Читать книгу "За оградой Рублевки"
Автор книги: Александр Проханов
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
Возрастные ограничения: 18+
сообщить о неприемлемом содержимом
РЕКВИЕМ ПО АТОМОХОДУ «КУРСК»
Атомная лодка «Курск» в бетонном ложе сухого дока страшна и беспомощна, как огромный чудовищный орган, вырванный из чрева умертвленной цивилизации, – непознанная, ускользнувшая, осталась в океане, среди рассолов, таинственных течений, гулов необъятных глубин. И теперь по этому черному, скользкому, в сукровице и слизи органу станут определять сущность и природу исчезнувшего, недоступного для глаз существа. Оружейники, металлурги, баллистики, специалисты по теории взрыва, криминалисты, прокуроры, разведчики – уже побывали на лодке. Исследовали ее, как патологоанатомы исследуют мертвое тело, как археологи изучают всплывшую Атлантиду, как астрономы обозревают огромный, прилетевший из Космоса болид. Теперь их нет, – только расхаживает вдоль черного непомерного тулова караул матросов, пролетает в тучах белая чайка, валяются на бетоне сигаретный окурок и обломанный, оброненный бутон красной гвоздики. Из-под сырого моросящего неба с морским душистым ветром вхожу в носовой пролом лодки, как в зев железного, выдранного из горы туннеля, где дует непрерывный ледяной сквозняк преисподней.
Жуткая эстетика взрыва – лохматый цветок из огромных рваных лепестков металла, скрученных в спираль шпангоутов, зазубренных кромок. Окисленное железо, обугленный кабель, спекшийся асбест. Подошвы скользят в желтой маслянистой жиже. На одежду капает ржавая грязь. Ноздри жжет удушливый сернистый запах, каким тянет из недр туманного кратера, из воронки вакуумной бомбы. Образ катастрофы. Так выглядит разрушенный Грозный, Разлом Большого каньона. Место падения Тунгусского метеорита. Стою в том месте, где пролетела раскаленная плазма огня, слепая взрывная волна, ледяной удар океана. Каждая живая клеточка тела, каждая кровяная частичка страшится, мертвеет от ужаса. Уродливый, стиснутый и сжатый металл – оттиск взрыва. Портрет неведомого убийцы лодки.
Подводный атомный крейсер строился на стапелях СССР. Стал вместилищем высших достижений советской техносферы. Предельным выражением мощи, смысла, развития, которое было остановлено ударом тектонической силы, переломившей остов не просто цивилизации Советов, но и всей мировой истории, затупив ее коммунистический вектор.
Двигаюсь в огромной гортани, куда взрывом загнало кляп скомканных металлических клочьев. Слышу слабый хрип и стон умертвленного времени. Рассматриваю множество сорванных с места деталей, элементов обшивки, приборов контроля, каждый из которых, – и та железная в заклепках плита, и крохотный лепесток серебра, и медная обожженная трубка, и стальная оплетка с выдранными волокнами кабеля, – каждая обессмысленная взрывом частичка таит информацию о целостном непомерном явлении, имя которому – Советский Союз.
В этом подводном ковчеге таинственным образом поместилась исчезнувшая «красная эра». Ее войны, стройки, проекты. Ее вожди и философы, художники и пророки. В ней фиолетовый луч «Авроры», лизнувший фасад дворца. И бешеный скок Первой Конной, туманящей крымское солнце. Комсомольские города на Амуре. Маяковский на фоне плаката. Дымящие домны Урала и пшеница первых колхозов. Оборона Москвы с ползущими немецкими танками и серый дымящий Берлин с красной капелькой флага. Серебристый корабль Гагарина и спелые хлеба целины. В этой лодке могила отца, погибшего в сталинградской степи, и седая голова моей матери. Наша крохотная комнатка, где на дедовском старинном столе переливался хрусталь чернильницы. И красная кирпичная школа, где худощавый учитель читал главу из «Тихого Дона».
Трогаю пальцами холодную вмятину на обожженной обшивке. Из рваной трубы сочится черная маслянистая жижа.
