились в самых обычных бюргеров?»[282]282
Frankfurter Allgemeine Zeitung. 19.08.1995.
[Закрыть]
Немецкий писатель Петер Вайс, автор антифашистской трилогии «Эстетика Сопротивления», писал о воскрешенном процессом освенцимском аде: «Это место, для которого я был предназначен и которого я избежал. Я был связан с ним лишь тем, что мое имя значилось в списке тех, кто должен был быть переселен туда навсегда… Живой, который сюда пришел, пришел из другого мира, он не знает ничего, кроме цифр, письменных отчетов, свидетельских показаний, они часть его жизни, его бремя, но постичь он способен лишь то, что сам испытал. Только если его самого оторвут от письменного стола и закуют в кандалы, станут топтать и хлестать кнутом, он узнает, каково это. Только если он был вместе с теми, кого сгоняли, избивали, грузили на возы, он знает, каково это»[283]283
Weiss P. Meine Ortschaft // Atlas, zusammengestellt von deutschen Autoren. Berlin, 1979. S. 28–32.
[Закрыть].
После процесса слово «Освенцим» стало, как отмечал Ганс Моммзен, «шифром нацистской политики, взятой в целом»[284]284
Mommsen H. Aufarbeitung und Verdrängung des Dritten Reiches im westdeutschen Geschichtsbewußtsein // Gewerkschaftliche Monatshefte. 1987. H. 3. S. 130.
[Закрыть]. «Но было бы утопией ожидать, – писал влиятельный журналист Эрих Куби, – что западногерманская публика не попытается вытеснить из памяти этот процесс, по примеру того, как она уже сумела позабыть обо всем, что ей неприятно». «Не закрывай глаза, – продолжал Куби, обращаясь к рядовому гражданину ФРГ, – это происходит с тобой, в твоем присутствии, хотя ты и не сыпал порошок „Циклон Б“ сквозь отверстия в потолках газовых камер, но ты допустил это, ты считал нормальным, что часть твоих сограждан была изъята из общества и уничтожена»[285]285
Vorwort // Auschwitz – ein Proze? Geschichte, Fragen, Wirkungen. Köln, 1994. S. 5–7, 9.
[Закрыть].
На скамье подсудимых находились исполнители, а главные палачи («убийцы за письменным столом») оказались вне поля действия юстиции ФРГ. Суд наотрез отказался заслушать эксперта из ГДР – выдающегося историка и экономиста Юргена Кучинского, поскольку в его заключении речь шла о ведущей роли концерна «ИГ Фарбен» в организации концлагеря Освенцим, в извлечении баснословных прибылей, основанных на рабском труде и гибели сотен тысяч заключенных. Архивные документы, представленные Кучинским, были названы «коммунистической подделкой». Понадобились незаурядные усилия Фрица Бауэра, чтобы суд согласился пригласить в качестве свидетелей бывших узников Освенцима – граждан Советского Союза и Польши. Западногерманская Фемида была весьма снисходительной к подсудимым. Обескураженные журналисты подсчитали: за одно убийство полагалось десять минут тюрьмы[286]286
Der Spiegel. 1961. H. 51. S. 38.
[Закрыть].
Все же суд на какое-то время всколыхнул общественность, напомнил об ужасах фашистского режима. Однако к шоковому воздействию процесса в ФРГ достаточно быстро привыкли. Неутешительной была статистика опросов об отношении к суду. Оказалось (к середине 1964 г.), что 40 % опрошенных не хотели слышать о процессе, 39 % полагали, что надо скорее забыть о нацистских преступлениях[287]287
Christ und Welt. 27.03.1964.
[Закрыть]. Вряд ли случайным было и то, что двадцатую годовщину разгрома фашизма бундестаг отметил очередной амнистией гитлеровских преступников, замаскированной под закон об исчислении срока давности уголовных деяний. Позднее закон 1965 г. был осужден Генеральной Ассамблеей ООН.
