Текст книги "Полярник"
![](/books_files/covers/thumbs_240/polyarnik-88966.jpg)
Автор книги: Александр Бруссуев
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
– Выяснил, – ответил я и ушел.
Через два часа на судно поступили детали полета («флай дитэйлз», как у нас говорят). Улетали домой электромеханик Олег и, почему-то, капитан – поляк. Про меня упоминаний не было. Бежать снова звонить – поздно – наваливался уикенд, а в понедельник мы должны были со всем прилежанием отправиться обратно на Японию. Мы с Олегом посокрушались немного, оба махнули в сердцах руками и пошли горевать в свои каюты: я – с лэптопом, Олег – с литром китайского пойла, под странным названием «бренди».
Чтобы как-то успокоить себя, стал проводить параллели со своими предками – ведь дед мой по материнской линии тоже много времени провел вне семьи. Но тогда были войны, а теперь – последствия разудалого расслоения: Москва и москвичи в оппозит остальным людям из малюсеньких городишек. Наша средняя зарплата не позволяет нам прилично питаться в своих тьмутараканях, вот и приходится искать таньгу в далеких краях.
* * *
Ну, а дед мой Василий был ровесником века. В ранней молодости мечтал купить лошадь, чтоб иметь свой заработок, но гражданская война мечту эту отодвинула на второй план, засосав неграмотного карельского паренька в самый свой водоворот и вынесши на берег, оказавшийся далеким от родной Олонецкой губернии Гуляйполем. Со стороны красных, естественно. Бегал он по хуторам и ловил со своими сослуживцами батьку Махно. В шинели с винтовкой, ни хрена не понимая, что командовал лихой красный командир на удалом коне. Не мудрено – ведь русский язык для деда был иностранным, а на родном карельском никто общаться не желал по причине незнания.
Бегал он, бегал так с прочими красными бойцами, пулял изредка для поддержания боевого духа по кустам, пока не прибежал на какую-то рыночную площадь, где их всех построили в одну линейку, отобрали оружие и приказали стоять смирно. Спустя некоторое время перед ними выдвинулась на стройном коне ослепительно красивая женщина в армейском френче, вся перетянутая ремнями портупеи. Выглядела она, надо признаться, очень сексуально. Все смотрели на нее, раскрыв рты. После краткого вступительного слова эффектная дама вытащила шашку и неспешно двинулась вдоль строя. Указав острием шашки на кого-то, она чуть подалась назад. Несчастного командира в испачканной и порванной форме выволокли вперед. Он хотел сказать что-то гневное, обличительное, но не успел: просвистел клинок, и голова покатилась в лужу. Туловище замерло на мгновение и упало назад, плечами к строю. Народ заволновался, дама же легко поигрывала шашечкой. Раздались выстрелы в воздух, а потом и в людей с самими слабыми нервами, которые попытались разбежаться.
Дед вслушивался в незнакомые слова, летящие над строем, и выделил из них: «банда Маруськи». Да, была, оказывается в те далекие годы сподвижница у Нестора Махно Мария. (Позднее, когда Марусю Никифорову с подельниками изловили, даже известный в узких кругах белогвардейский генерал-контрразведчик Слащев приходил на нее посмотреть, как на чудо. А потом повесили.) Красивая, лютая, упражнениями с клинками так себе руку поставила, что с одного удара голова несчастного слетала с плеч. А такое не каждому дюжему мужику удавалось.
Кто-то из комиссаров лелеял тайную надежду избежать экзекуции, кутаясь в ранее подобранную или сорванную с красноармейца шинелку. Но ведь находились доброхоты, указывая на эту мимикрию. Мария же вглядывалась в глаза, что-то решая в уме, проходя дальше, или же наоборот, задерживаясь. Деду моему не понравилось смотреть в эти, отдающие помешательством, очи. Все равно, что заглянуть в глаза змее. Со строя его не вывели.
Зато выводили, порой, совсем непричастных к идейному или дисциплинарному руководству людей. Один кричал, что он бывший студент, но без толку. «Многие люди теряют голову от нашей Маруси!» – перешептывались бандиты, но так, чтобы не слышно было командирше.
