Текст книги "Алюминиевое лицо. Замковый камень (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/alyuminievoe-lico-zamkovyy-kamen-sbornik-95038.jpg)
Автор книги: Александр Проханов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 4
Он уже собирался войти в гостиницу, на фасаде которой красовалось ее название «Милорд» и входная дверь крутилась, как стеклянная карусель. Шумно, лихо, с крутым разворотом и свирепым торможением подкатил знакомый Зеркальцеву «мерседес-бенц» М-класса. Из него, не закрывая дверцу, выпрыгнул водитель – круглая, с бобриком голова, щекастое толстогубое лицо. Кинулся к Зеркальцеву и, хватая его за руки, кланяясь, боясь, что Зеркальцев уйдет, заговорил:
– Я дурак, лихач чертов! Вы меня, дурака, простите! Хотите, по башке побейте! Вы мне жизнь подарили! Не тормозни вы тогда, я бы сейчас был котлетой и на мне мухи сидели! Я ваш должник по гроб! Что хотите, просите! – Он тряс Зеркальцеву руки, возбужденный, ярко синея глазами, боясь, что Зеркальцев не выслушает его и уйдет. – Хотите, прямо здесь по башке меня побейте!
– Оба мы заслуживаем, чтобы нас по башке побили. – Зеркальцеву нравился этот возбужденный, искренний, кающийся человек, лицо которого, еще недавно расплющенное ускорением, дико пузырилось в стекле. – Это я начал дурацкую гонку, которая нам обоим едва не стоила жизни.
– Вы спасли мне жизнь. Я ваш должник до могилы. Позвольте представиться. Степов Иван Лукич.
– Зеркальцев Петр Степанович.
– Да знаю, знаю! Я ведь вас по радио слушал. Поэтому догнал, хотелось поговорить. С самим Зеркальцевым! А вместо этого чуть вас не угробил и себе башку не снес! Сейчас пойду в церковь и Николаю Чудотворцу свечу поставлю.
– И за меня поставьте. – Зеркальцев направился было к дверям, где в поклоне ожидал его швейцар с эполетами, похожий на фельдмаршала.
– Я вас так не отпущу. Вы отдыхайте с дороги. А вечером спускайтесь сюда в ресторан. Буду вас ждать с друзьями. Здесь кухня наилучшая. Креветки с Курил. Оленина с Ямала. Мидии из Франции. Здесь, в «Милорде», самые лучшие люди встречаются. Дайте слово, что придете отужинать.
Зеркальцев хотел было отказаться. Но таким умоляющим, искренним, простодушным было лицо Степова, так сияли восхищением его синие глаза, так по-мальчишески пламенели оттопыренные уши, что Зеркальцев согласился:
– Обещаю, приду.
Видел, как Степов заскочил в машину и рванул с места. Нещадно погнал, должно быть, в церковь ставить свечу Николаю Угоднику.
Зеркальцев оглядел великолепный комфортабельный номер с видом на белый храм. На церкви лежала полоса янтарного, еще горячего солнца. И он подумал, что непременно посетит храм и один из своих репортажей передаст, стоя среди горящих свечей, многоцветных фресок, поведает слушателям о Святой Руси.
Долго, с наслаждением стоял под душем, пеня на голове ароматный шампунь. Растирался махровым полотенцем. И упал в прохладную чистую постель, чувствуя, как все плывет, качается, струится асфальт, несутся деревья и в серебристых металлических лучах пролетает стремительная комета.
Он проснулся в сумерках, отдохнувший и бодрый после сна. Церковь за окном слабо светилась в густой синеве, словно излучала обратно свет, поглощенный в течение дня. Раздался звонок, и радостный голос нового знакомца, Степова, произнес:
– Петр Степанович, стол накрыт, гости прибыли. Ждем вас на ужин.
– Иду, – ответил Зеркальцев и подумал, что будущее, которое еще утром казалось неолицетворенным, туманилось полями, розовой зарей, лесными далями, теперь обретает имена, голоса, затягивает его в непредсказуемые отношения.