Шар огня, рванувший в первом отсеке, стальная плазма, испепелившая Главный пост, превратила в пар командира и штурмана, торпедистов, акустиков, и они, распавшись на малые атомы, растворились в мировом океане. Другие, оглушенные взрывом, с раздробленными костями, погибли в первые минуты пожара. Третьи, надев кислородные маски, в ледяной черноте, слушали, как хлещет вода, затопляя лодку. По горло в ледяном рассоле, на ощупь, колотили в обшивку, взывали о помощи, писали предсмертные письма, обнимались, молились. Скользкий свод лодки, мерцающий при свете моего фонаря, хранит размытые неясные контуры. Наскальные изображения, оставленные неизвестным художником. Отпечатки душ, бившихся о железо обшивки, вылетающих из стальной западни, сквозь зеленую муть океана, пенные волны, под низкие тучи с холодным косым лучом, в заоблачную бесконечную синь.
Ступаю по отсекам, чувствую сквозь меховую куртку ледяные языки сквозняка, чуть слышные, налетающие на лицо удары незримых бестелесных существ.
Моряки, погибшие в лодке, были советскими людьми, сохранившими в десятилетие смуты лучшие черты возвышенного благородного племени, населявшего «красный материк» СССР. Из городков, деревушек, из тесных квартирок и обшарпанных гарнизонных подъездов, простившись с матерями и женами, обняв отцов и детей, они встали на боевые посты. У могучих машин, у мерцающих электронных пультов, у торпед и ракетных контейнеров, направляли подводный корабль, огромный как город, в глубины мира. Когда случилась беда, они, умирая, плечом к плечу, стояли по грудь в воде, держа на своих головах безумный порочный мир с его святотатством, отступничеством, забвением веры. В минуты, когда они умирали, банкиры считали деньги, кривлялась на эстраде певица, ложился в мраморную душистую ванну уехавший отдыхать президент. И только женщина в курской деревне страшно закричала во сне. Проснулась, и в окнах ночной избы змеилась щупальцами жуткая золотая звезда.
Когда пришла им пора умирать, в черной воде встали рядом с ними Гастелло и Талалихин, Александр Матросов и Зоя, двадцать восемь панфиловцев и Маринеско. Они умирали, как «красные мученики». Причислены к лику «красных святых».
Два взрыва, один за другим, уничтожили Советский Союз. Взрыв 91-го года, когда Ельцин, роняя на гербовую бумагу квашеную капусту, поливая Беловежский пакт пьяной водкой, расчленил государство. И взрыв 93-го, когда танки Ельцина громили парламент, расстреляли восставший советский народ. Тротиловый эквивалент двух этих взрывов разорвал носовую часть лодки, потопил великое детище советской эпохи. Враждебная цивилизация Америки, лодка класса «Лос-Анджелес» подкралась и коварным ударом цокнула оболочку «Курска», как плут разбивает косым ударом пасхальное яйцо. Вмятина на правом борту несет в себе частицы титана, выплавленного на заводах Детройта. Еще захлебывались в черном железе моряки, когда президент США позвонил президенту России. В Москву прилетел главный разведчик Америки. Тайну гибели «Курска» знал русский командир, пытавшийся отчаянным маневром избежать столкновения. Знает командир «Лос-Анджелеса», исправляющего повреждение на ремонтном заводе Бостона. Знают президенты двух стран, связанные страшной порукой. Катастрофа и гибель «Курска» – есть невидимый, неназываемый фактор в отношениях двух государств.
Черная яма умолчания, на которую насыпан тонкий валежник ложных, отвлекающих версий, легковесный пестрый сор пропаганды.