Наконец, Марии, видимо, прискучило. Она пришпорила коня и ускакала без слов прощания вон. Строй вздохнул с облегчением. Но тут же стали бесноваться простые махновцы. Без снисхождения работая плетками и кулаками, они заставили всех разуться и босиком погнали в ближайший сарай. А погода в то время стояла совсем не летняя. Ноябрь подходил к концу, лужи легко затягивались ледком, в воздухе пахло снегом.
В продуваемом безжалостными сквозняками сарае кроме сена не было ничего. Да и сена то было совсем немного. По примеру мудрых однополчан дед оторвал рукава у своей шинели и запихнул в них ноги, как мог, прихватив надорванными из тех же рукавов полосками ткани. Сутки они просидели в ожидании худших событий – поговаривали, что сам батька Махно в живых никого из красноармейцев в последнее время не оставляет. Но банда Маруськи, казалось, забыла про их существование: на оправку не выводила, еды и воды не давала. Дребезжали конской сбруей, клацали оружием, ругались и смеялись, но к сараю не приближались. Наконец, по истечению второго дня взаперти, входная дверь отворилась и внутрь влетела коровья голова с воткнутым в шею маленьким ножом. Судя по тому, что кровь еще не окончательно свернулась, эта голова еще несколько часов назад вместе с остальным туловищем вела смиренную коровью жизнь. Дед не сразу понял, что этим жестом хотели показать бандиты, пока наиболее озлобленные от голода товарищи не принялись драться из-за отрезанных ножом ушей и языка. Ни о какой дележке речи не было, каждый по очереди пытался сковырнуть из коровьей башки что-то съедобное. Когда на соломе остался лежать истерзанный череп с рогами, народ разошелся по своим углам, старательно обсасывая свои добычи. Дед в этой возне участия не принимал, как и некоторые другие люди. Он старательно осматривал землю под ногами (полы там были земляными), ворошил солому, пока не нашел, что искал. Он схватил старую и ржавую подкову, втоптанную в грязь у стенки, и принялся крушить ею коровий череп.
Дед мой был высокого роста, под сто девяносто сантиметров, силой был тоже не обижен, вот только от голода несколько утомился. Но когда он, раз за разом, вгоняя подкову в кость, добрался – таки до мозга, на него бросились разом несколько человек, те, кто грызли уши и нос. Однако не так просто отобрать еду у молодого долговязого карельского парня. К тому же, если в руке у него подкова. Тут даже маленький ножик не поможет. Оставив ухарей наедине с синяками и пережеванными коровьими ушами, дед пригласил к себе жестом тех, кто не участвовал в первой сваре из-за еды. Вместе они и разделили более сытную трапезу.
А утром банда Маруськи внезапно сорвалась с места и ушла. Пленные для порядка прождали пару часов, потом вынесли хлипкую дверь сарая и вышли наружу. Действительно, на хуторе было тихо, но радости это не прибавляло: бандиты в любой момент могли также неожиданно нагрянуть вновь. Как-то само собой получилось, что, разбившись на небольшие группы, красноармейцы пошли своими дорогами: кто обратно в Красную армию, кто домой, а кто – неведомо куда, лишь бы подальше отсюда.
Было уже очень холодно, искать же обувь на хуторе никто не решился. Поэтому, спустя сутки добравшись до передовых частей РККА, дед уже изрядно поморозил пальцы ног в обрывках рукавов. Сначала их маленькую группу долго выспрашивал какой-то комиссар, но еще были не те времена, когда после плена либо расстреливали, либо надолго лишали возможности переписки. Короче, подлечив свои ноги, дед получил направление обратно в родную Олонецкую губернию. Гражданская война захлебнулась кровью и шла постепенно к своему концу.
