Читать книгу "«Небо наш родимый дом…»"

 
За Анютой ходят тучей
все танкисты и стрелки.
Это с ней не первый случай,
говорят фронтовики.
 
 
Потому что брови гнуты.
Потому что смех – хоть плачь.
Потому что та Анюта —
превосходный зубной врач.
 
 
Лишь внесла свой саквояжик
(это надо посмотреть!),
как у всех ребят тот час же
зубы начали болеть.
 
 
Лейтенант, на что – гвардеец!
а с минуты той – больной.
У него до дрожи в сердце
ноет самый коренной.
 
 
С той поры к ее землянке
ни проехать, ни пройти.
Тут и кони, и тачанки,
тут и танки на пути.
 
 
Лечат зубы все, а там уж
всяк на свой, особый лад:
– Не хотите ль выйти замуж? —
ей тихонько говорят.
 
 
Командир шутить не любит.
– Это что ж? Терпеть доколь?
Нас, товарищи, погубит
всех как есть зубная боль!
 
 
И добавил: – Посудите.
Вас нельзя не полюбить.
Либо замуж выходите,
либо… либо… Как тут быть?
 

 
В землянке играют веселые парни,
один на гармошке, другой на гитаре.
Никто из ребят не сыграет шикарней,
так лихо по струнам никто не ударит.
 
 
Узнавшие горе, хлебнувшие горя
в огне не сгорели, в боях уцелели.
Никто не расскажет смешнее историй,
и песен никто не споет веселее.
 
 
Ну что ж, что гремят бесконечные залпы,
взлетает гармошка, сверкая резьбою.
И, слушая песню, никто не сказал бы,
что час лишь, как парни вернулись из боя.
 

 
Жили три друга в селе за горой.
Жили-дружили веселой порой.
Вместе любили красотку одну,
вместе ходили вздыхать на луну.
 
 
Лишь приналяжет один на меха —
видит красотка лишь в нем жениха.
Как запоют соловьями друзья —
видит красотка, что выбрать нельзя.
 
 
Так и ушли они все воевать.
Лучшего девушке как отгадать?
Долго прощались, любя от души, —
все ей казалось, что все хороши.
 
 
Вскоре один отличился из них.
Думает девушка – вот он, жених!
Месяц прошел, и второй стал герой.
Девушке кажется – лучше второй.
 
 
Третий прислал из газеты портрет.
Девушка думает – лучшего нет!
Пой же, гармошка, рыдайте меха,
Как бы красотке узнать жениха?
 

 
Прилетела птица-весточка
Полем, лугом, перелесочком.
Возвратился на станицу
Из лихих боев-атак
Черноглазый, смуглолицый,
Удалой казак.
 
 
По станице ходит гордо он
С боевой медалью, с орденом.
У него клинок дареный,
Сам он, видно, боевой,
И все девушки влюбленно
Смотрят на него.
 
 
Ясный месяц светит весело,
Но окно не занавесила
Чернобровая дивчина,
Думу думает, как быть?
Как бы ей найти причину
Казака пленить!
 
 
Окно настежь раскрывается,
В окне Настя появляется,
Смотрит прямо на героя.
Ишь, какой казак-орел!
А казак, того не скрою,
Бровью не повел.
 
 
– Что под окнами вы бродите,
Что ж вы в хату не заходите?
Алексей Петрович, право,
Неудобно как-никак.
Вы такой по виду бравый,
Удалой казак.
 
 
А сама не сводит оченьки,
В них смотреть нет силы-моченьки,
В чары девичьи не веря,
Смотрит Настенька в глаза…
И тогда, чуть скрипнув дверью,
Сдался в плен казак.
 

 
Низко-низко клонятся тополя.
Едет, едет конница по полям.
Едут, едут конники, кровь горяча,
Синие погоны да на плечах.
 
 
В поле, у околицы, сидя в ряд,
Девицы-соколицы говорят:
– Кто из нас понравится, так и быть,
Первою красавицей будет слыть.
 
