Читать книгу "Опрокинутый в жизнь"

– Во сколько это было?

– Часов в восемь, наверное. Незадолго до закрытия. Я постоял минуту, посмотрел и пошёл дальше. Подумал – хорошо, что Зина с ним по-человечески, не как другие.

Света молчала. Зина закрыла аптеку, но до дома не дошла.

– Ты кому-нибудь говорил?

– Нет. Кому говорить? Это же Петя.

– Это же Петя, – повторила она. Но повторила так, что слышно было: уже не уверена.

Они сидели молча. Каждый думал об одном и том же – и оба молчали, потому что произнести это вслух было страшно...

– Я боюсь за него, – сказала она вдруг. – После того, что случилось с Зиной... город изменился. Люди будут искать виноватых. А Петя... он слишком заметный. Слишком другой.

Коля обнял её за плечи – редкий для него жест. Они сидели так некоторое время, глядя на воду – серо-стальную под полуденным солнцем, с редкими барашками пены на волнах. Городские звуки доносились сюда приглушённо, издалека.

– Пойдём, – сказал наконец Коля, поднимаясь и протягивая ей ладонь. – Надо вернуться.

Они двинулись обратно по набережной, держась за руки.

Атмосфера в баре становилась всё тяжелее. Солнечные лучи пробивались сквозь витражное стекло, расцвечивая пол разноцветными пятнами, но не достигали лиц посетителей, которые казались бледными. Семён включил дополнительные лампы – необычное решение для дневного времени, попытка разогнать сгустившийся сумрак.

Татьяна Петровна всё ещё занимала привычное место. Кузя тихо похрапывал у её ног, а она продолжала что-то записывать в потрёпанный блокнот, периодически оглядываясь по сторонам, боясь пропустить важную деталь.

Рыбаки у стойки пили уже не по первой, но не пьянели – привыкшие к крепкому, закалённые десятилетиями в море. Беседовали негромко, иногда замолкая на полуслове и переглядываясь, не нуждаясь в том, чтобы заканчивать фразы вслух.

В углу расположились двое грузчиков с консервного завода – остальные ушли на вечернюю смену. Они заказали по четвёртой кружке пива и двигались уже тяжело, медленно – хмель брал своё.

– Протасов-то ещё никого не арестовал, – заметил один из них, стирая пену с усов тыльной стороной ладони. – А ведь прошли уже сутки почти.

– Значит, нет подозреваемых, – откликнулся второй. – Или он знает, но доказательств не хватает.

– А может, и не найдёт никогда. Растворится этот гад в толпе, и поминай как звали.

– Не каркай, – оборвал товарищ. – В Сегадайске все всех знают. Надолго не спрячешься.

За их спинами неожиданно раздался женский голос – тихий, но отчётливый:

– Она его знала.

Грузчики обернулись. За соседним столиком сидела женщина средних лет – местная портниха, чьё ателье располагалось за углом. Она редко заходила сюда, предпочитая более респектабельные заведения, но сегодня сидела здесь, сжимая стакан с чем-то прозрачным – то ли водкой, то ли минералкой.

– Чего? – переспросил грузчик, нахмурившись.

– Говорю, она его знала, – повторила портниха, глядя не на собеседников, а куда-то сквозь них. – Сама к нему пошла.

Все замолчали. Даже мопс под столом перестал сопеть и приоткрыл один глаз.

Никто не спрашивал, о ком идёт речь – все поняли. Она сказала это с такой убеждённостью, что сомнений не оставалось: убийца был не приезжим маньяком, не случайным преступником. Он был одним из них. Кем-то, кого они встречали каждый день. Кому кивали при встрече. Кому, возможно, пожимали руку за этой самой барной стойкой.

Грузчики уставились в свои кружки. Рыбаки отвернулись друг от друга. Татьяна Петровна замерла с ручкой над блокнотом, не решаясь записать услышанное.

За окнами незаметно стемнело – день прошёл в разговорах и молчании, в выпитых стаканах и недосказанных словах. Фонари на набережной загорелись – через один, как обычно, создавая причудливый узор из света и тени. Где-то в этой темноте скрывался человек, который недавно был среди них, улыбался, разговаривал, жил обычной жизнью. А теперь на его руках была кровь Зины.