Мой дед Василий вернулся в родные места, где и стал жить-поживать, будучи неграмотным, работая бригадиром на лесосплаве. Разок, в тридцать пятом, забирали его в НКВД, но за его кресты под протоколами, изгнали домой, жестоко перед этим избив. «Это не государство меня било, – потом говорил дед, вспоминая те далекие дни, – это нелюди в погонах выплескивали свою злобу на нормальных людей, завидуя и беснуясь от этого!» Спустя семьдесят два года точно такие же слова повторил и я, успокаивая свою жену, вернувшись домой после знакомства с казенным домом.
И жить бы дальше в трудах и заботах, растить детей, да случилась война. Финская кампания обошлась без участия деда, но вот Отечественная – уже никак.
Сорок первый год был первым и последним годом, когда дед сжимал в руках приклад оружия, винтовки Мосина 1898 года выпуска.
Залегли они на рубеже обороны против наступающих финских войск, получив приказ не открывать огонь. Финны шли спокойно, не пригибаясь, чем заставляли очень нервничать наших бойцов. Приказа стрелять все не поступало, молодежь начала постепенно отползать назад. Это уже не война получалась, а учения какие-то. Очень захотелось выстрелить по «неприятелю», вот дед и пальнул разок. За что неминуемо получил по уху рукоятью пистолета от прибежавшего командира (или вездесущего комиссара). Тот с дикими глазами кричал что-то о нарушении приказа, нешуточно намереваясь выстрелить в паникера. Но тут невдалеке еще у одного бойца не выдержали нервы, поэтому, бросив моего деда, сжимающего окровавленное ухо одной рукой, комиссар (или командир) заспешил к этому нарушителю и со спокойной совестью пристрелил его. Может быть, он намеревался вернуться, дабы наказать и моего деда, но тут в окопах случились финны, которые преспокойно начали разоружать наших, пребывающих в состоянии шока, солдат.
Короче, приключился плен. Предательство высшего командного состава повлекло за собой лагерь для военнопленных аж до сорок четвертого года. Сиделось в лагере тяжело, голодно. Потом начали выводить на работы, раздавая бесплатную рабочую силу местным фермерам для помощи в самых трудных местах. В первую очередь выводили на работы карелов, потому как языкового барьера с финнами практически не существовало.
Хозяева попадались всякие, сволочные и не очень. Но они сами не имели права наказывать военнопленного, не то что, поднимать на него руку. Все это делала администрация лагеря после разборок. Бывало, что и вешали людей, особенно за воровство.
Дед мой был ценным тружеником, потому как обладал огромной силой и имел трудовые навыки. Поэтому все три года без роздыха подымал народное хозяйство Финляндии. Если в первый год вынужден был браться за все, что давали, то позднее уже привлекался к тем трудам, где лучше всего себя зарекомендовал. Появились и хозяева, которые старались нанять его к себе. Было их два человека.
Один – жадный, другой – очень жадный. Позднее они даже оставляли деда ночевать в своих усадьбах, приводя его обратно в лагерь лишь на развод в понедельник. Так и повелось – неделю дед пахал на одного хозяина, неделю на другого. Без выходных и праздников.
По соседству с очень жадным жила простая финская семья, которая терпела нужду. Мать и два маленьких ребенка, постарше – девочка, помладше – мальчик. Отец их, наверно, воевал где-нибудь на карельском фронте. Жили они впроголодь. Моему деду было их очень жаль, ведь где-то в Карелии, в деревне Тулокса, на оккупированной территории жила и его семья, его маленькие дети. Вот он и старался подкармливать соседских ребятишек, чем мог. А возможности его были невелики, потому как хозяин кормил худо, лишь бы работник с ног не валился.
Доводилось ему каждое утро проверять сетки в озере, в котором не разрешалось никому рыбачить, кроме хозяина. Улов был всегда. Возвращаясь с озера, дед ронял рыбину – две перед ребятишками, «терял». Те, как котята, восторженно хватали рыбу за хвосты и бежали со всех ног домой радовать маму.