 
Но бойцы на девушек не глядят,
Меж собою конники говорят:
«Нас-де не касается, хи-ха-ха!
Мол, для нас красавицы – чепуха».
 
 
Обиделись девушки на парней.
Бойко сели девушки на коней.
Раскраснелись личики – наша честь
Доказать обидчикам, кто мы есть.
 
 
Век того не видывал Тихий Дон —
Обогнали девушки эскадрон,
Поскакали по полю, руки в бока,
Лишь глазами хлопали два полка.
 

 
Ходит в небе месяц мутный.
Месяц, брось-ка к звездам луч,
посмотри, где мой беспутный
заблудился среди туч?
 
 
Милый мой крылом не машет,
хоть, как птица, он крылат.
Мой родной из старших – старший,
самый старший лейтенант.
 
 
Как случилось, интересно, —
не поймет душа моя,
ведь «созданием небесным»
создана не он, а я.
 
 
В мире нет его дороже.
Он один сквозь ночь и тьму
путь-дорогу в бездорожье
к сердцу знает моему.
 

 
Неужели песню не доброшу я
До родного, дальнего села,
Где сейчас пушистою порошею
Улица до крыш занесена.
А над ними розовое, раннее
Утро из-за синь-лесов встает.
Там в уютном домике с геранями
Валентина Павловна живет.
Старая учительша. Ни жалоб
От нее,
Ни просьб не услыхать.
В сад ее, единственный пожалуй,
Яблок не ходили воровать.
Дров зимой вязанку не одну ей
Складывали утром у дверей.
Заменяла мать она родную
Тем, кто не запомнил матерей.
Мы росли,
Мы крепли и мужали,
Уезжали, покидали дом,
Руки ее старческие жали,
Пропадая в сумраке густом.
И когда пылающей зарницей
Подожжен был мирный горизонт,
Нам она вязала рукавицы,
Отсылала с адресом – «На фронт».
Но метели вскоре стали тише,
А когда последний выстрел смолк,
Мы решили все, что ей напишем
Длинное, хорошее письмо.
Только написать мы не успели —
Вновь война полнеба обожгла…
Ходят одинокие метели
Нашей длинной улицей села.
Ночью у овинов, за околицей,
Ухает голодная сова…
 

 
В глухую ночь мы вышли по тревоге,
Десятки верст минувшим днем пройдя.
 
 
Шумит весна,
И черные дороги
Покрыты лаком первого дождя.
Блестят штыки. Пехоты шаг размерен.
Налево – лес
И пятна плотной тьмы.
Темнеют пни,
Как будто это звери
Присели на отлогие холмы.
А впереди – широкая поляна.
Рассвет сочится с облачных высот.
Мы с полной выкладкой,
И только два баяна
По очереди рота вся несет.
И с каждым шагом звезды в небе блекнут.
Светлеет даль, светлеет вышина.
В повозке новенькой
Везет сухой паек нам
Веснушчатый товарищ старшина.
Не оттого ль,
Что свеж и сочен воздух,
Легко нести винтовку?
Вдалеке
Кричат о чем-то паровозы
На непонятном резком языке.
В грязи тягучей вязнут, тонут ноги,
Но мы идем, идем – и сон забыт…
…Винтовки взяв впотьмах из пирамид,
В любую ночь мы выйдем по тревоге.
 