Я уходил на атомной подводной лодке из самой северной базы флота Гремихи в Баренцево море, под полярную шапку, где совершалась невидимая миру борьба. Советские и американские лодки шныряли, догоняя друг друга. Ускользали от погони, прятались в ложбинах донных полярных гор, замирали, сносимые течениями, исчезали с гидролокаторов на кромке пресной и соленой воды. В рубке акустика, вслушиваясь в таинственную какофонию моря, в тихие музыкальные скрипы проплывавшего облака планктона, в нежное курлыканье касаток, в мелодичные посвисты рыбьих косяков, я уловил на секунду металлический, похожий на скрежет удар, – сигнал, отраженный от американского «стратега», чьи ракеты нацелены на Москву, Урал и Сибирь. Были всплытия у Полюса, когда титановая спина атомохода разламывала ледяной панцирь, и черная громада, отекая ручьями, вспучивалась среди ночных льдов, то изумрудно-зеленых, то нежно-розовых под сполохами сияний. Были ракетные стрельбы из-подо льда, когда вдалеке, на ледовой поверхности, начинало светиться пятно, словно со дна всплывало таинственное светило, и в пятне огня, белого раскаленного пара, прожигая торосы, медленно возносилась ракета, похожая на огромное, озаренное изваяние. Убыстряла лет, уменьшалась, уходила в черные небеса, оставляя искрящийся след. И потом в необъятной бархатной черноте драгоценно и грозно сверкали созвездия, и ладонь прилипала к поручню рубки.
В «Курске», хрипя от удушья, ужасаясь черной ледяной смерти, умирал и я. И меня отпевают смиренные батюшки в русских небогатых церквях.
Потоплению лодки радовались в Госдепе и Пентагоне, подсчитывая, насколько, после гибели «Курска», уменьшился ракетно-ядерный потенциал России. Радовались прибалтийские государства-карлики, ликующие при каждой русской неудаче, связывая с ней ослабление ненавистной империи. Ей радовались инородные круги в самой России, которые, подобно скользким червям, свили клубок в самой сердцевине русской политики и культуры, изъедая ослабевшую, опрокинутую страну. Тележурналисты, в свое время смаковавшие казни военнопленных, попавших в лапы чеченских бандитов. Истерическая женщина-гермафродит, вытиравшая ноги о красный флаг. Профессора, ратовавшие за расчленение СССР на восемьдесят независимых государств. Молодые пакостники андеграунда и старые геи «Пен-клуба». Агенты влияния и махровые русофобы. Все они тайно ликовали, узнав о трагедии «Курска», словно это их камланиями, их тайным колдовством и магическим действом была разорвана в пучине оболочка подводной лодки.
Теперь они направляли зрачки телекамер на рыдающих вдов и матерей, стараясь причинить как можно больше боли народу. Выступали в Думе с обвинениями в адрес адмиралов, предлагая «ликвидировать неуправляемый, изношенный флот, составляющий угрозу для всего человечества». В их ликовании была религиозная победа тех, кто видел сокрушение храма «красной веры». Как язычники, они молились своему двуглавому божеству на Манхэттене, поразившему Русского Бога, так же, как недавно молились потоплению советской космической станции «Мир». Станция, словно опаленная серебряная бабочка, неслась к океану, и в ней за штурвалами, окруженные малиновым пламенем, сидели Королев и Гагарин, Циолковский и Федоров, Филонов и Хлебников, Платонов и Чижевский, – экипаж блистательных русских космистов. И эта языческая злая молитва по таинственным законам мироздания, пройдя по неведомой спирали Вселенной, вернется на Землю и обрушится на Манхэттен истребляющей молнией.
Водолазы, впервые проникшие в «Курск», увидели мертвых матросов, которые, обнявшись, плавали под куполом лодки. Позднее, в доке, когда из лодки сошла вода, первая вошедшая в лодку бригада увидела мертвых окостенелых моряков, обнимавших друг друга, стоявших на коленях в молитвенной позе. Их смерть была смертью религиозных мучеников, братским военным подвигом. Ступая среди искореженных переборок, погнутых стоек, глядя на черные, с круглыми люками своды, я будто слышу их предсмертную молитву. О Родине. О любимых и близких. О сбережении флота.