Ресторанный зал был пустым, уставлен просторно стоящими столами. В золотистой полутьме блестел фарфор, мерцал хрусталь. Метрдотель бросился ему навстречу и повел к единственному занятому столу, на котором горели свечи, озаряя лица сидящих. Степов шумно вскочил, кинулся навстречу Зеркальцеву, обнял его, как старинного знакомого:
– Петр Степанович, дорогой, как здорово, что вы пришли! Позвольте, представлю вам моих самых близких друзей, очень уважаемых людей. Макарцев Василий Егорович, председатель Союза православных братств. Наш, как говорится, богослов. И Голосевич Кирилл Федотович, предводитель дворянского собрания. Я же, не успел вам до конца представиться, – руковожу Театральным обществом, собравшим любителей и покровителей сценических муз. – Степов совершил рукой волнообразное движение у сердца, видимо изображая вдохновение, сопутствующее актерскому мастерству. – Вас же, дорогой Петр Степанович, представлять не надо. Все мы ездим на хороших машинах, все мы слушаем радио, и вы для нас высочайший авторитет!
На представления Степова поднялись – православный деятель Макарцев, в узком сюртуке, длинноволосый, с прямым пробором, с благообразной ухоженной бородой и запавшими мерцающими настороженно глазами. Он напоминал священника, хотя и без рясы, в шелковом, вольно повязанном галстуке, с дорогим перстнем на холеной руке. И Голосевич, дворянский предводитель, с великолепными усами и бачками, выпуклыми голубыми глазами под грозно взлетевшими бровями, с румяным ртом и рубашкой апаш, из-под которой на груди выглядывали курчавые волосы. В петлице пиджака красовалась маленькая эмблема – золотой двуглавый орел. У Голосевича был странно-серебристый цвет лица, и он чем-то напоминал царя Александра Второго.
– Для нас большая честь – принимать вас в нашем Красавине, – басовито и торжественно произнес Голосевич. – Наш друг Степов Иван Лукич рассказал нам, что вы, если так можно выразиться, вытащили его с того света.
– У кого-то из вас в роду был праведник, – произнес Макарцев, привычно, легким взмахом, осеняя себя крестным знамением. – Значит, вы оба Богу угодны.
После того как знакомство состоялось, Зеркальцев уселся за стол. Смотрел, как официант грациозно наполняет рюмки искрящейся водкой, а по его, Зеркальцева, указанию льет в бокал золотистое сухое вино.
Еда была отменной. Королевские креветки, запеченные в тесте, сладко хрустели. Лепестки оленьего мяса, смугло-красные, таяли во рту. Белая и красная рыба, балыки и соленья, были самые свежие. Свечи горели среди хрусталя и фарфора, и по лицам скользили таинственные тени.
– Что же вас интересует, любезный Петр Степанович, в наших краях? – спросил Макарцев, когда был произнесен первый тост за знакомство. – Нам бы хотелось помочь вам, по нашим скромным возможностям. Сделать ваше пребывание в Красавине приятным и полезным.
Зеркальцев не собирался обременять себя новыми знакомствами и отношениями. Его поездка в Красавин будет быстротечной и поверхностной. Будет посвящена не городу, а рекламе автомобиля, который еще великолепней и современней станет смотреться на фоне старинных храмов. «И на фоне этих императорских усов и благолепного прямого пробора», – усмехнулся он.
– Благодарю за любезность. Перед поездкой сюда я бегло ознакомился с достопримечательностями вашего чудесного края. Хочу, например, побывать в Тимофеевой пустыни, где подвизался какой-то прорицатель. Хочу побывать у святого источника, где получают исцеление немощные и где якобы растет волшебное дерево. Хочу побывать в лесном скиту Спас-Камень, куда, говорят, почти нет дороги, а я на своем ХС90 постараюсь пробраться. Завтра утром, должно быть, поеду в Тимофееву пустынь и оттуда отправлю первый свой репортаж.
Он дружелюбно посмотрел на новых знакомцев, которые воспринимались им как забавная неожиданность и приятно сочетались с чудесными на вкус лепестками оленины, янтарно-белой осетриной и великолепным итальянским вином.
Услышав о его намерении, Макарцев покрестил себе грудь с шелковым галстуком, а Голосевич отложил вилку с воздетым на нее ломтем красной рыбы.
– Место это, Петр Степанович, поистине святое, делающее наш край в некотором роде духовным центром России, – произнес Макарцев. Его глаза еще больше провалились в глубь глазниц и оттуда страстно и иконописно мерцали. – Старец Тимофей, о котором вы упомянули, страстотерпец, умученный жидами, является адамантом духа и чудесной розой в мученическом венце наших русских святых.