 
Ветер метался, кружась по оврагу,
Он падал, вставал и летел напрямик.
Команда звала батальон в атаку.
Бойцы оглянулись, застыв на миг.
Казалось, настала секунда затишья,
Казалось, что стало немного темней.
Снег осыпался цветением вишен,
Лишь чуть покрупнее,
Лишь чуть холодней.
Пули пронзительно свистнули рядом.
Скорей бы схватиться…
Длинна ты, верста…
Черствую землю копнули снаряды,
И кто-то споткнулся.
И кто-то не встал.
– Во славу Советов! —
Простуженно кто-то крикнул.
«Ура» пролетело овраг.
В дыму
На верхушку разбитого дота
Взметнулся простреленный
Красный флаг.
На утреннем небе еще не потухли
Вчерашние звезды, что вечер зажег.
Мирно дымились походные кухни.
Бойцы по-хозяйски садились в кружок.
Василий смотрел на отлогие взгорья
И думал: весна неприветная тут…
Что, может, сейчас вот
В консерваторию
По лужам веселым ребята идут.
Они на углу покупают мимозы
(На улице Герцена столько мимоз!).
И день начинается шумен и розов,
А здесь тишина
И мохнатый мороз.
Да снег – то упругий,
То жесткий,
То зыбкий.
Снежинки поземки как иглы остры.
И руки, когда-то державшие скрипку,
Сжимают винтовку.
Горят костры.
 
 
Каменный дом за железной оградой
Кругом обложила тайги синева.
Должно быть, разрывом
Шального снаряда
Сшвырнуло с подъезда чугунного льва.
Крыльцо заросло желтоватым мохом.
Стены огнем батарей сожжены.
Шли осторожно, —
Ждали подвоха
От этой почти ледяной тишины.
Быть может, под камнем
Скрываются мины
И смерть притаилась за каждым углом?..
Следы легковой,
Но тяжелой машины
Шли, огибая таинственный дом.
Вошли.
Квартира довольно простая.
Здесь жили недавно.
Скатерть бела.
Дым от сигары еще не растаял.
Василий потрогал сигару —
Тепла.
Бойцы смотрели, не прикасаясь,
Вещи, картины,
Особенно ту,
Где девушка шла по траве босая,
Где алые маки на грядках цветут.
На шторах дверных поблескивал бисер,
Там белая чайка взмахнула крылом.
Бойцов растолкал батальонный писарь
И целиком завладел столом.
Ручку нашел. Чернила подвинул.
Достал листки своего дневника.
Товарищ толкнул Василия в спину:
– Вася, смотри-ка,
Скрипка, никак?.. —
Тот, оглянувшись, едва не вскрикнул,
И, сняв со стены футляр дорогой,
Он вынул красивую, легкую скрипку
И нежно погладил озябшей рукой.
Щекою прильнув к ее скользкому тельцу,
Он робко по струнам провел смычком.
Ну а потом
Закружилась метелица
Звуков, рожденных бойцом-скрипачом.
Пускай непослушны замерзшие пальцы
И, часто сбиваясь, скрипка поет.
Но слышалось в музыке —
Снег осыпается
Ночью
В час отдыха от боев.
И стонут под ветром высокие сосны.
И шастает по лесу
Тень от костров.
Гугукнула пушка,
И многоголосно
По полю катится, ширясь, —
«Ура-а-а!»
Товарищи слушали восхищенно
Повесть о грозных, суровых боях.
Шумно вошел командир батальона
И остановился в дверях.
Была какая-то странная сила
В музыке, полной огня, новизны.
Погибших товарищей вспомнил Василий.
Смычок постепенно ушел на низы.
И вдруг…
Будто первой победы предвестник,
Родился высокий, торжественный звук.
И полилась победная песня.
И вырвался смычок из рук.
Скрипка замолкла.
Ребята молчали.
Ловили Василия трепетный взгляд.
И восхищенно за их плечами
Смотрел на него молодой комбат.
Василий горел,
Дрожали ресницы.
Комбат подошел.
Поравнялся с ним.
Снял свои теплые рукавицы
И тихо сказал: – Возьми. —
Потом, отвернувшись,
Шагами широкими
Ушел в дальний угол
И лег на шинель.
Ребята молчали.
За синими окнами
Шла в наступленье метель.
 

 
Летит фанерный наш У-2
по бесконечной дали.
Ну где ж то видно, чтоб дрова
по воздуху летали?
 