Катастрофа «Курска» толкнула Россию, как землетрясение. Но не рассыпала, не разбросала народ, а сдвинула теснее. Впервые, после гиблой «перестройки» и чумовых «реформ», рассоривших сословия, верования, партии, ополчивших нацию на нацию, идеологию на идеологию, поколение на поколение, впервые эта беда оказалась вселенской. Обратила людей друг к другу. Испытывая горе и ужас, люди одновременно пережили долгожданное тяготение, ощутили себя единым народом, который страдает, думает, верит заодно. Эта беда прошлась по каждой семье, по «новорусским» хоромам и обедневшим хижинам. Люди со своими грошами, червонцами или сотенными поспешили наполнить общую копилку помощи. Народ на мгновение соединился с властью, которая на краткий миг растерялась, почувствовала свою беспомощность, обратилась к народу с понятыми и сердечными словами.
Гибнущие в пучине моряки сотворили духовное чудо, своей смертью воскресили лучшие качества народа, послав ему из мертвых глубин свой озаряющий спасительный луч. К ним не поспела помощь, но они пришли на помощь народу. «Не надо отчаиваться», – написал гибнущий морской офицер на бумажке, когда вода подступила под горло. И это было не только утешение близким. Это был наказ народу, у которого пытаются отнять флот, историю, национальную судьбу. И народ прочитал послание из глубин океана. Не отчаялся.
Смысл мученичества за Родину в том, что эти праведные смерти вселяют жизнь, охраняют живых, освящают земное бытие. Минувшее ужасающее десятилетие не выпало из русской истории потому, что была святая Шестая рота, погибшая в Аргунском ущельи. Был праведник Евгений Родионов, сложивший голову под чеченским ножом за Россию, Христа и Армию. Были герои «Курска», окропившие водой Баренцева моря, словно живой росой, всю нашу русскую жизнь.
Пусть прах обретенных в лодке моряков покоится на разных погостах и кладбищах, по разным городам и весям. Но есть ненайденные, унесенные огнем в океан. Зачерпнем бутылью соленую воду там, где погибла лодка. Вмуруем эту бутыль в розовую стену Кремля, великую усыпальницу «белых» князей и царей, «красных» вождей и героев. Их кости сто лет враждовали друг с другом. Не могли примириться, проклинали, ходили друг на друга в атаки. Фляга морской воды с прахом моряков примирит непримиримых, остановит вражду, соединит два периода русской истории, «белый» и «красный», вольет два распавшихся рукава в единое русло. Моряки «Курска» своим смертным подвигом установили мир в недрах русской истории.
«Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божьими».
Уверен, весь экипаж лодки «Курск», от командира до матроса, будет прославлен во святых. Богооткровенный иконописец Зенон, смиренно проживающий в псковской деревне, напишет чудесный Образ, где в ладье стоят все пятьдесят четыре святомученика с золотыми нимбами, и ангел Божий своей дланью прикрывает пробоину в первом, торпедном отсеке.
Тусклый день поздней осени. Голый сад тоскливо сквозит черными кривыми ветвями, над которыми низко несутся тяжелые, словно темные глыбы, тучи, брызгает дождь, пугливо летит одинокая зябкая птица. В душе тоска, предчувствие неминуемых бед и утрат, отсутствие Бога и Света. Кругом вероломство, предательство. Зло торжествует, простирает над Родиной фиолетовое ядовитое зарево. Добро безответно, беспомощно.
Народ, когда-то великий и гордый, ныне обманутый, во власти лжецов и насильников, покорно несет ярмо, сгибается под ударом бича. Нет силы сражаться, нет силы молиться. Грех уныния овладел тобой, и ты, окаменев душой, смотришь сквозь мертвые ветки сада, как валят предзимние тучи, тяжелые, словно бетонные плиты.
Но что это? В тучах открылся малый прогал. Крохотная светлая скважина. Прянул луч, ослепительный, тонкий. Ударил в черную землю, и она загорелась, расцвела, задрожала сверкающей радугой. Прогал в небесах все шире, свет все ярче. Над черными деревьями сада, над пустыми полями и далекими сырыми лесами плывет небесный ковчег. Ясно видна на борту славянская надпись «Курск». Стоят у борта в длинном строю моряки, в пилотках, бескозырках. Над их головами, как золотые одуванчики, сияют нимбы. Чудный ковчег плывет над Россией, и всяк, кто видит его, исцеляется духом. Снова верит, любит, сражается. Спасает ближнего, утешает несчастного. «Не надо отчаиваться» – летит из небес беззвучная молвь. Смерти нет. Любовь бесконечна. Россия святая и праведная.