Макарцев перекрестился, твердо ударив щепотью лоб у основания пробора. Голосевич и Степов осенили себя, и все трое некоторое время молчали, словно читали неслышную молитву.
– Почему до сих пор мы так мало слышали о чудесном старце? – с наигранным изумлением и едва заметной иронией спросил Зеркальцев, наслаждаясь дизайном их разговора, столь отличного от недавних московских анекдотов и сплетен.
– Старец Тимофей. Царство Небесное, – перекрестился Макарцев, – лежал на одре двадцать лет, и к нему за помощью приходили люди аж из Сибири. Все его вопрошали, и никто не уходил без ответа. К нему приехал на исповедь последний государь император Николай Александрович. Старец воскликнул: «Не ты, а икона твоя явилась!» – и упал без чувств. Когда через три дня очнулся, на теле его были раны, как от пуль. Господь открыл Тимофею, что царь будет застрелен из револьверов и причислен к лику святых.
Зеркальцев думал, как завтра сочетает в своем репортаже рассказ об автомобиле с пророчествами старца, которые привнесут в его сообщение экзотическую прелесть.
– Тимофей говорил про царя, что он пойдет туда, где картошку хранят, а вернется в свинце, в железе, в огне и в сере. Это значит, пойдет в подвал, и убьют его свинцовыми пулями, разрубят железным топором, кинут в костер, окунут в серную кислоту.
Макарцев перекрестился, его губы шевелились в бороде, глаза источали черный болезненный блеск, словно он считывал толкования с невидимой книги и эти толкования раскрывал ему чей-то вещий, неслышный голос.
– Он говорил, явится в России зверь, цветом ржавый, во рту камни, убьет царя, а когда исчахнет, ляжет под камень, который у Белого моря. Это он Ленина предсказал, который был рыжий, как ржавчина, картавил, будто рот голышами набит, а когда умер, его положили в мавзолей из карельского гранита.
Зеркальцев испытал легкое помрачение. Словно в его разуме, отражавшем блистающий, великолепный и нарядный мир, шевельнулось что-то темное, каменное, казавшееся спящим и несуществующим. Эти каменные мертвые глыбы колыхнулись, открывая ход в запечатанные глубины рассудка, из которых повеяло реликтовым холодом.
– После ржавого зверя явится зверь, по роду занятий кузнец. Станет на деревянные колеса железные обода надевать. Имя себе возьмет из Дамаска, и на лбу его число «пять». Это о Сталине пророчество, который имя себе взял от дамасской стали. На лбу у него пятиконечная звезда. На деревянную Россию стал железные обода надевать – строил заводы и армию и всех, как кузнец, заковал в кандалы.
От волхвов, от староверов, от пещерных скрытников, от путаных писаний веяло в этих дремучих толкованиях. Зеркальцев пробовал относиться к ним иронично. Допускал, что его увлекают в занятную, стилизованную под древние сказания игру. Но каменные пласты, спавшие в его рассудке, шевелились, древние дуновения выносили на поверхность проснувшиеся страхи и воспоминания, и сидящий перед ним Макарцев все больше овладевал его волей и разумом.
– На зверя кузнечных дел нападет зверь с обличьем волка. Впереди себя пустит ломаный крест, и этот крест станет Россию сечь и рубить, от нее пол-земли оставит и половину народа. Кузнечный зверь ломаный крест перехватит, концы выправит и направит против волка. И тот отступит, откуда вышел, забьется под землю и там исчахнет, оставит после себя один клык. Понимаете, о чем речь? – строго вопросил Макарцев, деля лоб надвое глубокой складкой.
– Не понимаю, – подавленно ответил Зеркальцев.
– Зверь в волчьем обличье есть Гитлер, потому как его резиденция зовется Вольфшанце. Ломаный крест – свастика, которая станет покорять Россию и русский народ. Сталин вернет на церкви православный крест и волка прогонит, который уйдет в подземелье, в бункер, где и застрелится. От него останется один зуб, который привезут на обозрение Сталину.
Зеркальцеву казалось, его погрузили в темный тягучий вар, из которого он силится освободиться, но вар не отпускает его, тянет за ним бесформенные липкие щупальца.