 
Шутил солдат и думал вслух —
У-2 солдату лучший друг.
Спокойно на душе у нас,
а враг бежит в окоп,
когда гремит наш «тарантас»
по кочкам облаков.
В кромешной тьме наш «тарантас»
летает как по нотам.
И бомбы точно в самый раз,
что ложку в рот кладет он.
Недаром славила молва
ночной бомбардировщик.
Летит-гудит родной У-2,
гремит лихой извозчик.
Он невелик, наш аппарат —
часы, а не машина.
Ему, пожалуй, в аккурат
ангар в норе мышиной.
Шутил солдат и думал вслух —
 
 
У-2 солдату лучший друг.
Спокойно на душе у нас,
а враг бежит в окоп,
когда гремит наш «тарантас»
по кочкам облаков.
 

 
Получила Любушка письмо,
А в письме любимого портрет.
Голубою шелковой тесьмой
Завязала розовый конверт.
 
 
Говорила: – Как хорош,
как портрет его похож.
Право, в мире краше нет —
посмотрите на портрет.
Парень статен и плечист,
взгляд лучист и грудь горой.
Сразу видно, что танкист,
и, наверное, герой.
 
 
Но портрет успеха не имел.
Девушки смотрели на него
и, сказав, что парень похудел,
не сказали больше ничего.
Только Люба им в ответ:
– Краше парня в мире нет,
а не нравится, ну что ж, —
значит просто не похож.
Если вышел неказист,
как в народе говорят,
в том нисколько не танкист,
в том фотограф виноват.
 

 
Много ли солдату нужно?
Горсть махорочки в кисет.
Служба – это, братцы, – служба,
на войне покоя нет.
 
 
На то, браток, она война,
чтоб шел солдат, не зная сна,
не зная отдыха в пути,
когда приказано идти
                               вперед.
 
 
Солдата стужа не берет.
Бывает хуже – стужа врет.
Ремень потуже и – в поход,
в поход!
Как возьмем немецкий город,
мы на радостях тогда
выпьем кружечку кагора,
чтоб не сохла борода.
 
 
На то, браток, она война,
чтоб шел солдат, не зная сна,
не зная отдыха в пути,
когда приказано идти
                                    вперед.
Солдата стужа не берет.
Бывает хуже – стужа врет.
Ремень потуже и – в поход,
                                   в поход!
 
 
Чтоб жене не снились мины
и солдат под их дождем,
мы из города Берлина
телеграмму ей пошлем.
 

 
Пришла и к нам на фронт весна,
Солдатам стало не до сна —
Не потому, что пушки бьют,
А потому, что вновь поют,
Забыв, что здесь идут бои,
Поют шальные соловьи.
 
 
Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,
Пусть солдаты немного поспят…
 
 
Но что война для соловья!
У соловья ведь жизнь своя.
Не спит солдат, припомнив дом
И сад зеленый над прудом,
Где соловьи всю ночь поют,
А в доме том солдата ждут.
 
 
Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,
Пусть солдаты немного поспят…
 
 
Ведь завтра снова будет бой.
Уж так назначено судьбой,
Чтоб нам уйти, не долюбив,
От наших жен, от наших нив.
Но с каждым шагом в том бою
Нам ближе дом в родном краю.
 
 
Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,
Пусть солдаты немного поспят…
 

 
Ой, вы соколы-дружки,
не топчите сапожки.
 
 
Возле дома, возле окон
чудо-девицы души.
Для нее, для черноокой,
вы не больно хороши.
 
 
Вы ее покой не троньте,
ее миленький на фронте.
 
 
Он дерется на Карпатах
в батальоне боевом.
Не тягайтесь с ним, ребята,
вы не стоите его.
 
 
А ребята: «Ну скажи-ты!
Что ж мы, лыком, что ли, шиты?»
 
 
Распахнули вмиг тужурки:
под тужуркой (вот те на!) —
на гражданских синих куртках
трудовые ордена.
 
 
Как бы парни ни гордились,
двери в дом не отворились.
 
 
И видали все подруги,
как красавица села
на знатнейших лиц в округе
даже глаз не подняла.
 