Пахло табачным дымом и плохим кофе. Люди избегали смотреть друг другу в глаза, прижимали руки ближе к телу, инстинктивно отодвигались от соседей по столику.

Каждый думал об одном: будет ли следующий, и кто он?

Глава 3. Она

Петя лежал в постели с широко открытыми глазами, глядя в потолок, на привычный узор штукатурки, образованный семнадцатью трещинами, которые следовало пересчитать перед тем, как начинать день. Каждое утро происходило одно и то же: открыть глаза, найти взглядом первую линию – тонкую, начинающуюся у левого угла и тянущуюся к центру комнаты, за ней – вторую, потом третью, и так – до конца, потому что, только пересчитав все, можно было спустить ноги с кровати и признать, что новый день действительно наступил. Эти отметины на потолке никогда не менялись, не исчезали, не появлялись в новых местах – и когда за дверью комнаты Надежда с Игорем кричали друг на друга, когда звенела посуда и хлопали двери, потолок оставался неизменным.

– Раз, – прошептал он, указывая пальцем в воздух на первую трещину, – два... три...

Губы двигались почти беззвучно, произнося числа, которые складывались в привычную последовательность: четыре, пять, шесть... И с каждой цифрой Петя чувствовал, как отпускает напряжение в плечах, потому что ритуал шёл правильно, без сбоев. Дойдя до десятой линии, он позволил себе улыбнуться – середина пути пройдена, скоро можно будет встать.

В комнате ничего не двигалось и не менялось – единственное место в квартире, где каждый предмет стоял там, куда Петя его поставил. На полке у окна выстроились сорок две раковины, собранные за годы походов на пляж, по одной за каждый «хороший день», и Петя помнил историю каждой из них. Вот эта, с розоватым отливом и сколотым краем, была найдена в один из лучших дней – Надежда тогда не плакала весь вечер и приготовила пирог с яблоками, от которого вся квартира пахла корицей. А вот эта, маленькая и почти круглая, – когда Сергей взял его с собой в гараж и разрешил подержать настоящие инструменты, тяжёлые, холодные, пахнущие машинным маслом.

Старый радиоприёмник «Океан» занимал своё место на тумбочке – подарок Игоря в один из тех редких дней, когда отчим был трезв и почти добр, когда его голос звучал негромко, а руки не сжимались в кулаки. Приёмник иногда хрипел и терял сигнал, но Петя всё равно включал его по вечерам, когда за стеной начинались крики и звон бьющейся посуды: прижимал ухо к динамику на минимальной громкости и слушал чужие голоса – дикторов, певцов, людей из другого мира, позволяя им заполнять голову вместо криков и ругани.

– Одиннадцать, двенадцать, тринадцать... – палец продолжал двигаться в воздухе, отмечая каждую знакомую трещину, и счёт шёл ровно, без запинок.

Из окна открывался вид на море – узкая полоска между панельными пятиэтажками, горизонт, который в пасмурные дни сливался с небом, превращая мир в сплошную серую пелену. Сегодня поверхность воды была спокойной, гладкой, без единой волны, и Петя любил смотреть на неё, потому что она всегда была разной – то серой, то голубой, то почти чёрной перед грозой.

– Четырнадцать, пятнадцать... – Петя почти закончил счёт, когда звон разбитого стекла на кухне оборвал ритуал, и он замер с поднятым пальцем, застывшим между пятнадцатой и шестнадцатой трещиной.

Секунду было тихо, потом раздались приглушённые голоса – Надежда и Игорь, как всегда, ругались – сначала негромко, почти неразборчиво, потом всё громче, всё резче, и хотя Петя не различал слов, он слышал интонации: высокий, плачущий голос матери и низкий, хриплый голос отчима. Петя почувствовал тупую боль в груди, тело сжалось и напряглось.

Петя закрыл глаза и понял, что счёт сбился – теперь придётся начинать сначала. Когда утро идёт не так, как положено, случаются неприятности: можно забыть, что на лестнице ровно шестьдесят восемь ступенек, и споткнуться, можно перепутать дорогу до продуктового, хотя до него тысяча сто шагов от подъезда, если шагать обычным шагом.