– Еще старец Тимофей предсказывал, что будут в России явлены некоторые другие звери, схожие с полевыми мышами, кротами и белками, от которых вред, но несильный. Покуда не явятся два зверя, видом драконы. У одного зверя на лбу улитка наподобие слизняка. Другой зверь беспалый, с бычьим сердцем, именем цареубийца. Они промеж себя станут биться, так что пол-России отломится, а в той, что останется, червь проснется. Это про что, разумеете? Горбачев, которому на лоб улитка прилипла. Ельцин, у которого сердце разбухло и который Дом Ипатьева разорил, значит, царя по второму разу убил. Они, драконы эти, Россию разломали, а в той, что осталась, все гниет, то есть червь ее точит.
Зеркальцев старался сбросить с себя наваждение. Был намерен встать, рассмеяться, покинуть мрачное застолье староверов. Вернуться в легкомысленный, изящный и сверкающий мир, в котором мчатся по автострадам великолепные автомобили, переступают порог его гостиничного номера красивые женщины, мелькают за стеклами машины то египетские пирамиды, то бульвары Парижа. Но застолье не отпускало. Смотрели из костяных углублений мерцающие глаза Макарцева, и странно серебрилось лицо Голосевича, напоминая маску царя.
– Еще пророчествовал старец Тимофей. В той России, что останется, явлены будут два зверя. Один обличьем лев, но невелик, размером с кошку. Другой имеет образ каравая, но в нем гвоздь запечен. Один зверь из другого вышел, но пуповину разгрызть не может. И станут оба зверя пуповину грызть и друг друга ломать, так что остальную Россию на мелкие куски изломают и канут. И в последнем ломте, что останется от России, явлена будет заря, она же невеста Христова. И она приведет царя с серебряным лицом, который опять соберет Россию в великое царство. Догадались, о чем пророчество? – Макарцев пронзил Зеркальцева черным огненным взглядом, который отозвался в сердце болью и смертельным предчувствием. Он не хотел услышать толкование прорицателя. Какой-то темный непроглядный туннель уводил в пугающие глубины, из которых дул ледяной железный сквозняк. Зеркальцев хотел подняться и уйти. Но мерцающий, черный взгляд Макарцева умертвил волю, и он глухо и беспомощно произнес:
– Нет, не знаю, в чем смысл пророчества.
– Два зверя – это наш президент Лев Данилович Арнольдов и премьер Евгений Ростиславович Хлебопеков. Президент Арнольдов – обличьем лев, потому что зовут его Лев Данилович. А премьер имеет образ каравая, потому что Хлебопеков. Но внутри гвоздь запечен, потому что имеет железный стержень чекиста.
Один из другого вышел, потому что Хлебопеков Арнольдову власть подарил, то есть родил его сам, и они грызутся и никак свою связь не могут порвать. И это их соперничество погубит Россию, которая вся в пыль изотрется, и останется от нее малый ломтик. Это наша земля красавинская. Теперь догадались?
– А кто такая заря, невеста Христова? – словно во сне, спросил Зеркальцев, чувствуя, как что-то таинственное и мучительное приближается, готово открыться ему. Какое-то недавнее воспоминание, тревожное полузабытое видение. – Кто такая заря?
– Вот этого не можем понять. Христова невеста – так называют монахинь. Но что за монахиня и почему заря – нет ответа.
Та недавняя вечеринка в ресторане «Прага». И писатель-бунтарь, что-то говоривший о волшебной птице истории. И еврейская воительница, вещавшая о теократическом государстве евреев. И осторожный политолог с глазками рака-отшельника, намекавший на жестокую схватку в Кремле. И пылающий, как шар, приятель, налетевший подобно шаровой молнии и что-то сообщивший о пострижении жены премьера. И все это связано с его поездкой в Красавин и каким-то образом переплетается с дремучими и пугающими толкованиями. Он не мог понять, в чем связь. Из черного туннеля дул ледяной сквозняк, пахнущий железом и серой, и это был запах его, Зеркальцева, смерти.
– А царь с серебряным лицом? – пролепетал Зеркальцев, чувствуя, как безумие подступает к нему, и этот черный туннель ведет в глубины его рассудка и оттуда, из разъятых пластов подсознания, дует сквозняк его неизбежной смерти.
– Вот царь. – Макарцев указал на Голосевича, чье лицо с выпуклыми голубыми глазами казалось серебряной маской, озаренной свечами.
Зеркальцев попытался подняться. Но в ресторанный зал вошли двое, породив волнение среди официантов. Метрдотель, согнувшись от подобострастия в скрипичный ключ, проводил посетителей к дальнему столу. Зажег свечи, и Зеркальцев издали разглядел высокого худощавого человека, гибко опустившегося на стул, и другого, коренастого, плечистого, с абсолютно голой костяной головой, казавшейся огромным белым яйцом.