 
Парни ждали и вздыхали,
пока ночи мерзнуть стали.
 
 
Мимо гордой королевы
возле крашеных ворот,
повернул один налево,
а другой – наоборот.
 

 
Как-то летом шли девчата
Средь муравистых лугов
И решили: будь что будет,
Погадать на женихов.
Порешили, сели кругом,
Стали песню запевать,
И одна из них подругам
Предложила загадать.
Если вдруг закружит птица
Над лесочками,
Суждено тогда девицам
Быть за летчиками.
Если трактор кто услышит,
Сердце дрогнет и замрет,
Знай: танкист письмо напишет,
Сватов в дом к тебе пришлет.
Если зыбью бирюзовой
Вдруг подернется река,
На крылечке, на тесовом,
Поджидай ты моряка.
Солнце близится к закату,
Как назло, нет ветерка.
Запропал куда-то трактор,
Как стекло гладка река.
Пригорюнившись, девчата,
Перестали песни петь.
Знать, не ждать им к дому сватов,
Видно, в девках век сидеть…
Вдруг взлетает в небо птица
Над лесочками,
Значит, суждено девицам
Быть за летчиками.
Но не видно самолетов.
Неужель примета врет?
С песней по полю пехота
Прямо к девушкам идет.
Молодцы, идут ребята
На подбор за рядом ряд,
И смущенные девчата
Узнают своих ребят.
Отгорел тот день закатом.
Потемнело. Рассвело.
Вместе с зорькою девчата
Возвратились на село.
С той поры у них забота
Ждать любимых женихов.
Ой, не идет ли где пехота
Средь муравистых лугов?
 

 
В деревню нашу
приехал старший
из лейтенантов лейтенант.
Высок и статен,
весьма приятен, красавец даже, и не женат.
 
 
Ему сказали:
«Вы все видали,
но что сравнится с моей красой?»
А он ответил,
что не заметил.
Я и не знала, что он такой.
 
 
Неумолимо
прошла я мимо,
как будто очень спешу домой.
Не обернулся,
не оглянулся.
Я и не знала, что он герой.
 
 
Когда стемнело,
я песню спела.
В платочке белом прошла горой.
Меня заметил,
у дома встретил.
Я и не знала, что он герой.
 
 
Когда же малость
пройти осталось,
к нему прижалась я той порой.
А он смутился
и вдруг простился.
А мне сказали, что он герой.
 

 
Шел отряд сторонкой
По степи родной.
И сказал мальчонка,
Снайпер молодой:
– Все мне здесь знакомо
Реки и кусты,
Мне теперь до дома
Полторы версты.
 
 
За лесом, за речкой,
Вон там, за холмом,
Совсем недалечко
Мой низенький дом.
У старого тына
Рябина цветет.
Оксана-дивчина
Там песню поет:
«Придет ли любимый
И скоро ль придет?»
 
 
Лег отряд до солнца
В поле отдохнуть.
Отпустили хлопца
В недалекий путь.
Теплый летний ветер
Провожал его.
В поле хлопец встретил
Друга своего.
 
 
– За лесом, за речкой,
Вон там, за холмом,
Резное крылечко,
Родимый мой дом.
 
 
Скажи, где у тына
Рябина цветет,
Оксана-дивчина
По-прежнему ль ждет,
Придет ли любимый
И скоро ль придет?..
 
 
Рассказать всю правду
Другу друг не смел.
За холмы, курганы
Долго он смотрел.
Перед ним лежали
Голые поля,
Выжжена пожаром
Мертвая земля.
 
 
За лесом, за речкой.
За взрытым холмом,
Где было крылечко,
Где был отчий дом,
Где пышно рябина
У тына цвела,
Где хлопца дивчина
Подолгу ждала, —
Лишь пепел да ветер,
Огонь да зола.
 
 
За родные хаты
На жестокий бой
Шел отряд на запад
Стороной родной.
 

 
Как становится тихо
У переднего края,
Вдоль окопов гвоздика
Лепестки расправляет.
 