Когда из титанового корпуса лодки извлекут ракеты, вырежут ядерное сердце реактора, извлекут бесформенное месиво обугленного металла, и останется одна огромная пустая оболочка в сварных швах и тяжелых заклепках, – пусть этот корпус водрузят на крутом берегу Кольского залива, чтобы виден был всем плывущим в океане кораблям. Этот корпус станет не просто памятником, но храмом «красной эпохи», которая в длинной череде русских веков сохранится, как драгоценная заповедь, неисчезающая мечта, неистребимое звено истории. В этот храм пригласят лучших живописцев, которые покроют вмятины и ожеги корпуса фресками и мозаиками.
Баталисты напишут картины великих сражений и схваток, в которых рождалась «красная эра». Походы Гражданской, битвы Отечественной, сражения в Азии, в Африке, когда «красная вера» захватила планету, и революции, одна за другой, словно букеты цветов, распускались на всех континентах. Художники эпического склада изобразят великие стройки во льдах и песчаных пустынях, плотины на Енисее и Ниле, города в Каракумах, космодромы у Полярного круга. Портретисты напишут лики «красных» вождей и пророков, героев и мучеников, летописцев и провидцев. Художники-космисты напишут лучезарные бездны Вселенной, – их коснулись руки Гагарина, который, как волшебный фонарщик, зажигает в темноте разноцветные планеты и луны, развешивает лучистые лампады светил. Как садовод, сажает в Мироздании чудесный сад Русского Рая.
Этот храм «красной веры», неопалимой, пронесенной сквозь катастрофы и казни, будет местом паломничества бессчетных богомольцев земли. Народ никогда не забудет вселенского подвига «Курска», своей смертью поправшего смерть Родины, давшего новой России бессмертных героев и праведников.
Атомные лодки, скользящие в пучинах океана, как подводные монастыри, где экипаж подобен братии. Стоят на постах, на страже, на бессонном бдении, на чуткой молитве. Щупальца подводных радаров, лепестки эхолотов, ушные раковины гидролокаторов слушают какофонию моря. Гулы подводных течений, хрусты земной коры, игру китов и дельфинов, рокоты корабельных винтов. И среди бесчисленных звуков мира, музыки Океана и Космоса вдруг послышится едва различимый звук, загадочный знак, таинственное, едва уловимое слово. Весть о грядущем Рае. О Бессмертии. О божественной Русской Судьбе.
Иду в черной утробе взорванной лодки. Держу в руках крохотный, найденный среди обломков крестик.
СОДОМНОЕ КОЛЬЦО
Живое, милое сердцу москвича место на Садовом кольце. Тут и ампирные «Провиантские склады», построенные архитектором Стасовым. И под стать ему современное здание АПН, с пресс-конференциями для журналистской элиты. Через улицу, наполненную непрерывным, глазированным течением автомобилей, похожих на тесное стадо ныряющих дельфинов, – издательский центр Международной книги. Металлическая синусоида Крымского моста с рекой, монументом Петра, золоченым Храмом Христа, каруселями Парка культуры. Ты оказался здесь, в суете, в бегущей торопливой толпе, среди газетных и цветочных лотков, и прежде чем нырнуть в теплую гулкую глубину метро, на секунду очнулся. Увидел знакомые с детства фасады, яркое, как желток, солнце на белой стене, серебристый отпечаток ветра на Москве-реке, напоминающий вытканную плащаницу. Восхитился: «Мой город… Моя Москва».