Суд над палачами Освенцима послужил стимулом к расширению источниковой базы исследований по истории гитлеровского режима. Были введены в оборот материалы, переданные Бауэру Центральным ведомством по расследованию нацистских преступлений. Во Франкфурте были заслушаны многочисленные эксперты, в том числе крупные ученые, представлявшие Институт современной истории: Ганс-Адольф Якобсен, Гельмут Краусник, Мартин Брошат, Ганс Буххайм. Суду были представлены основанные на архивных материалах экспертные заключения о системе нацистских концлагерей, о геноциде по отношению к еврейскому населению Германии и оккупированных стран Европы, об организационной структуре и преступных действиях СС, о плановом уничтожении миллионов советских военнопленных и роли вермахта в этих злодеяниях. Материалы экспертизы были сведены в двухтомное издание «Анатомия государства СС»[288]288
Buchheim H., Broszat M., Jacobsen H.-A. Anatomie des SS-Staates. Bd. 1–2. Frankfurt a. M., 1965.
[Закрыть], ставшее классикой историографии ФРГ и серьезно повлиявшее на ее эволюцию. Но, замечает Ульрих Герберт, в ФРГ не было тогда «публики, которая могла бы переработать информацию, содержащуюся в этих книгах и извлечь из нее не только моральные, но и политические выводы»[289]289
Herbert U., Groeler O. Zweierlei Bewältigung. Vier Beiträge über den Umgang mit der NS-Vergangenheit. Hamburg 1992. S. 16.
[Закрыть].
* * *
В историческом сознании и исторической науке ФРГ доминировал достаточно комфортный для общества, переживавшего период «экономического чуда», тезис о нацистском режиме как воплощении разрыва связей с национальным прошлым. Монополия консервативной историографии представлялась незыблемой. В 1954 г. Герман Хеймпель с тревогой отмечал: в историографии ФРГ «не произошло никаких радикальных перемен, хотя разрыв с политической и историографической традицией после 1945 г. был куда глубже, чем после 1918 г.»[290]290
Heimpel H. Der Mensch in seiner Gegenwart. Sieben historische Essais. Göttingen, 1954. S. 106.
[Закрыть]
Привычно воспроизводилась версия о «вынужденном сползании» вильгельмовской империи в Первую мировую войну. Вопреки широко известным документам была продолжена пропаганда тезиса о невиновности Германии в развязывании войны 1914 г. Проблема ответственности немецкой правящей элиты имперского, веймарского и нацистского периодов находилась вне сферы научного обсуждения, что вполне соответствовало духу холодной войны. Но осенью 1961 г. по апологетическим, казавшимся незыблемыми установкам был нанесен внезапный удар. В респектабельном дюссельдорфском издательстве Droste вышла обширная монография профессора Гамбургского университета Фрица Фишера «Рывок к мировому господству»[291]291
Fischer F. Griff nach der Weltmacht. Die Kriegspolitik des kaiserlichen Deutschland 1914–1918. Düsseldorf, 1961. О Фишере см.: Виноградов К. Б., Евдокимова Н. П. Фриц Фишер и его школа // Новая и новейшая история. 1979. № 3; Виноградов К. Б. Фриц Фишер и его труды // Новая и новейшая история. 1988. № 4.
[Закрыть].
Почему публикация сугубо научного труда о причинах Первой мировой войны оказалась (по оценке еженедельника Die Zeit) подобной «удару грома»[292]292
Die Zeit. 02.03.1973.
[Закрыть]? Почему монография, посвященная «неактуальному сюжету», неожиданно вызвала полемику, которая – впервые в послевоенной Германии – выплеснулась за пределы сугубо замкнутого профессорского сообщества, заставив высказаться не только ученых и публицистов, но и политиков различного толка, и стала «миной, заложенной под осознание уверенности немцев в собственном благополучии»[293]293
Der Spiegel. 1961. H. 49. S. 67.