– Вот кто пожаловал! – Степов оглянулся на вошедших. – Это Сергей Леонидович Лагунец, генерал ФСБ, наш самый главный чекист. А с ним Корнеев, по прозвищу Корней, деликатных дел мастер. Когда органы правопорядка бессильны, Корней помогает. У нас в Красавине два года назад последнего вора в законе убили. Теперь у нас тихо.
Те, что вошли, делали официанту заказ, рассматривая тяжелые карты меню. Один из них, тот, что был сухощав и высок, поднялся и подошел:
– Добрый вечер, господа!
Его лицо было смуглым, почти черным, как у горнолыжника. Его тонкая гибкая фигура говорила о поворотах и виражах горной трассы, и от него веяло свежестью альпийских лугов.
– Присядьте к нам на минуту, Леонид Сергеевич. – Степов подвигал стул. – Познакомьтесь с нашим уважаемым гостем.
– Да я уж знаю. Потому и подошел. – Чекист улыбнулся, и на его темном аскетическом, с запавшими щеками лице сверкнула ослепительная белозубая улыбка, обворожительная и открытая. – Лагунец, – пожимал он руку Зеркальцеву. И тот, очарованный улыбкой, отрешился от наваждения, вновь почувствовал себя в мире, где в цене хорошие автомобили, дорогие курорты, милые анекдоты и сплетни, которые позволяют себе на отдыхе обеспеченные и благополучные люди. – Мне не нужно вас представлять, Петр Степанович. Ваша слава летит впереди вас со скоростью радиоволны. Мне сообщили о вашем приезде. – Лагунец присел на стул. – Надеюсь, мои земляки сделают ваше пребывание в Красавине приятным. Если у вас возникнут какие-нибудь осложнения, обращайтесь прямо ко мне. – Он извлек из кармана визитную карточку с крохотной эмблемой щита и меча и протянул Зеркальцеву.
– Благодарю, – ответил Зеркальцев. – Мы интересно беседуем. Я получаю первые представления о вашем замечательном и таинственном крае.
– Какие уж тайны? Захолустье, тишь да гладь. Ни тебе террористов, ни шпионов, ни громких убийств. Не представляю, что вас, звезду эфира, могло привлечь в нашу забытую Богом губернию.
– Ну, как же? – Зеркальцев вновь ощутил в себе легкость, легкомыслие и веселье. – Весь Интернет гудит о том, что где-то в ваших красавинских обителях томится загадочная монахиня, царская жена, которую грозный царь насильно постриг. Вот я и решил проверить.
Он сказал и почувствовал, как пахнуло на него ледяным железом, словно блеснул лежащий на морозе колун и что-то глухое, чудовищное дохнуло из подземелья.
– Все столичные сплетники, – рассмеялся Лагунец. – Новости в стиле фэнтези. Мы вам искренне рады, Петр Степанович. Добро пожаловать в Красавин. – Он опять белоснежно улыбнулся и вернулся к своему столу, за которым возвышалась белая скорлупа загадочного яйца.
А Зеркальцеву померещилось, что в сумерках ресторанного зала протекла неоновая строка: «… и умирать царевна будет больно». И наваждение вдруг снова вернулось.
На него смотрело серебристое лицо с выпуклыми голубыми глазами, белокурыми усами и бачками, и это лицо несло черты династического сходства.
– Вы царь? – тихо, с шелестящим выдохом спросил он Голосевича.
– Еще нет, но буду, – ответил Голосевич твердо и спокойно, как если бы уже пережил это ошеломляющее, настигшее его известие.
– Вы будете царем? – переспросил Зеркальцев, словно боялся спугнуть посетившее его безумие, в котором было что-то тяжелое, беспросветное, но и сладостное, увлекательное, таившее в себе мучительное продолжение.
– Я обречен им быть, – ответил Голосевич. – Мне это предрекли, и я к этому готовлюсь.
– Как готовитесь? – Чувство, которое испытывал Зеркальцев, напоминало наркоз, порождавший звуковые и зрительные галлюцинации. Серебристое лицо Александра Второго, пророчества загадочного старца, неоновая строка, вторично проплывшая в пустоте, как неясное предостережение, белое яйцо неведомой птицы. Он находился под таинственным воздействием, был облучен, быть может, крохотным разноцветным лучиком, излетавшим из хрустальной рюмочки.