Однажды, хозяйское око углядело подобную растрату, а, может, сказал кто. Финн буйствовал, как примат в клетке. Орал и ругался, грозился и махал кулаками, все никак не мог успокоиться. Дед стоял, смиренно склонив голову, и посматривал временами за спину своего начальника. Там вдалеке испуганно округляли глаза двое маленьких ребятишек.
Хозяин не унимался, схватил подвернувшиеся под руки вилы и полоснул ими деду по плечу. Распорол пиджак, задел щеку, показалась кровь. Дед не отпрянул, просто снял с руки повязку, которую обязан был носить постоянно, как военнопленный, и бросил ее под ноги своему обидчику. Потом круто развернулся, спустился к лодке и взял весло. Подошел с этим веслом к хозяину, онемевшему от испуга и не пытавшемуся убежать. Потряс веслом у него перед носом, размахнулся и со всей силы приложился об землю, только щепки во все стороны полетели. Потом поднял нарукавную повязку и, не оборачиваясь, пошел в лагерь.
Комендант не пытался лютовать, когда дед предстал перед ним. Дед тогда сказал: «Хочешь – убей, но к этому больше я работать не пойду!» В подробности не вникали, но до самого обмена пленными в сорок четвертом, дед трудился у «нормального» финна. Отпуска и выходных ему, конечно, никто не давал, но кормили вполне прилично, разрешили даже бабушке с одной из дочек навестить его. Это случилось на Рождество последнего года в плену. Тогда дед сказал то, что потом передавали его дети своим детям:
«Может быть, когда-нибудь здесь будет жить хорошо, но у меня есть моя Родина, место, где я жил и буду жить. Вера в то, что я вернусь домой, позволяла мне выжить и в Гражданскую войну, и сейчас, как бы тяжело не приходилось. Поэтому я никогда не предам свою землю, чем бы меня не соблазняли».
Через пару месяцев их вывезли из Финляндии в Советский Союз. Многие, уезжая, плакали, некоторые просились остаться.
После нескольких недель допросов и средней тяжести зуботычин всех развезли по лагерям, уже нашим, советским. Не дав даже обняться с родными.
Дед попал на шахту в Воркуте, где трудился до седьмого пота, искупая вину за плен. Но судьба иной раз выдает не только неприятности. Мастер на шахте, бывший уже на вольном поселении, добился для деда трехдневного отпуска.
– К чему он мне, если жена все равно ко мне приехать сюда не сможет? – сокрушался дед.
– А ты сам, глупая твоя голова, домой езжай! – настаивал мастер.
– Так я не успею до дому за это время добраться, не то чтобы вернуться сюда! – не понимал дед.
– Эх ты, голова садовая, а ты не возвращайся сюда! Что ты здесь забыл-то? За три дня всяко успеешь до Вологды доехать, еще и раньше. А там и до твоей Карелии рукой подать! – продолжал мастер.
– А что потом?
– А потом будешь жить долго и счастливо. Только годик придется из дому не высовываться. А там, глядишь – и изменится что. Не век же этому беззаконию твориться!
Махнул рукой на последствия дед и нагрянул домой, добравшись-таки до самой Тулоксы за трое суток. Сначала остерегался очень, все ждал, что заберут его. Но времена менялись. Нужны были рабочие руки не только в лагерях. Председатель сельсовета плюнул на давно истекший срок отпуска и принял деда на работу. А потом и вовсе амнистия случилась.
Вот так мой дед пронес с собой через все тяготы чужбины веру в свой дом, свою родину. Неужели мне не выдержать еще неделю, думал я. Выдержу! Это же не долгие годы! Лишь бы дома все были здоровы!
* * *
Так я успокоил себя, настроившись еще на одну ходку в Японию и обратно. Я тогда не знал, что мое время на судне затянется даже не на неделю или две, а почти на месяц.
Пока Китай лежал у сходней парохода, а серьезный судовой народ занимался сдачей дел, трудно было найти занятие для души. Последнее волевое настроение браться за дело испарилось вместе с прожитым днем окончания контракта, к тому же стремление ничего не делать окрепло после веселой перебранки со старшим механиком. Надо было себя развлечь.