– Раз, – снова начал он счёт, стараясь не слышать голосов с кухни, и пальцы сами нашли раковину на тумбочке – самую первую в коллекции, с заострённым краем и перламутровой внутренностью.

Петя обхватил её ладонью, чувствуя знакомую шершавую поверхность, и немного успокоился, потому что эта раковина была с ним уже десять лет – он подобрал её в свой восьмой день рождения, когда Надежда ещё не встретила Игоря и они ходили на пляж вдвоём, держась за руки.

Грудь сдавило, Петя задышал коротко и часто – так было каждый раз, когда в квартире начинался скандал. Хотелось стать маленьким и незаметным, забиться в щель между шкафом и стеной, исчезнуть, чтобы никто не видел и не слышал.

– Два... три... – числа отгораживали от происходящего за дверью.

Звуки на кухне становились громче, и что-то тяжёлое ударилось о стену – может быть, стул, может быть, кастрюля, – после чего Надежда закричала, а Игорь выругался короткими резкими словами, которые Петя давно научился пропускать мимо ушей, не понимать, не впускать внутрь. Потом хлопнула входная дверь, и наступила тишина – внезапная, оглушающая после шума.

Петя продолжил считать – четыре, пять, шесть... – и на шестой отметке позволил себе выдохнуть, потому что хлопок двери означал, что Игорь ушёл, а может, Надежда заперлась в ванной, но в любом случае скандал закончился, хотя бы на время.

– Семь, восемь... – с каждым произнесённым числом Петя чувствовал, как отпускает, как давление в груди слабеет.

Он поглаживал раковину, прослеживая пальцем её извилистый край, и эти простые повторяющиеся движения возвращали порядок. На кухне негромко звякнула посуда – не угрожающе, не резко, потом послышались лёгкие шаги Надежды и звук льющейся воды, и это были безопасные звуки, часть нормального утра.

– Девять, десять, одиннадцать... – комната постепенно наполнялась светом, серая вода моря за окном приобрела голубоватый оттенок, на горизонте появилась тонкая полоска рассвета.

Петя любил это время суток – тихое, пограничное, когда ночь уже закончилась, а день ещё не набрал силу.

– Двенадцать, тринадцать...

Мир за дверью мог быть хаотичным и непредсказуемым, люди могли кричать, плакать, уходить и возвращаться, но в его мире всё подчинялось простым правилам: семнадцать трещин на потолке, сорок две раковины на полке, шестьдесят восемь ступенек на лестнице, тысяча сто шагов до продуктового магазина.

Когда люди смотрели на Петю, в их глазах мелькало что-то – жалость или непонимание, или то и другое сразу, – и они говорили между собой: «Не такой, как все», думая, что он не слышит или не понимает. Врачи в районной поликлинике давно поставили ему диагноз с длинным непонятным названием, но эти медицинские термины мало что значили: Петя понимал мир иначе – через ощущения, прикосновения, ритмы и повторения. Сложные разговоры часто ускользали от его понимания, но настроение человека он считывал безошибочно – по походке, по дыханию, по тому, как звучит голос.

– Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать... – на кухне шумел на плите чайник и стучали чашки о столешницу, что означало: скандал матери с отчимом закончен, можно будет спокойно позавтракать.

В такие дни Надежда обычно была тихая и печальная, но не злая – делала бутерброды с сыром, наливала сладкий чай и иногда даже пыталась улыбнуться, хотя глаза при этом оставались пустыми и усталыми.

– Семнадцать, – сказал Петя, и ритуал завершился.

Петя выдохнул с облегчением – день начался правильно, несмотря на утреннюю ссору за стеной. Он бережно положил раковину обратно на тумбочку, точно на то же место, где она лежала всегда, расправил одеяло, разгладил складки.

Память хранила все важные детали окружающего пространства: на зелёной облупившейся двери продуктового есть царапина внизу, похожая на букву «К», третья ступенька на лестнице скрипит громче остальных, от дома до автобусной остановки нужно пройти мимо трёх тополей, одного фонаря с разбитым плафоном и жёлтой скамейки с облупившейся краской. Когда всё вокруг менялось, эти постоянные величины помогали не потеряться.