[Закрыть]? Почему книга, трактующая события полувековой давности, оказала столь значительное влияние прежде всего на исследование проблематики Третьего рейха? Ведь, как писал позднее сам Фишер, проблема взаимосвязи целей агрессивной политики вильгельмовской империи и нацистского режима была «только обозначена в одной фразе предисловия и в одном пассаже в конце книги»[294]294
Fischer F. Zum Problem der Kontinuität in der deutschen Geschichte von Bismarck zu Hitler // Nationalsozialistische Diktatur. Eine Bilanz. Bonn, 1986. S. 770.
[Закрыть].
Фишер, весьма далекий от левых воззрений, посвятивший свои прежние работы истории протестантизма, обратился к проблематике новой и новейшей истории Германии, к «проклятым вопросам» национальной вины и национальной ответственности.
С точки зрения достижений мировой науки, тезис Фишера о вине вильгельмовского рейха за развязывание Первой мировой войны не был принципиально новым. Труд гамбургского профессора не содержал выводов, которые не высказывались бы ранее, например, в работах немецко-американского историка Джорджа Хальгартена, французского ученого Пьера Ренувена или выдающегося советского исследователя Аркадия Ерусалимского. Новыми были многообразные источники из немецких и зарубежных архивов, введенные Фрицем Фишером в научный оборот (в том числе из фондов концернов и банков). Новой стала готовность общественного мнения ФРГ (по крайней мере, определенной его части) воспринять установки Фишера как имевшие самое непосредственное отношение к недавнему прошлому и настоящему немецкой нации.
Безупречно обоснованные архивными материалами выводы ученого о виновности кайзеровской Германии в развязывании мировой войны 1914 г. возбудили продолжающийся и ныне спор о континуитете, т. е. о преемственности господства немецких хозяйственных и политических элит, об их ответственности за установление гитлеровской диктатуры, за Вторую мировую войну. Трудно переоценить этическое значение трудов Фишера в условиях, когда западные немцы вновь ощущали себя невинными жертвами, когда им становилось чуждым ощущение национальной ответственности и национальной вины. В университетских и академических кругах, в массовой прессе Западной Германии развернулась длительная дискуссия о его книге, получившая название «контроверза Фишера».
Вот тогда-то, весной 1962 г., я впервые услышал имя Фрица Фишера. Это было в столице ГДР, в университете имени Гумбольдта, на заседании кафедры, которой заведовал мой тогдашний научный руководитель профессор Вальтер Бартель. Среди историков-марксистов – а других в ГДР и не было – ощущалось определенное смятение: ведь до сих пор западногерманская наука привычно и достаточно удобно представлялась едва ли не сплошным черно-серым полем «реакционной буржуазной историографии». Была избрана «компромиссная» позиция: с одной стороны, утверждалась правота Фишера в его полемике с консервативными учеными, но, с другой стороны, его привычно упрекали в том, что он не использует «результатов исследований сторонников марксистско-ленинского учения» и даже в ряде случаев «оправдывает политику правящих классов»[295]295
Klein F. Die westdeutsche Geschichtsschreibung über die Ziele des deutschen Imperialismus im ersten Weltkrieg // Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. 1962. H. 8. S. 1830, 1832.
[Закрыть].
Фишер подвергся в ФРГ самой настоящей травле, которая, как показывают разыскания одного из его учеников, началась еще до выхода в свет «Рывка к мировому господству»[296]296
Schulte B. F. Die Verfälschung der Riezler Tagebücher. Aufsätze, Dokumente. Frankfurt a. M., 1985. S. 119–120.
[Закрыть]. Стандартными были выдвинутые со стороны маститых профессоров политические обвинения в «национальном предательстве» (Перси Эрнст Шрамм), в подготовке «национальной катастрофы» (Теодор Шидер)[297]297
Ibid. S. 124–125.
[Закрыть]. Герхард Риттер, тогдашний авторитет номер один в исторической науке ФРГ, раньше других понял опасность книги гамбургского профессора. Риттер назвал монографию Фишера «очерняющей немецкое прошлое», предельно «опасной для молодого поколения» и представляющей прямой вызов «всей германской историографии»[298]298
Цит. по: Süddeutsche Zeitung. 05.03.1998.