Среди людного тротуара, автомобильных парковок, рекламных щитов и вывесок – козырек над входом, неоновая английская надпись: «Night Club». Обнаженная, из красных светящихся трубок, танцующая женщина. Темное, похожее на пещеру, углубление в стене, наполненное таинственным мерцанием. И если вы сделаете шаг в сторону от сверкающей, дымно-стальной
Садовой, то окажетесь в теплом бархатном сумраке, среди тропических ароматов, шелестов океана, фосфорных точек перелетающих светляков. Вам почудится, что вы оказались в Полинезии, под ночными пальмами, среди оживших полотен Гогена. Привратник, мускулистый, в глазированном трико, с яркими белками и ритуальной татуировкой на выпуклом плече покажется вождем первобытного племени. Благосклонно пустит вас под косматые пальмы, к бамбуковым хижинам, к прелестным островитянкам, которые тут же окружат вас веселой толпой, возьмут за руки, поведут, как желанного гостя, в свои пределы.
И если вы богаты, и ваша плоть полна желаний, и вы утомлены обыденностью жизни, деловым интерьером офиса, коммерческими переговорами, факсами из Тель-Авива и Лондона, надоевшей, неискусной в любви секретаршей, пробками по дороге в коттедж, когда ваш скоростной «Мерседес» залипает в клейком студне слипшихся автомобилей, если вам не хочется в свой трехэтажной особняк, где ждет скучающая, ленивая жена, томящаяся над кипой модных журналов, и огромный «панасоник» с пятьюстами мировыми телевизионными каналами, если все это наскучило, вы придете сюда, в этот ночной клуб, где каждую клеточку вашего грешного тела ждет наслаждение, где исполнят любую прихоть вашего изощренного, ищущего услад воображения. Остров любовных утех, затерянный в океане огромного города, пустит вас в свои кущи и заросли.
Вот яркая, среди тьмы, площадка, в перекрестье аметистовых лучей, молниеносных лазерных вспышек. Жаркая, ахающая и стенающая музыка. Блестящий металлический шест, соединяющий пол с потолком. Вокруг шеста, гибкая, как змея, вьется полуобнаженная женщина. Круговые движения пышных бедер. Всплески длинных ног в хрустальных туфлях. Удары влажного живота о стальную сверкающую штангу. Каждый наклон, то бесстыдный, то полный смущения, должен вызвать мужское вожделение, мучительное и необоримое влечение, любовное сумасшествие, когда, с воспаленными глазами и прилипшими ко лбу волосами опьяненный мужчина готов кинуться на озаренную площадку и целовать большие смуглые груди, натертые до блеска бедра, тонкую ленточку золотистой материи, едва прикрывающей пах.
Другой деревянный подиум, окруженный креслами. Стелется, клубится, ниспадает к ногам зрителей жемчужно-белый туман, по которому проносятся разноцветные, росистые вспышки, слепящие радуги. Музыка, сладостно-тягучая, словно из золотого саксофона изливаются языки душистого меда. И в этом мистическом тумане, в волшебной цветомузыке обнаженные девы, прекрасные, как языческие богини, ласкают полусонного юношу с золотым венком на русых волосах. Он в их власти, они владеют его волей. Нежными прикосновениями парализуют его мускулы. Усыпляющими поцелуями отнимают у него способность двигаться. Скользят над ним, вдыхают в него свои шепоты, оплетают руками. Каждой жилке его обессиленного тела, каждому лоскутку его изнеженной кожи уготовано божественное наслаждение, которое передается зрителям. Со своих кресел подаются вперед, ловят руками плывущий туман, хотят ухватить в нем лунно-мелькающие тела обнаженных красавиц.
Еще одна площадка под балдахином, из которого льется розовый свет. В шатре лучей, на пышном ложе, среди пенящихся материй, две обольстительных женщины ласкают друг друга. В их движениях нежность и неутомимость. Желание продлить утонченную сладость. Искусство получать несравнимое ни с чем наслаждение. Они напоминают то двух больших шелковистых кошек. То сочный сплетенный вензель. То живой, с шевелящимися лепестками цветок. Их соитие подобно танцу. Они проникают друг в друга, как два медлительных влажных моллюска, открывших свои перламутровые раковины в серебристой прозрачной воде. Публика, созерцающая их волнообразные движения, сама чуть заметно колышится и трепещет, словно по ней пробегают сладостная нега и дрожь.