Поэтому я поехал на проходную порта, за которой соревновались в убожестве лавочки и мелкие магазинчики, выстроившись в ряд припортовой улицы. Что-то покупать не хотелось, в Сити ехать тоже: все эти небоскребы, вычурно представленные по «Миссия невыполнима – 3», не вызывали моего доверия в своей устойчивости – ведь на постройке трудились китайские лукавые руки. Оставалось одно – пойти постричься. Для этой цели положил себе в карман две американских бумажки: один доллар и пять – мельче денег не было. За полгода, проведенных на этой линии, цены были известны: такси в оба конца – два бакса, алкоголь – три с полтиной, стрижка – ровно три. Ну, а так как ехать я никуда не собирался, алкоголь не привлекал, то скромного содержимого моего кармана вполне хватало, чтобы упорядочить мои волосы и хлопнуть настоящего пивка, а не какого-нибудь местного «Цинь – Дао».
За проходной сразу навалилась целая орда таксистов, каждый норовил заманить в свой автомобиль, что характерно, не в китайский. Самой популярной маркой был милый моей памяти Вольсфаген Пассат выпуска 1985 года. Целых семь лет подобная машина исправно боролась с дырами в асфальте, полными грязной воды ямами, грязью и угрожающих размеров булыжниками – то есть всем тем, что у нас ассоциируется с понятием «дорога» (в смысле «проезжая часть») под моим чутким руководством. Но ради ностальгии залезать в салон к алчным таксистам – на такие подвиги я не способен.
– Пу мембай, – сказал я таксистской общественности, а потом добавил, – будун!
Те слегка озадачились, чем я не преминул воспользоваться и перешел дорогу. Сказал я на разных китайских диалектах что-то, типа «не понимаю». Китайцы, негодяи, имеют столько разновидностей своего языка, что сами порой путаются: сегодня человек не понимает слово, которое я только что узнал у его коллеги, завтра тот же самый индивидуум бравирует этим же сочетанием букв. Просто они, пройдохи, не могут воспринимать обращение к себе, всегда они должны сами обращаться.
Но вид одинокого белого человека, бредущего вдоль дороги – это вызов. Ко мне выстраивается очередь из машин, едущих со скоростью пешехода. Держась одной рукой за руль, они умудряются через пассажирское кресло открывать дверь другой, причем очень расчетливо, чтобы не цепануть ненароком придорожных кустов, третьей же в это время призывно махать, одновременно изображая на лице целую гамму чувств: только забравшись к нему, я смогу найти именно то, что мне нужно. Причем, что характерно, девять из десяти таксистов знают из английского лишь слово «окей». Наверно, в их понимании, это слово – самое нужное и понятное, зная которое, всегда запросто можно объясниться.
Я вежливо посылаю каждого подъезжающего ко мне по-русски в даль, ограниченную мужским естеством. Получается почти по-китайски, водители удручаются и нехотя отъезжают. Некоторые, особо настырные, принимают попытку во второй раз, но на них я уже никак не реагирую.
Наконец, от меня отстают все, кучкуются у проходной и бросают на меня злобные взгляды. Хоть бы кто-нибудь из них бросился на меня с кулаками! Вот бы я отвел душу! Но я отгоняю эту мысль, ведь в чужой стране, тем более в коммунистическом Китае, последствия неизвестны.
Я дошел до знакомого магазинчика, где уже пару месяцев покупал себе пиво, фильмы, фрукты. Эта лавка ничем не отличалась от других по разнообразию ассортимента, цены тоже были одинаковыми, просто здесь работала продавщица, способная понять и говорить на английском языке. Меня она считала, почему-то, немцем, хоть я и раньше неоднократно говорил, что я из России. Вот и сейчас она, увидев мое приближение, замахала призывно рукой и, улыбаясь во весь рот, заблажила «вэлкам» со скоростью шестьдесят «вэлкамов» в минуту. После десятого повторения мне удалось вставить свое вежливое «здрасте». Улыбающаяся продавщица очень напоминала собой раскормленного сощурившегося кролика на задних лапах.