[Закрыть]. Впоследствии Риттер признал, что для него в ходе дискуссии «решающий момент был упущен, а общий эффект оказался негативным»[299]299
Цит. по: Asendorf M. Was weiter wirkt. Die «Ranke-Gesellschaft – Vereinigung für Geschichte im öffentlichen Leben» // 1999. Zeitschrift für Sozialgeschichte des 20. und 21. Jahrhunderts. 1989. H. 1. S. 60.
[Закрыть]. В условиях кульминационной фазы холодной войны (дискуссия о книге Фишера совпала по времени с кризисом вокруг Берлинской стены и Карибским кризисом) едва ли не основным пунктом обвинений против Фишера было утверждение, что его выводы совпадают с выводами историков ГДР[300]300
О «контроверзе Фишера» см.: Deutsche Kriegsziele 1914–18. Eine Diskussion. Frankfurt a. M., 1964; Hallgarten G. W. F. Das Schicksal des Imperialismus im 20. Jahrhundert. Frankfurt a. M., 1969; Sywottek A. Die Fischer-Kontroverse. Ein Beitrag zum Verhältnis zwischen Historiographie und Politik // Deutschland in der Weltpolitik des 19. und 20. Jahrhunderts. S. 19–47.
[Закрыть].
Дело не ограничилось интенсивной критикой Фишера со стороны коллег по историческому цеху. В гонениях активно участвовал председатель бундестага ФРГ Ойген Герстенмайер[301]301
Christ und Welt. 02.09.1964.
[Закрыть]. Министр обороны Франц Йозеф Штраус в свою очередь прямо потребовал «использовать все средства и возможности» в кампании против Фишера и его последователей, будто бы стремившихся к «разрушению западного сообщества, искажению образа Германии»[302]302
Dalberg T. Franz Josef Strauß. Porträt eines Politikers. Gütersloh, 1968. S. 235.
[Закрыть]. В разгар дискуссии Фишер получил письмо, отправленное из посольства ФРГ в Вашингтоне. Это было приглашение выступить в ведущих американских университетах с лекциями о причинах Первой мировой войны. И сроки, и тематика были поддержаны МИД ФРГ, а поездку заранее профинансировал Институт имени Гёте – государственное учреждение ФРГ, призванное распространять немецкую культуру за рубежом. Узнав о приглашении, Герхард Риттер совместно с двумя другими профессорами обратился в МИД с требованием отказать Фишеру в поездке, заранее запланированной и объявленной. Гамбургский профессор обвинялся в «антипатриотизме», а чтение лекций в американских университетах объявлялось опасным, способным нанести «урон престижу Германии». Тяга к превращению науки в инструмент политики холодной войны была повсеместной. Донос возымел действие, по команде из Бонна посольство и Институт имени Гёте отозвали приглашение. Ситуация приняла скандальный характер и даже обсуждалась в бундестаге. Однако поездка Фишера в США состоялась (средства нашлись у благотворительных организаций), лекции были прочитаны со значительным успехом…
Поначалу Фишер оказался в изоляции, в том числе и в родных стенах Гамбургского университета. Из авторитетных ученых на его стороне выступили только политолог Карл Дитрих Брахер и социолог Ральф Дарендорф, а также ученики Фишера – Иммануэль Гейсс (1931‒2012) и Дирк Штегман. Для Фишера началась новая, непривычная и чрезвычайно сложная жизнь – жизнь человека и ученого, идущего против течения.
Известный публицист Карл-Хайнц Янссен утверждал, что Фишер «никогда не продумывал до конца, какие политические выводы следуют из его научных посылок»[303]303
Die Zeit. 21.03.1969.
[Закрыть]. Факты опровергают подобный вывод. В обстановке, когда поддержка общественности была минимальной, Фишер упорно стоял на своем: германское руководство в 1914 г. «стремилось к большой войне, готовило войну, добилось развязывания войны»[304]304
Die Zeit. 03.09.1965.