– Я сначала сомневался, – продолжал Голосевич. – Но потом заказал исследование, касавшееся моей родословной. Десятки ученых и архивариусов изучали летописи, церковные книги, царские грамоты и свидетельства. Они составили мое генеалогическое древо, и выяснилось, что во мне течет одновременно кровь Рюриковичей, Гедиминовичей и Романовых. Самые тонкие, удаленные от ствола веточки переплелись и напитали меня соками трех династий.
Мне этого показалось мало. За большие деньги мне удалось из лондонской лаборатории добыть генетические пробы останков последнего императора, подтверждавшие подлинность екатеринбургской находки. Ген последнего Романова и мой ген полностью совпадают. И это развеяло последние сомнения. После этого я стал готовиться к воцарению.
Зеркальцев перестал сопротивляться. Перестал подвергать сомнению достоверность услышанного. Перестал искать в себе признаки безумия, подозревать в новых знакомцах шутников, желающих его разыграть. Он просто попал в иную реальность, в иную землю, в иную историю, в которой действовали другие законы, царили другие истины, обитали другие люди. На шоссе, ведущем в Красавин, он попал в аномальную зону, где отсутствовала связь, искривлялись магнитные линии, менялись местами полюса, и время меняло свой вектор. Он попал в страну иных измерений и должен вкусить сладость этих аномалий, как вкушают экзотическое блюдо.
– Как же вы готовитесь к своему воцарению?
– Я должен создать сословие дворян и слой аристократов. Я должен иметь опору, которая позволит мне выполнить предназначение. Мое предназначение – вновь собрать Российскую империю из осколков, на которые она распадется.
– Где вы возьмете дворян и аристократов? Их потомки во Франции забыли русский язык.
– Как сказал Иван Грозный в переписке с князем Курбским: «Из камней созижду рабов моих»! Дворянское собрание, которое я возглавляю, выдает дворянские дипломы лучшим гражданам Красавина. Предварительно мы исследуем родословную гражданина и, как правило, обнаруживаем предков-дворян. И неудивительно, лучшие люди не могут не быть дворянами. – Голосевич посмотрел на Макарцева и Степова, и те кивнули, подтверждая свое дворянское происхождение. – Но главное, чему я посвящаю все свободное время, – это написание манифеста новой русской монархии. Быть может, вам, Петр Степанович, будет интересно узнать основные положения манифеста.
– Конечно, конечно, – поспешно ответил Зеркальцев, глядя в близкое серебряное лицо, на котором легкие вмятины и выпуклости напомнили ему старинный серебряный кофейник, оставшийся от покойной бабушки.
– Тогда, если позволите, я завтра после обеда приеду за вами и ознакомлю вас с моей деятельностью.
– А Христова невеста, заря, монахиня, которая возвестит о вашем пришествии, кто она?
– Не знаю, – ответил Голосевич.
Мысль Зеркальцева совершала какой-то мучительный поиск, словно отыскивала что-то, находившееся в неосвещенной области памяти. Вечеринка в «Праге», и журналист, похожий на пылающий шар, и какая-то незначительная, малозанятная сплетня. Шоссе, струящееся среди цветущих полей, дальнобойщик с лицом сталинского героя, оранжевый беркут на кузове фуры. Генерал ФСБ с куршавельским загаром и голливудской улыбкой, отмахнувшийся от назойливой сплетни. Мысль ныряла в глубины памяти, возвращалась в реальность, где горели свечи, серебрилось лицо с усами и поодаль стоял чуткий официант, перекинувший через локоть салфетку.
Мысль острым клювиком ударила в невидимую точку, и полутемное пространство памяти осветилось.
– Постойте, я, кажется, понял. Угадал толкование старца! Христова невеста – монахиня! Заря, она алого цвета! Жену премьера Хлебопекова зовут Алла! Ее постригли в монахини! Она где-то здесь, в Красавине! Вы согласны?
Сидящие за столом ошеломленно молчали. Никто из них не поддержал разговор. Ужин как-то скомкано завершился.
Зеркальцев с крыльца гостиницы «Милорд» смотрел, как отъезжают тяжеловесные джипы, увозя его недавних знакомцев. С каждым была охрана. Степов сменил «мерседес» М-класса на огромный, как фургон, «Лендкруизер-105».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?