 
И куда ни посмотришь —
Всё цветы полевые.
Всё березы да зори,
Всё Россия! Россия!
 
 
Что ты брови насупил,
Боль души пересилив?
Дальше мы не отступим:
Дальше – сердце России.
 

 
Снова в поход уходить нам, друзья,
Снова сквозь ветер и стужи.
Без тоста, друзья, расставаться нельзя,
Пусть кружки бокалами служат.
 
 
Вместе с друзьями бывалыми
Дружно поднимем бокалы мы.
За смелых в бою, за землю свою,
За девушек в нашем краю!
 
 
Юноши с нами впервые пойдут.
Слез не роняйте, подруги,
Пусть вашу любовь они в бой понесут,
Так дайте на счастье им руки.
 
 
Вместе с друзьями бывалыми
Дружно поднимем бокалы мы.
За смелых в бою, за землю свою,
За девушек в нашем краю!
 
 
Родину любим свою горячо,
Просторы и даль голубую.
Родная страна, обопрись на плечо,
Мы выдержим тяжесть любую.
 
 
Вместе с друзьями бывалыми
Дружно поднимем бокалы мы.
За смелых в бою, за землю свою,
За девушек в нашем краю!
 

 
Возле сосен у мосточка
сделали привал
три танкиста, три дружочка,
и один сказал:
– Не пойму,
   почему
   больно сердцу моему.
   Должен в том дружный наш
   разобраться экипаж.
Совещались
   возле сосен три бойца.
Разобрались
   в том вопросе до конца.
 
 
Дело в том, что тех дружочков
десять дней назад
прострелили очень точно
меткие глаза.
   Не ему
   одному
   очень грустно посему.
   Что за стыд – весь грустит
   экипаж гвардейский наш.
Порешили
   ей подробно написать
и просили
   фотографию прислать.
 
 
Вскоре им письмо приходит:
– Карточки не шлю,
милый мой в морской пехоте.
Я его люблю.
   Лишь его
   Одного,
   потому лишь у него
   и в морях и в боях
   фотография моя.
Как вернется,
   загляните побывать,
приглашаю
   вас на свадьбу пировать.
 

 
Уходил товарищ в бой
на смерть с немцем биться.
В бой товарищ взял с собой
горсть родной землицы.
Положил ее на грудь
он в платок расшитый,
ведь на ней, не где-нибудь,
столько лет прожито.
 
 
И тропинка узкая
повела в поля.
Ой, землица русская,
матушка-земля.
 
 
Ведь на ней он полюбил
лес, луга и ветер.
Ведь на ней он счастлив был
больше всех на свете.
Здесь на береге крутом
над плакучей ивой
самый лучший в мире дом,
старый дом родимый.
 
 
Но тропинка узкая
повела в поля.
Ой, землица русская,
матушка-земля.
 
 
И ушел товарищ в бой
насмерть с немцем биться.
Всюду носит он с собой
горсть родной землицы.
Так и мы в бои ушли
от родного жита.
Сердце жжет нам горсть земли
сквозь платок расшитый.
 
 
Нас тропинка узкая
повела в поля.
Ой, землица русская,
матушка-земля.
 

 
Мы бьем врага, как наши деды били.
О наших подвигах летит за вестью весть.
Мы в эти дни всем сердцем полюбили
Безжалостное слово – месть.
 
 
Горела рожь. Пожары закрывали
Сиянье бледных, ослепленных звезд.
Мы в эту ночь врага назад прогнали
На двадцать кровью орошенных верст.
 
 
Не знаю, на каком наречье
Мне рассказать, чтоб видно было всем
Разрушенный мой край. Обугленные печи.
Труп девушки на скошенном овсе.
 
 
От крови черным стал платок лиловый.
Рожденная, чтоб расцветать и цвесть,
Она в губах остывших сохранила слово.
Мы поняли, что это слово – месть.
 