[Закрыть]. В интервью, данном газете Die Welt, Фишер прямо связывал события 1914–1918 гг. с событиями 1939–1945 гг.: «Страдания и опыт Второй мировой войны обострили наше историческое зрение». Он задавал неудобные вопросы, обращенные к самой широкой публике: «Готовы ли мы, учитывая временную дистанцию и необходимость продуманного баланса суждений, извлечь уроки из прошлого Германии?»[305]305
Die Welt. 07.07.1962.
[Закрыть] В 1930-е гг. именно неспособность к извлечению уроков из истории и привела, по убеждению Фишера, к новой мировой войне[306]306
Fischer F. Der Erste Weltkrieg und das deutsche Geschichtsbild. Beiträge zur Bewältigung eines historischen Tabus. Düsseldorf, 1977. S. 20.
[Закрыть].
Рецензент журнала Blätter für deutsche und internationale Politik предвидел, что книга Фишера, «написанная sine ira et studio», станет, учитывая трагический опыт 1933–1945 гг., «особым предупреждением для многих немцев»[307]307
Blätter für deutsche und internationale Politik. 1962. H. 3. S. 474.
[Закрыть]. Прогноз полностью оправдался. Под прямым воздействием «контроверзы Фишера» в историографии ФРГ стал активно обсуждаться вопрос о месте нацистской диктатуры в общей линии преемственности германской истории.
На съезде западногерманских историков, проходившем в октябре 1964 г., тезисы Фишера оказались в центре внимания. Интерес общественности был настолько велик, что заседания научного форума впервые демонстрировались по телевидению, а на трибуну для гостей были допущены студенты, единодушно поддерживавшие опального профессора. Один из бывших учеников Фишера вспоминал много лет спустя: «Никто из этой массы студентов, слушавших его лекции в Гамбурге или в других местах, и не думал о Первой мировой войне или июльском кризисе 1914 г. Все понимали, что у кого-то хватило мужества выступить против истеблишмента, поднять проблему континуитета так, как ее разумели студенты. Мы были сторонниками Фишера, потому что он доводил до бешенства этих старых господ, которые продолжали вести семинары о "демонии власти", о германском духе, об историческом величии Бисмарка и т. п. На самом деле существо спора относилось к другой войне. Нас волновал вопрос, который не всякий решался задать. Это был вопрос об Освенциме, о том, как все это произошло»[308]308
Frankfurter Allgemeine Zeitung. 04.02.1999.
[Закрыть].
Дискутировались не только суждения Фишера о причинах Первой мировой войны, но прежде всего его концепция континуитета агрессивного курса германских правящих кругов – от Вильгельма II до Гитлера. Гость съезда, известный немецко-американский ученый, профессор Колумбийского университета Фриц Штерн с едким сарказмом отозвался о попытках Риттера и его единомышленников трактовать нацистскую диктатуру как «производственную аварию» в ходе вполне благополучной германской истории. Развивая тезисы Фишера, Штерн говорил: «Если признать модель германской истории как "серию несчастных случаев на производстве", то невольно приходишь к выводу, что с самим этим производством происходило нечто неладное»[309]309
26. Versammlung deutscher Historiker in Berlin. Stuttgart, 1965. S. 69.
[Закрыть]. Поддержку Фишеру оказали авторитетные профессора Сорбонны Жак Дроз и Пьер Ренувен.
Фриц Фишер – совершенно неожиданно для себя – стал самым известным представителем немецкой исторической науки. Он был избран почетным доктором Оксфордского и ряда других иностранных университетов. Монография «Рывок к мировому господству» в течение считаных лет переиздавалась в ФРГ пять раз, ее переводы вышли в Англии и США, в Италии, Франции, Японии. Фишера теперь именовали (с полным на то основанием) «учителем молодого поколения историков»[310]310
Die Zeit. 21.03.1969.
[Закрыть].
И вот что удивительно: чем старше становился ученый, тем более радикальными делались его воззрения. Единство моральных и научных критериев приобрело для Фишера значимость категорического императива: «Чем больше осознает историк свою зависимость от проблем своего времени, своей нации, своего происхождения, социального положения и образования, своих индивидуальных данных, тем больше он должен стремиться к высшей объективности. Это означает второстепенную позицию собственного "я" по отношению к объекту, который он стремится понять и анализировать, сопоставлять с другими объектами, конструировать научные взаимосвязи»[311]311
Fischer F. Aufgaben und Methoden der Geschichtswissenschaft // Geschichtsschreibung. Epochen. Methoden. Gestalten. Düsseldorf, 1968. S. 18.