Петя сел на край кровати и прислушался к звукам из кухни – было тихо, значит, можно выходить. Он медленно подошёл к двери, обхватил ладонью прохладную ручку и замер на секунду, потому что преодолеть порог комнаты, выйти в коридор, где могли ждать крики или молчание, было усилием. Петя глубоко вдохнул, повернул ручку, чувствуя, как холодный металл скользит под пальцами, и шагнул за порог.

На кухне пахло вчерашним перегаром и утренним кофе. Игорь сидел за столом, подпирая тяжёлую голову рукой, – волосы всклокочены, глаза красные от недосыпа и алкоголя, а Надежда суетилась у плиты, гремя посудой громче, чем требовалось, – так она всегда выражала молчаливый протест.

Петя замер на пороге.

– Доброе утро, – выдавил он, облизывая пересохшие губы.

Надежда обернулась, и её лицо на секунду смягчилось:

– Петенька, садись завтракать, я тебе яичницу сделала.

Игорь фыркнул, не поднимая глаз от чашки с кофе:

– Опять с кетчупом, небось? Как дитя малое.

– Он любит с кетчупом, – голос Надежды стал резким. – И что такого?

– То такого, что ему восемнадцать, не пять.

Петя осторожно сел за стол, стараясь занимать как можно меньше места. Яичница на тарелке выглядела аппетитно – два жёлтых круга в красных кляксах кетчупа, и Петя взял вилку, начав методично отделять желток от белка.

– О господи, даже есть нормально не может! – Игорь залпом допил кофе и с грохотом поставил чашку. – Слушай, Надь, нам деньги нужны.

– Какие ещё деньги? – Надежда повернулась от плиты, вытирая руки о старый фартук с выцветшими подсолнухами.

– Пенсия пацана, – голос отчима стал требовательным. – Ты когда последний раз её получала?

– Это его деньги, Игорь.

– А кто его кормит? Кто крышу над головой обеспечивает? – отчим стукнул кулаком по столу, и тарелка с яичницей подпрыгнула. – Я уже восемь недель без работы! Восемь! Ты понимаешь? Ты знаешь, сколько сейчас за коммуналку набежало?

– Знаю, – Надежда поджала губы, и седая прядь, выбившаяся изнебрежно собранного пучка, делала её старше. – Но его пенсия не для твоей водки.

– Да пошла ты! – Игорь встал, едва не опрокинув стул. – Ты давно забыла, когда сама была трезвая больше суток. Что ты мне тут морали читаешь?

Петя смотрел в тарелку, не поднимая глаз, потому что разговоры о деньгах всегда заканчивались одинаково: сначала крики, потом что-нибудь разбивалось, а потом Надежда плакала в ванной. Он механически жевал яичницу, хотя уже не чувствовал её вкуса: белок, желток, кетчуп – ритм отгораживал от происходящего.

– Какой толк от этих денег, если они просто лежат? – отчим снова сел, тяжело опустившись на стул. – Ему они зачем? Он даже не понимает их ценности.

– Понимает, – Надежда подошла к столу и положила руку на плечо сына. – Он всё понимает, по-своему.

Петя чувствовал, как рука матери дрожит, и от неё пахло вчерашним вином и кремом для рук. Отец ушёл, когда Пете было два года, – он не помнил того дня, но слышал эту историю столько раз, что она стала частью его памяти.

– Твой отец – ублюдок, – говорила Надежда в один из тех вечеров, когда бутылка опустошалась быстрее обычного, – увидел медицинское заключение и ушёл. Даже не оглянулся. Сказал: «Я на такое не подписывался». Как будто ты – это «такое»!

Её голос срывался на крик, а потом переходил в рыдания, и Петя сидел рядом, не зная, что делать с этой информацией.

– Документы на пенсию где? – Игорь открыл ящик стола и начал рыться в бумагах. – Сколько там сейчас? Тысяч пятнадцать? Двадцать?

– Не трогай его документы! – Надежда метнулась к столу, пытаясь закрыть ящик. – У него ограниченная недееспособность, а не полная! Он сам принимает решения – что делать с деньгами, с кем спать, на ком жениться. Это его личное дело, понятно? Это суд так решил, а не я и не ты!