 
И мы прочли в застывшем этом слове
Призыв святой поруганной любви.
И было это жуткое безмолвье
Страшнее клятвы, данной на крови.
 
 
Мы дальше шли. И с каждым нашим шагом
Назад откатывался лютый, злобный враг.
Заря над полем нам казалась флагом.
Рассвет за нами нес победы нашей флаг.
 
 
Мы в эти дни врага нещадно били.
О наших подвигах летела песней весть.
Мы в эти дни в сердцах благословили
Одно-единственное слово – месть.
 

 
На солнечной поляночке,
Дугою выгнув бровь,
Парнишка на тальяночке
Играет про любовь.
 
 
Про то, как ночи жаркие
С подружкой проводил,
Какие полушалки ей
Красивые дарил.
 
 
Играй, играй, рассказывай,
Тальяночка, сама
О том, как черноглазая
Свела с ума.
 
 
Когда на битву грозную
Парнишка уходил,
Он ночью темной, звездною
Ей сердце предложил.
В ответ дивчина гордая
Шутила, видно, с ним:
– Когда вернешься с орденом,
Тогда поговорим.
 
 
Играй, играй, рассказывай,
Тальяночка, сама
О том, как черноглазая
Свела с ума.
 
 
Боец средь дыма-пороха
С тальяночкой дружил,
И в лютой битве с ворогом
Медаль он заслужил.
Пришло письмо летучее
В заснеженную даль,
Что ждет… Что в крайнем случае
Согласна на медаль.
 
 
Играй, играй, рассказывай,
Тальяночка, сама
О том, как черноглазая
Свела с ума.
 

 
Ехал казак воевать.
– Добрый путь солдату!
Выходили провожать
Казака девчата.
 
 
– Ой, казаче молодой,
Сделай одолженье —
Хоть одну возьми с собой
В жаркие сраженья.
 
 
От таких казак речей
Брови поднял к чубу.
– Ту возьму, что горячей
Поцелует в губы.
 
 
И девчата, не смутясь,
Хлопца целовали,
Не сводили ясных глаз
И ответа ждали.
 
 
Покачал он головой,
Улыбнулся кстати:
– Нужно всех вас взять с собой,
Да коней не хватит.
 
 
Рассмеялся, поскакал,
Пыль взвилась порошей.
Вот какой казак-нахал,
Но боец хороший!
 

 
Тебя во сне я вижу очень редко,
Все потому, что некогда нам спать.
Идет в поход отважная разведка,
Идут ребята с врагами воевать.
 
 
И если нас окружит враг проклятый,
Пред ним спины вовеки не склоню.
Себя взорву последнею гранатой,
Но честь солдата детям сохраню.
 

 
У разрушенного бомбами вокзала
Примерзали к рельсам эшелоны.
В бывшем клубе печка догорала
И крутил солдат бывалый ручку
                                        граммофона.
 
 
Граммофон в малиновых разводах
Нам таким знакомым показался…
Думалось, в сраженьях и походах,
Что́ нам в устаревших ныне вальсах.
 
 
Коль вглядеться в золотые были,
Вспомним, как на первые доходы
Всем колхозом клубу мы купили
Граммофон в таких же вот разводах.
 
 
Словно в сказке, в милой небылице,
Дед Мороз принес из чудо-леса
Нашей юности забытую страницу
На разъезд под городом Смоленском.
 
 
Как – не знаю, руки отыскали
Девичьи, в перчатках теплых, пальцы.
Как мы закружились в этом зале
В старомодном, хрипловатом вальсе!
 
 
Видел я застывшие в восторге
Синие глаза твои, родная
Девушка в защитной гимнастерке,
Милая подруга фронтовая.
 
 
Вальс мы до конца не станцевали:
На посадку сбор труба сыграла.
Мы тогда друг друга потеряли
В темноте разбитого вокзала.
 
 
Но, пройдя дорогою военной,
Возвратившись в сторону родную,
Мы найдем друг друга непременно,
Вальс мы непременно дотанцуем.