[Закрыть].
Эти слова Фишер полностью относил к самому себе, прошедшему, в согласии с протестантским вероучением, через драматический процесс преодоления собственного прошлого и собственных ложных поступков. В ноябре 1933 г. он был (правда, в составе студенческого союза Эрлангенского университета) зачислен в ряды штурмовых отрядов, а в 1939 г. принят в нацистскую партию. Тогда же он получил стипендию официозного «имперского института истории новой Германии». Фишер, в отличие от большинства коллег по академическому цеху, не скрывал своего прошлого[312]312
Asendorf M. Griff nach Fritz Fischer // Blätter für deutsche und international Politik. 2004. H. 8. S. 933–946.
[Закрыть].
В книге «Рывок к мировому господству», как было сказано, содержались лишь беглые замечания о гитлеровском режиме. В последующих публикациях, прежде всего в книгах «Сговор элит» (1979) и «Гитлер не был случайной аварией» (1992), ученый уверенно развивал свою аргументацию: существовал «континуитет экспансионизма вильгельмовского и пангерманского образца»[313]313
Fischer F. Hitler war kein Betriebsunfall. Aufsätze. München, 1992. S. 179.
[Закрыть]; Гитлер «не явился из преисподней», он «не смог бы прийти к власти и развязать войну, если бы он не получил поддержки»[314]314
Fischer F. Zum Problem der Kontinuität in der deutschen Geschichte von Bismarck zu Hitler. S. 770.
[Закрыть].
«Третий рейх и Вторая мировая война, – утверждал Фишер, – были бы невозможны без сговора между "фюрером", выходцем из мелкой буржуазии, способным руководить массами, и традиционными аграрными и индустриальными элитами, доминировавшими также в кругах вермахта и дипломатии». Для большинства историков нацистской Германии «задача анализа этих взаимосвязей оказалась неразрешимой»[315]315
Fischer F. Bündnis der Eliten. Zur Kontinuität der Machtstrukturen in Deutschland 1871–1945. Düsseldorf, 1979. S. 93, 95.
[Закрыть].
Фишер указывал на настоятельную необходимость «высвободить Гитлера из его изоляции» и «включить его в общий ход развития германского общества». Никому не дано, резюмировал ученый, «исключить из истории Третий рейх и все то, к чему он привел». Благодаря Фишеру в ФРГ была поколеблена монополия консервативной историографии. Он прекрасно понимал, что дискуссия, связанная с его трудами, изменила «традиционную для Германии трактовку прошлого»[316]316
Fischer F. Hitler war kein Betriebsunfall. S. 18, 180.
[Закрыть]. Его концепция континуитета германских элит открыла дорогу для критических исследовательских школ и направлений. За долгие годы работы в Гамбургском университете историк воспитал много талантливых последователей. Понятие «школа Фишера» стало знаком самого высокого уровня исторической мысли – германской и международной.
Воздействие идей Фишера вышло далеко за пределы «школы». Имя Фишера и его публикации стали, по словам одного из его учеников, «центром притяжения для многих критически мыслящих молодых историков»[317]317
Geiss I. Studien über Geschichte und Geschichtswissenschaft. Frankfurt a. M., 1972. S. 191–192.
[Закрыть]. Примером может служить сотрудничество мастера с Вольфрамом Ветте – историком иного, послевоенного поколения. Заслугу своего молодого коллеги Фишер видел в том, что тот глубоко исследует «внутренние предпосылки военной политики и двух мировых войн, которые вела Германия в ХХ веке», обращая особое внимание на пагубную роль националистической идеологии, искажающую «историческую действительность, в особенности после проигранных войн». Для Фрица Фишера будущее историографии ФРГ воплощает «критическая историческая школа», выступившая «с открытым забралом» в 1980-е гг.[318]318
Fischer F. Vorwort // Wette W. Militarismus und Pazifismus. Auseinandersetzungen mit den deutschen Kriegen. Bremen, 1991. S. IX–X.