Игорь засмеялся – хриплым, лающим смехом:

– Что значит «сам»? Он даже шнурки на ботинках не может завязать. О какой женитьбе ты говоришь? Ты себя слышишь?

– Ты сам-то видел своё свидетельство о браке? – Надежда скрестила руки на груди. – Оно тебе сильно помогло?

Они не были женаты, хотя жили вместе почти семь лет. Сначала Игорь казался спасением: работал, не пил, приносил Пете гостинцы, перебрался к ним – сначала приходил на выходные, потом остался насовсем, починил протекающий кран, перестелил линолеум, наладил отношения с соседями. Жизнь стала легче, и Надежда впервые за долгое время начала улыбаться. А потом Игорь потерял работу – первый раз, второй, начал выпивать сначала по праздникам, потом по пятницам, а теперь практически ежедневно... И Надежда начала пить вместе с ним, «чтобы он не ругался», говорила она поначалу, потом – по привычке, а теперь уже не могла остановиться.

Петя посмотрел на свои руки – широкие ладони, короткие пальцы, которые не слушались, когда нужно было завязать шнурки или застегнуть мелкие пуговицы.

Игорь и Надежда продолжали спорить за стеной, их голоса то поднимались, то опускались, и Петя протянул руку к радиоприёмнику, стоявшему на тумбочке – старому, с витыми ручками и треснувшей шкалой. Щелчок, и комнату наполнили звуки: шипение эфира, обрывки музыки, чей-то голос, рассказывающий о погоде, треск, помехи, снова музыка.

Петя сунул руку в карман и достал раковину – с перламутровой внутренностью, шершавую. Он провёл пальцем по спирали, чувствуя каждый изгиб, каждую неровность, и начал считать витки.

Из комнаты матери и Игоря донёсся звук удара – не громкий, но отчётливый, и Петя вздрогнул, раковина выпала из пальцев и покатилась по столу, но он поймал её в последний момент, чтобы она не упала на пол.

Нужно было уйти, пока всё не стало ещё хуже. Петя встал из-за стола и направился в прихожую, где на дне шкафа хранились запасные кроссовки с липучками – Надежда купила их в прошлом году, когда старые совсем износились, сказала тогда, что липучки лучше, чем шнурки, и ему будет легче обуваться самому.

Он достал кроссовки и сел на маленький пуфик у двери. Каждое движение давалось с усилием – не из-за физической слабости, а из-за необходимости постоянно контролировать руки, заставлять их делать то, что нужно. С футболкой было проще – она просторная, с широким воротом, а вот рубашка, которую он хотел надеть поверх, требовала терпения – маленькие пуговицы не хотели пролезать в узкие петли, и Петя прикусил губу, сосредоточенно продевая пуговицу за пуговицей. Большой палец не слушался, соскальзывал, но он упорно продолжал, методично застёгивая рубашку снизу вверх, так что даже лоб покрылся испариной. Надежда обычно помогала с одеждой, но сейчас хотелось справиться самому.

– Петенька, ты куда? – голос матери застал его врасплох: она стояла в дверях с растрёпанными волосами и красными глазами, голос звучал пьяно, нежно, виновато – всё одновременно.

– Гулять, – ответил Петя.

Она смотрела на него с той особой смесью любви и вины, которую Петя научился распознавать ещё в раннем детстве. Она любила его по-своему, отчаянно, неумело, работала на двух работах, таскала по врачам, отстаивала в специальных школах, выбивала льготы и пособия, но где-то по пути сломалась – и теперь смотрела на своего взрослого сына глазами, полными слёз.

– Подожди, я тебе помогу, – Надежда шагнула вперёд, но покачнулась и схватилась за дверной косяк.

Петя встал с пуфика и неловко обнял Надежду. От матери пахло вином и духами, которыми она не пользовалась уже много лет, – остатки флакона хранились в шкафу.

– Я скоро, – он сказал эти слова медленно, стараясь, чтобы они прозвучали чётко.

– Хорошо, Петенька, – она погладила его по волосам. – Будь осторожен. И не разговаривай с...

Окончание фразы потерялось, когда Петя закрыл за собой входную дверь. Лестничная клетка встретила его запахами сырости, кошачьей мочи и стирального порошка – шестьдесят восемь ступенек вниз, и он знал каждую, помнил, какая скрипит, какая выщерблена по краю, какая выкрашена в другой оттенок серого.