В этом заведении для любовных утех, погруженном в теплую бархатную тьму, среди гротов и таинственных зарослей, вдруг возникают озаренные поляны, над которыми сверкают разноцветные светила и луны. В их мерцании и блеске совершаются языческие игрища и камлания, ритуальные танцы, славящие всесильное плотоядное Божество с красными от поцелуев губами, с мокрой от яростной страсти шерстью, с крепкими копытами, в которых он зажал обнаженную пугливую нимфу. Обнюхивает ее жаркими, вывороченными ноздрями. Наклоняет над ней бычью рогатую голову, увенчанную пучками душистых роз.
Когда на Москву опустились фиолетовые туманные сумерки, и улицы, как водостоки, набитые льдом, отяжелели от застрявших в пробках машин, и на тротуарах стало черно от текущей, как расплавленный вар, толпы, и в синем бархатном воздухе загорелись лимонно-желтые и оранжево– апельсиновые фонари, и по стальным синусоидам Крымского моста побежали прозрачные разноцветные сполохи, и над крышами Садовой, парящая, словно ее нес невидимый дирижабль, засветилась огромная лиловая надпись «Самсунг», – в этот час раннего московского вечера в развлекательное заведение явилась компания друзей, решившая скоротать вечерок в необычной, приносящей отдохновение обстановке.
Вошли в темный туннель, соединяющий утомленный, тяжело рокочущий город с потусторонним экзотическим царством. Мускулистый, в серебристом трико привратник, похожий на циркового гимнаста, вешал в гардероб их влажные плащи и отсырелые пальто. Любезно сгибался перед мужчинами, напрягая литые бицепсы. Осторожно, невзначай, касался дамских плеч, мимолетно прижимался набухшими мощными чреслами. Налетевшие, словно ночные колибри, щебечущие, в прозрачных пелеринах девушки отвели гостей в ресторан. Там был уже сдвинут стол, горели ночники, похожие на китайские фонарики. Девицы протягивали хрупкими ручками тяжелые карты меню. Улыбались перламутровыми ртами. Трепетали перед мужчинами теплыми голыми грудками. Шелестели слюдяными, как стрекозиные крылья, накидками, сквозь которые мерцали набедренные повязки. Легкие, очаровательные, в фосфорно-зеленых волокнах, казались русалками на берегу теплого ночного моря, опутанными светящейся морской травой.
Их было чуть больше десятка, удобно усевшихся в плетеные стулья за длинным столом, в стороне от сияющего светового кристалла, в котором длинноногая женщина вращала круглыми, как две луны, ягодицами с едва заметной ниточкой бус, уходящих в темную глубину ее бедер. Сброшенный лифчик чуть краснел на полу. Она колыхала двумя большими, сливочно-белыми грудями, сжимая ими хромированную стальную вертикаль.
В компании выделялся крепкий крупнолицый мужчина, с седоватым бобриком, в дорогом пиджаке и галстуке, с толстым обручальным кольцом, – полковник милиции, расследующий экономические преступления. Явился сюда после допросов в Бутырке, где терзал не сдающегося, не признающего вину миллионера, пойманного на контрабанде итальянской мебели.
– А здесь очень мило и развлекательно, и нет отрицательных эмоций, – радостно оглядывался он на далекую танцующую красавицу.
Рядом с ним удобно уселась пожилая пышная женщина с лакированной прической, в шелковом платье, открывавшем рыхлую, уже тронутую увяданием грудь, на которой сверкала алмазная брошь, – владелица модного московского ателье, где шили свои туалеты телевизионные звезды, жены министров и олигархов, и несколько раз заказывала вечернее платье жена президента, перед поездкой в Германию и Францию:
– Я знаю модельера, который конструирует «бикини» для эротических шоу. За последние годы он стал баснословно богатым.
Ей отозвался черноволосый, смуглолицый политик, чье красивое молодое лицо часто являлось на телеэкране, убеждая публику согласиться с набором в армию на контрактной основе:
– Как я устал от бестолковых словопрений в Думе и как рад оказаться в обществе добрых друзей, на этом плоту «Кон-Тики», причалившем к берегам Полинезии.