[Закрыть]
Сочинения Фишера дали импульс многоплановому процессу восприятия и осмысления правды о фашизме и войне. Как отмечала Frankfurter Rundschau, «его образ мыслей, факты, лежащие в основе его выводов, в немалой степени стали достоянием той части народа, которая интересуется историей»[319]319
Frankfurter Rundschau. 30.11.1967.
[Закрыть].
Хотя Фишер всячески отрицал это, его труды оказали свое воздействие на настрой студентов-бунтарей 1968 г., стали одной из предпосылок «новой восточной политики». Без его прямого и косвенного воздействия невозможно представить проходившие в ФРГ дискуссии о «преодолении прошлого». «Чрезвычайно важно, – заметил он, – что время от времени возникают такие дебаты: подвергаются проверке мнимо достоверные утверждения, пробивают себе дорогу новые, соответствующие истине аргументы»[320]320
Die Zeit. 02.03.1998.
[Закрыть].
Его труды признаны классическими. Аркадий Ерусалимский отмечал, что установки гамбургского исследователя, воплощавшие дух «исторического реализма», «понимание необходимости пересмотра традиционных и апологетических концепций», стали «проявлением научной смелости и интеллектуального новаторства»[321]321
Ерусалимский А. С. Германский империализм: история и современность (исследования, публицистика). М., 1964. C. 621–622.
[Закрыть]. По мнению Ганса-Ульриха Велера, книги Фрица Фишера обрели «взрывчатую силу» и «активно содействовали катарсису, очищению общественного сознания в стране, где совершались нацистские преступления»[322]322
Wehler H. U. Geschichtswissenschaft heute // Stichworte zur «Geistigen Situation der Zeit». Bd. 2. Frankfurt a. M., 1979. S. 728.
[Закрыть]. Справедливо утверждение Джорджа Хальгартена: «В течение следующих ста лет большая часть ныне живущих историков будет забыта. Но имя Фрица Фишера не будет предано забвению»[323]323
Hallgarten G. F. W. Op. cit. S. 131.
[Закрыть].
Мог ли я, приехав в декабре 1995 г. в Гамбург, отказаться от встречи с классиком современной науки? Знакомые историки отговаривали меня: Фишеру 87 лет, он давно уже на пенсии, беспокоить его не следует… Но пересилило желание увидеть и услышать человека, который, по моему глубокому убеждению, являлся самым светлым умом современной немецкой исторической науки.
В Гамбурге, на главной городской площади Ратхаузмаркт не так давно был поставлен памятник опальному Генриху Гейне – один из очень немногих в Германии. Памятник Гейне, всем сердцем любившему родной и чужой ему Гамбург, памятник мятежному поэту, который обладал великим талантом и мужеством идти против течения. Не таков ли и профессор Фишер? Отсюда, от памятника поэту, я начинаю путь в Бланкенезе – живописный пригород Гамбурга на берегу Эльбы.
Совпадет ли сложившийся у меня образ живого классика с образом реального человека? Фишер совершенно не похож на старика, у него внимательные светлые глаза, четкая речь и поразительно ясная память. Вот что больше всего меня поразило во время беседы, в ходе которой речь шла о вещах предельно серьезных: о горьких раздумьях ученого, вызванных трагическим опытом Германии и Европы в ХХ в.: насколько велик контраст между добродушием, мягкостью манер Фишера и его твердостью там, где речь идет об исторической правде. Для него, человека совестливого и мужественного, до сих пор осталось загадкой, почему его научные (и политические) противники, в том числе и коллеги по университету, прибегали в начале 1960-х гг. к недостойным приемам. Фрау Фишер вторгается в нашу беседу: «А знаете ли Вы о том, что нам тогда постоянно угрожали, что мы вынуждены были в течение двух лет жить без домашнего телефона, что детям пришлось сменить школу?»
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!