На третьем этаже пахло жареной рыбой – семья Кузнецовых всегда готовила рыбу по утрам в воскресенье, на втором играла музыка – что-то старое, советское, из тех песен, которые Надежда любила раньше, на первом этаже кто-то громко разговаривал по телефону – женский голос, раздражённый, уставший.

Наконец, дверь подъезда – толкнуть плечом, потому что она всегда заедала в середине, – и вот он уже на улице, в воздухе, наполненном запахами города: выхлопные газы, цветущие липы, влажный асфальт после утреннего полива.

Во дворе Татьяна Петровна выгуливала своего мопса Кузю – собака медленно обнюхивала каждый куст, а хозяйка терпеливо ждала, поглядывая по сторонам.

– Петенька, здравствуй! – она заметила его и приветливо помахала рукой. – Ты завтракал?

Петя кивнул, не останавливаясь.

– Куда так рано? Маме привет передавай! – крикнула она ему вслед, а потом, думая, что он уже не видит, достала блокнот и что-то записала.

Этот блокнот Петя часто видел – маленький, с потёртой обложкой.

Миновав двор, Петя вышел на улицу и пошёл привычным маршрутом – всегда одним и тем же, по одной стороне, мимо одних и тех же домов. Булочная с облупившейся вывеской встретила знакомым хлебным запахом – здесь продавщица Нина всегда давала ему конфету. Чуть дальше парикмахерская «Локон» сверкала чистыми окнами. За углом под неоновой вывеской расположился гастроном, куда Игорь ходил за водкой каждую пятницу.

Солнце поднималось всё выше, асфальт нагревался под ногами, пахло солёной рыбой с рынка и морем. Петя шёл ровным шагом, считая про себя: тысяча сто шагов до магазина, если идти, как обычно.

– Петенька, привет! – Нина выглянула из булочной, на ходу вытирая руки о фартук. – Заходи, у меня для тебя есть кое-что.

Петя остановился и зашёл в магазин, где прохладный воздух кондиционера смешивался с запахом свежей выпечки. Нина протянула ему леденец в яркой обёртке:

– Держи. Клубничный, твой любимый.

– Спа-сибо, – Петя старательно выговорил каждый слог.

– Пожалуйста, солнышко, – Нина улыбнулась. – Как мама?

Петя помолчал, подбирая простые слова:

– Мама... дома.

– Передавай ей привет, – продавщица вздохнула и отвернулась к другому покупателю.

Петя вышел из булочной, развернул конфету, и клубничный вкус растёкся по языку. Он продолжил путь, ощущая на себе взгляды прохожих: кто-то смотрел с жалостью, кто-то отводил глаза, делая вид, что не замечает, некоторые улыбались – искренне или из вежливости, он не всегда мог различить.

Он шёл по улице, подставляя лицо тёплому летнему ветру, и впереди был целый день, а где-то там, за домами, ждал пляж.

Набережная Сегадайска была залита солнцем, и в этот час здесь было тихо и безлюдно. Волны набегали на берег с тихим шелестом, Петя сел на скамейку с облупившейся зелёной краской и выцарапанными инициалами, вытянул ноги. Здесь, вдали от дома, воздух казался чище.

Петя достал из кармана раковину и принялся водить по ней пальцем, ощущая знакомые изгибы и шероховатости. Он смотрел на воду. Над головой кричали чайки, где-то вдалеке гудел катер.

– Петруха! – громкий голос разорвал тишину, и Петя вздрогнул, но тут же узнал знакомые интонации. – Опять отчим напился?

Сергей Кузнецов приближался широким уверенным шагом, слегка покачиваясь на ходу. Он был крупным, широкоплечим. На лице сияла улыбка, которая делала его моложе.

– Привет, Серёжа, – Петя улыбнулся в ответ, отвлекаясь от созерцания воды.

Ещё в школе, когда местные хулиганы решили позабавиться с «дурачком», именно Сергей, тогда старшеклассник, раскидал их и проводил Петю домой, крепко держа за руку.