– Чего желаете? – поинтересовалась она, – как обычно?
Я, честно говоря, не особо догадывался, что я брал обычно, но предполагал, что если бы кивнул в знак согласия, то непременно бы получил продуктово – вещевой пакет долларов этак под триста.
– Мне бы постричься вначале, – предложил я.
– Хорошо, – согласилась продавщица. – Здесь рядом несколько парикмахерских, я тебя провожу.
– Спасибо. Я очень рассчитываю на Вашу помощь, особенно как знатока английского языка.
Кролик заулыбался пуще прежнего, польщенный донельзя.
Мы пошли вдоль улицы по направлению к вывеске, изображающей голову девушки из японских мультфильмов. Пышная прическа наводила на мысль, что здесь действительно что-то делают с волосами. Характерное для мультипликаторов страны восходящего солнца отсутствие носа пока ни с чем не ассоциировалось.
Сквозь застекленную дверь под вывеской я увидел несколько пар довольно грязных пяток, торчащих из-под одеяла. Вряд ли они принадлежали одному человеку, почивающему на полу.
Моя провожатая сунула голову в незапертую дверь и что-то требовательно зацыкала. Четыре пятки убрались под одеяло, и высунулась одна очень лохматая женская голова.
«Мутант», – подумалось мне. – «Чем же она стрижет?»
Голова вяло мяукнула в ответ и, обессиленная, вновь потеряла сознание.
– Они говорят, что еще очень рано для работы, чтоб ты пришел после обеда, а еще лучше вечером, – прокомментировала мне продавщица.
– Не, после обеда мы уже уедем отсюда. А чего это им десять часов – рано?
– Ну, они еще массаж делают, – уклончиво ответила она.
Я догадался об истинной профессии этих парикмахерш и понял, что на вывеске упор делался как раз на отсутствие носа, а не на пышности прически.
– Нет, мне нужна парикмахерская, где бы мне только волосы постригли. Без всяких массажей! – объяснил я, и моя провожатая, понятливо кивнув, предложила мне пройти в какую-то подворотню, отводящую от центральной улицы куда-то вглубь.
Я и не предполагал, что через десять метров от пустынного проспекта кипела настоящая китайская жизнь. Целые полчища близнецов китайского пошиба маршировали в обоих направлениях. То ли работа у них была такая: бродить туда – сюда, то ли я просто не мог найти отличия в сменяющих друг друга людях.
Буквально через двадцать метров находилась искомая мне парикмахерская. За большим стеклянным окном высокая китаянка с волосами всевозможных раскрасок ловко помахивала ножницами над круглой головой насупленного соплеменника.
– Только она не говорит по-английски, я сейчас с ней договорюсь и вернусь в свой магазин. Хорошо? – спросила меня продавщица.
– Ладно, – пожал плечами я, – только узнай у нее, пожалуйста, сможет ли она дать мне сдачу с пяти долларов – стрижка должна стоить не более трех, как обычно.
Моя провожатая юркнула к расписной девице, побеседовала что-то, указывая на меня через окно. Та откровенно и как-то оценивающе посмотрела на меня, задумчиво помахивая ножницами, потом кивнула головой. Ее клиент все также угрюмо пялился перед собой. Может это вообще манекен?
Моя переводчица предстала передо мной, объяснив, что сейчас мастер дострижет того мурлока в кресле, потом я. Сдачу с пяти долларов она даст. И ушла в свой магазин, в котором уже, наверно, томились человека три филиппинца, ожидающих свои диски караоке.
Глазеть по сторонам мне не хотелось – все глазели на меня. Стоял, возвышаясь над людской рекой, как тополь на Плющихе. Захотелось вмазать сто грамм ледяной водки, закусив селедочкой под клюквой, но быстро отогнал от себя такие мысли и мечты. Мне пока по рангу не положен такой деликатес.
Наконец, вышел круглоголовый, ожесточенно почесался на пороге и пошел по своим неведомым делам, солидно и важно неся сквозь толпу свои сто тридцать сантиметров роста.