– Миклухо-Маклай знал, куда эмигрировать. Стеклянные бусы и конфетные фантики, а удовольствий на всю жизнь… – Это сказал рыжий конопатый человек с плотной шевелюрой, свалявшийся, как валенок, аналитик из Администрации президента, дающий безошибочные рекомендации о состоянии региональных элит, согласно которым на выборах должен победить угодный Кремлю кандидат.
– Нет уж, стеклянными бусами не отделаешься. Придется это все здесь оставить, – показал толстый, набитый долларами кошелек лысый узкоголовый фирмач, торгующий ювелирными изделиями и золотыми часами, чьи красные сочные губы влажно блестели, а выпуклые розоватые глаза жадно смотрели сквозь очки на танцующее в кристаллическом свете диво.
Две молодые женщины, похожие одна на другую своими пышными прическами, короткими юбками и обилием неприкрытого шелковой тканью тела, засмеялись, ущипнув с двух сторон держащего кошелек богача. Обе убежали из домов, воспользовавшись отъездом за границу своих деловых и богатых мужей, друг которых, ювелирный торговец, решил развлечь скучающих дам.
– Сегодня Юпитер встал напротив Сатурна, а Марс вошел в созвездие Козерога. День не самый удачный для сделок и радикальных решений, но благоприятствующий куртуазным похождениям и обретением новых сердечных партнеров. – Это сказала черноволосая, бледная, с сильным горбатым носом прорицательница, известная в кругах московских богачей и политиков, услугами которой пользовались военные, открывая Вторую чеченскую компанию, адмиралы, стараясь обнаружить причину гибели «Курска», а также министр финансов, старавшийся угадать мировые цены на нефть.
– Я был бы готов возразить вам, сударыня, с точки зрения богословия, осуждающего волхвов, звездочетов и магов. Но для этого не время и не место, – улыбнулся упитанный розовощекий господин с маленькой темной бородой, преподаватель истории Церкви в Духовной академии, чьи глубокие статьи украшали богословские журналы и церковные вестники.
– Здесь нет места спорам. Когда музы танцуют, маги и богословы молчат, – указал бледной стариковской рукой на сверкающую, словно гибкая змея, танцовщицу, трясущийся, очень бледный, с отвисшими щеками и подглазьями профессор, сначала учивший студентов мастерству советской журналистики, а затем, последнее десятилетие, выпускающий кадры для либеральных журналов и телепрограмм, славных своей ненавистью к коммунизму.
– А давайте пожрем, господа! – сиплым голосом сказал рыхлый, в неопрятной блузе, с косматой седой бородой и влажным морщинистым лбом телеведущий программы «Час Свиньи», известный тем, что вместе с Наиной Иосифовной лепил мясные пельмени на домашней кухне Ельцина, призывая зрителей голосовать «не только сердцем, но и желудком».
Тощий американец с ржавой бородкой и синеватыми костяшками пальцев, наблюдающий за свободой слова в России, громко и старательно выговорил:
– Русский стриптиз – это когда женщина постепенно снимает с себя водолазный костюм и остается в одной телогрейке, валенках и ватных штанах. – И американец засмеялся своей необидной шутке.
Официантки, веселые, как дрессированные обезьянки, несли угощения, подавая каждому выбранное им блюдо. Компания друзей жевала, чокалась, гремела ножами и вилками, проливала вино на скатерть, становясь говорливей и радостней. Было подано телячье мясо в гранатовом соусе. Шведская форель в шубе из спаржи. Молочный суп из розовых королевских креветок. Моллюски в соке грейпфрута на перламутровой раковине. Осьминог в лепестках роз. Чесночные грибы в кагоре. Суп из мидий с красным перцем. Птичьи мозги в сухарях. Ноздри медведя с брусникой. Семенники кенгуру с оливковым маслом. Змеиные яйца с печеным луком. Дикая утка, фаршированная заячьей печенью. Клубника в меде. Мороженные плоды манго с имбирем. Засахаренные жуки-плавунцы. Мармелад из листьев алоэ. Варенье из медуз.