– Так что, правда напился? – Сергей сел рядом, заняв сразу две трети скамейки, и его плечо коснулось плеча Пети, тёплое и твёрдое. – Видел его вчера в «Маяке», он там до закрытия просидел.

Петя кивнул, не вдаваясь в подробности.

Тяжёлая рука опустилась на плечо Пети, и он прикрыл глаза на мгновение, ощущая тяжесть и тепло ладони.

– Петенька! – женский голос прозвучал звонко среди шума прибоя. – А я так и думала, что найду тебя здесь!

Мила Романова спешила к ним от угла набережной, держа в руках бумажный пакет с эмблемой булочной. Её короткие каштановые волосы подпрыгивали в такт шагам. В свои двадцать два она выглядела хрупкой, с выразительными глазами, но в них уже проглядывала особая усталость.

– Я тебе бутерброд принесла, – Мила опустилась на скамейку с другой стороны от Пети, доставая из пакета завёрнутый в салфетку свёрток. – Только из печки, с ветчиной и сыром. Ты ведь любишь с сыром?

– Да, – Петя кивнул, принимая бутерброд, и его пальцы слегка дрожали – дома он не успел доесть свою яичницу из-за ссоры матери с отчимом.

Мила тут же заметила эту дрожь и нахмурилась:

– Ты сегодня ел вообще? Петенька, нельзя же так, на голодный желудок...

Она не закончила фразу, просто покачала головой и принялась поправлять воротник его рубашки, который действительно был застёгнут криво. Её пальцы, ловкие и быстрые, привели в порядок не только воротник, но и расправили складку на рукаве. Петя терпеливо ждал, пока она закончит.

– Дай человеку поесть спокойно, Милка, – усмехнулся Сергей, взъерошив волосы Пети широкой ладонью.

– Привет, народ! – раздался ещё один голос, и к скамейке подошёл Ваня, помахивая пакетом из супермаркета. – Я смотрю, у нас тут опять собрание клуба анонимных спасателей Петрухи?

Он подмигнул Пете, показывая, что шутит. В отличие от Сергея с его тяжёлой основательностью, Ваня был лёгким, худым, подвижным, с вечно растрёпанными волосами и хитрой улыбкой.

– Эй, Петруха, смотри! – Ваня выхватил из воздуха колоду карт, и она появилась между его пальцев так быстро, что Петя не успел заметить движения. Ваня веером разложил карты перед ним. – Выбери любую, только никому не показывай.

Петя осторожно вытянул карту из середины, прижал к груди и украдкой взглянул на неё.

– Запомнил? – Ваня забрал карту, вернул в колоду и начал тасовать так быстро, что карты мелькали сплошным пятном. – Сейчас твоя карта... – он щёлкнул пальцами, – исчезнет!

Он снова разложил карты веером, и Петя растерянно заморгал, перебирая их взглядом.

– Нету, – прошептал он.

– А где же она? – Ваня театрально огляделся по сторонам, потом резко потянулся к уху Милы и вытащил оттуда выбранную карту. – Вот она где пряталась!

Петя заулыбался – широко, всем лицом.

– Ещё! – он захлопал в ладоши, забыв про бутерброд, который едва не упал на землю, но был вовремя подхвачен Милой.

Ваня достал из кармана яркий шёлковый платок, скомкал его в кулаке, дунул – и вместо платка в руке оказался бумажный цветок. Он протянул его Миле с шутливым поклоном, а когда она потянулась взять цветок, тот вспыхнул и превратился в облачко конфетти.

– Да ты прямо Акопян, – хмыкнул Сергей, когда Ваня наконец иссяк.

– Амаяк, между прочим, – поправил тот с шутливой серьёзностью. – Уважайте отечественных мастеров.

Петя переводил взгляд с одного на другого, улыбаясь.

Но улыбка Сергея вдруг исчезла:

– Так что там у вас дома, Петруха? Опять Игорь про деньги?

Петя нахмурился.

– Он кричал, – наконец сказал он. – И мама плакала. Из-за денег. Моих денег.

– Твоей пенсии? – уточнил Сергей.

Петя кивнул, опуская глаза.

– Он говорил, что нужны деньги за коммуналку. Но мама сказала, что это на водку.

– Сволочь, – процедил Сергей, сжимая кулаки. – Я же говорил твоей матери, что он опять за старое возьмётся. Сколько можно?