А парикмахерша уже каркающим голосом завлекала меня внутрь. Я ступил в дверь и слегка пошатнулся: таким зрелищем у нас не балуют ни одного фаната стрижки. Под специфическим постригательным креслом лежали горы черных волос. Китаянка деловито затолкала эти волосяные кущи шваброй под зеркало и жестом предлагала мне присаживаться. Интересно, неужели все эти волосы были добыты с этого карлика? Или здесь за ночь прошли уставную обработку все призывники в народную армию Китая?
Садиться в кресло как-то не хотелось. Но убегать уже было не совсем удобно. Я внимательно присмотрелся к богатой питательной среде для париков мерзких китайских кукол, тщась углядеть внутри шевеление. Вот тогда бы я ушел с чистой совестью. Но волосы были неподвижны. Я изобразил двумя перекрещенными с растопыренными пальцами ладони и ткнул ими в направлении волосяных залежей и бровями изобразил вопрос китаянке. Та, догадавшись, визгливо и гадко рассмеялась, отрицательно помотав головой. Типа, у нее здесь все цивильно, культурно и стерильно.
Делать было нечего, я вздохнул и сел в кресло. Мне сразу же обмотали шею какой-то влажноватой тряпицей, а я тупо уставился на то, что отливало цветом вороньего крыла под зеркалом. Наверно, теперь и у меня был вид, как у давешнего моего предшественника.
Китаянка, меж тем ловко и уверенно пожужжала у меня в голове машинкой, потом энергично поцокала в опасной близости с ушами остро заточенными ножницами. Мои белесые «кудри» экзотично ложились поверх одноцветной массы, отделенной от голов китайцев. Всяких повидал «чайников», вот только светловолосых пока не пришлось. Теперь в эту парикмахерскую народ будет бегать лишь затем, чтобы посмотреть на экзотику белых локонов посреди сплошных брюнетистых прядей.
Наконец, осмелился бросить взгляд в зеркало: вроде ничего не торчит, уши на месте, неровности и «лесенки» визуально отсутствуют. Теперь расплатиться – и бежать на пароход отмываться.
Я бодро поднялся, постарался по-собачьи отряхнуться, сунул руку в карман штанов, не глядя, вытащил заветную бумажку с пятидолларовым президентом и отдал в руки парикмахерше.
Посмотрел еще на свое отражение в зеркале, подмигнул ему зачем-то и вновь повернулся к китаянке. Давать мне оговоренную сдачу она что-то явно не торопилась.
– Сдачу мне верни, – по-английски заговорил я, хотя мог бы, в принципе, и по-русски: эта дама относилась к той породе китайцев, которые считали, что все должны знать их язык, потому что они – самая многочисленная нация на Земле.
Парикмахерша замечательно и раздраженно зацыкала мне в ответ. Судя по ее интонации, рассчитывать на возвращение моих финансов не приходилось. Вообще-то двух долларов было не жалко. Но бесцеремонность, с которой меня заставляли расстаться с этой суммой, раздражала. Ведь за эти деньги я мог бы и в сам Шанхай съездить и обратно.
– Девушка, вы тут не хулюганьте! – улыбнулся я, переходя на русский, и протянул руку в красноречивом жесте.
В ответ девица указала мне в сторону двери и ногой изобразила пинок: «Проваливай!»
Все понятно, она презирает иностранцев, полагая, что в своей стране с ними можно не считаться вообще. А если, к тому же, она заподозрила мою гражданскую принадлежность к России, то ее позиция только бы укрепилась: не самый большой секрет, что помогать своим гражданам за границей наши посольства начинают крайне неохотно, да и то лишь в том случае, если это как-то политически выгодно. Однако, при таком раскладе, граждане сами начинают помогать себе. На свой страх и риск, так сказать.
Я миролюбиво попытался при помощи языка жестов на пальцах объяснить парикмахерше, что если от пяти отнять три, то пренепременно должно выйти два. Может быть, иногда три, но я все же с отличием закончил курс высшей математики в институте.