– Он ударил её? – тихо спросила Мила, касаясь руки Пети.

Петя покачал головой:

– Не видел. Но был громкий звук. Как будто что-то упало.

Мила и Сергей переглянулись над его головой.

– Может, тебе остаться у кого-нибудь из нас на какое-то время? – предложила Мила. – У меня диван в гостиной свободный...

– Или у меня, – подхватил Ваня. – Места мало, но для Петрухи найдётся.

Сергей нахмурился и покачал головой:

– Нет, ему лучше дома. Я поговорю с Игорем. Объясню ему кое-что про жизнь.

Петя съёжился.

– Не надо, – попросил он тихо. – Не говори с ним. Будет хуже.

– Не бойся, Петруха, – рука Сергея снова легла на его плечо. – Я умею говорить так, чтобы понимали. Он не тронет ни тебя, ни твою мать.

Мила поджала губы, но промолчала.

– Лучше сходите на пляж, – предложил Ваня. – День-то какой! Грех сидеть на скамейке, когда вода рядом.

– У меня смена через час, – покачал головой Сергей. – А вы идите.

– Я тоже не могу, – вздохнула Мила. – Обещала маме с готовкой помочь. Ваня, может, ты с Петей сходишь?

– Вообще-то я за пивом вышел, – Ваня поднял пакет из супермаркета. – Наташка ждёт, у нас сериал сегодня.

Они все посмотрели на Петю.

– Я сам, – сказал он, удивив даже себя. – Я хочу сам.

Сергей нахмурился:

– Уверен? Народу много, затеряешься...

– Не затеряюсь, – Петя говорил медленно, но твёрдо. – Я знаю дорогу.

Сергей собирался что-то возразить, но Мила положила руку ему на предплечье:

– Пусть идёт, если хочет. Он же не маленький.

– Ладно, – неохотно согласился Сергей. – Но если что – сразу звони. У тебя же есть телефон?

Петя кивнул и похлопал по карману брюк, где лежал старенький кнопочный телефон с большими цифрами.

Они распрощались: Сергей на прощание крепко сжал плечо Пети, Мила поцеловала его в щёку, оставив лёгкий запах цветочных духов, Ваня просто махнул рукой и подмигнул. И Петя остался один.

Он спустился к воде по бетонным ступенькам, считая каждую – тридцать шесть ступеней вниз, каждая чуть выщерблена по краю, на двадцать третьей тёмное пятно, похожее на кошку. Песок был мягким и тёплым, тепло проникало сквозь тонкую подошву обуви. Петя аккуратно разулся, поставив кроссовки рядом, мысками к воде, и пошёл к кромке прибоя.

Первое прикосновение волны к ступням вызвало блаженную улыбку – вода была прохладной после солнечного зноя набережной, но не холодной, июнь – море успело прогреться. Петя зашёл глубже, до колен, чувствуя, как штанины шортов намокают от брызг. Он смотрел вниз, наблюдая, как песок уходит из-под ног с каждой отступающей волной.

Солнце грело спину и плечи, вода охлаждала разгорячённые ноги. Чайки парили над головой – и вдруг падали в воду, выхватывая мелкую рыбёшку.

Он бродил по кромке прибоя, глядя под ноги в поисках интересных находок – волны каждый день выбрасывали что-нибудь: обкатанные до гладкости стёклышки, странной формы камни, иногда монеты или куски керамики, отполированные до блеска водой и временем.

Петя увидел её сразу – белая с розоватым отливом, спиралевидной формы, она лежала на песке. Он осторожно поднял раковину, отряхнул от песка и поднёс к уху – в детстве Надежда говорила ему, что в раковинах можно услышать шум прибоя, теперь он знал, что это просто воздух, движущийся по спирали внутри, но всё равно слушал.

Бережно завернув раковину в носовой платок, он положил её в карман шортов – ещё один хороший день, ещё одна находка для коллекции.

Он брёл вдоль кромки воды, не спеша, разглядывая песок под ногами и изредка поднимая голову, чтобы посмотреть на горизонт, где небо встречалось с водой и иногда можно было увидеть корабли – маленькие чёрные точки на фоне бесконечной синевы.