Разукрашенная девица упрямилась и позвала подмогу. Пришел какой-то китаец, похмыкал и указал мне пальцем на дверь. Я вернул ему жест обратно. Он опять хмыкнул и сел на корточки.
– Зови полицию, наглая и бесцеремонная личность, – посоветовал я ему.
Он в ответ мерзко захихикал вместе со своей подельницей.
Хорошо, мы так просто не сдаемся. Я всерьез разозлился, но виду не подал. Сначала придумал, раз уж денег моих мне не видать, то я разобью зеркало. Вон оно, какое здоровое, и ничего путного, кроме китайских рож отражать не может. Идея показалась мне вполне здравой, пока местный народ бы кручинился, я в два полета томагавка бодрым шагом оказался бы уже в порту. К тому же набежали еще какие-то женщины в неопрятных одеждах и стали меня теснить к выходу. Но я пока стоял, как скала, и оглядывался в поисках подходящего орудия для того, чтобы кокнуть зеркальце. Парикмахерский стул отпадал – он был очень неудобен и тяжел: того и гляди, зашиб бы им мимоходом пару – тройку узкоглазых зевак, пока размахивался. Расчески и ножницы тоже отпадали – долго бы пришлось ими пуляться, пока добился бы своего. Тут мой взгляд коснулся электрической машинки для стрижки волос. Вот оно – решение вопроса.
Я спокойно взял ее из-под зеркала, смотал шнур и вовсю уже примеривался, как бы поудачнее ею запустить, но тут меня осенило.
Ну, разобью я трюмо, а мне что с того? Постыдно бежать с поля вероятного неравного боя? Денег-то своих я не верну! В тот момент я уже о величине суммы моего убытка как-то не задумывался. Лучше будет, если я возьму с собой это орудие ремесла парикмахера и ретируюсь восвояси. Все останутся довольны, особенно жадная парикмахерша. Ведь она останется со своим ненаглядным зеркалом, отражающим унылые китайские морды.
Идеей я остался доволен, поэтому, отпихнув разнополых китайцев, крутящих своими головами во все стороны, я вышел в людскую толпу, держа курс на шоссе. Идти оказалось несколько неудобно. Может быть, кто-то легко и комфортно чувствует себя в пешей прогулке, когда у него на руке висит и оглашает окрестности дикими визгами разукрашенная китаянка. Я же себя ощущал довольно неловко.
Когда я уже мог на расстоянии в пять метров увидеть ожидаемый поворот к выходу из этого Гарлема, передо мной возник недружелюбный субъект с повязкой на голове и палками в руках. Наверно он насмотрелся лихих гонгконговских фильмов. Его лицо светилось угрюмой решимостью, правда, в глаза мне не смотрел.
Его палок я не испугался. Пусть бы попробовал ими помахать со всей изящностью – перебил бы уйму невинного китайского населения, даже не пытавшегося куда-то скрыться и освободить нам поле битвы.
Парикмахерша воодушевилась подмогой и продолжила визжать уже на более низкой ноте. Если бы прибежали еще ее защитнички, то она, возможно, перешла бы на бас.
Стоять так мне не нравилось, я старательно ловил взгляд своего оппонента, ну, не сможет он, в конце концов, не взглянуть в лицо своему классовому врагу и угнетателю алчных китайских цирюльниц. Так и произошло.
Едва он взглянул мне в глаза, я заорал во все горло, подаваясь к нему всем телом:
– Гу – га!!!
Кличь штрафников второй мировой произвел впечатление: проход передо мной освободился, пестроволосая китаянка в недоумении разжала руки. Я преспокойно вышел на безлюдную дорогу, не беспокоясь о преследовании.
Что ж, провел время с пользой, избавился от желания пить пиво. Уже поднявшись в свою каюту, выложил трофейную машинку для стрижки на стол, вытащил из кармана оставшуюся американскую купюру. С нее на меня недоуменно взирал отнюдь не Вашингтон. Джордж Вашингтон (один доллар) перекочевал во владение китайского суверенитета.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?