Текст книги "Я живу. Вторая часть. Стихи"

Я живу. Вторая часть
Стихи
Анастасия Толкачёва

© Анастасия Толкачёва, 2017

ISBN 978-5-4485-7112-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

От дома тысяча километров,

на их протяжении

тысячу раз изменяет ветер

силу и направленье,

а звёзды всё те же, разнится

их видимость, много

ли мало ль кури

да не выкурить нового облака.

Вьются пути не в узоры, в веревку,

с ней в горы к свету,

или кафе посетить у дороги

и вздёрнуться в туалете.

Все города одинаковы,

не считая

памятников, однако

от них толку мало.

2

Всё в музыку переводимо: пар из труб,

канавы с жижей, морось и рюкзак

у мальчика, и темно-серый жгут

лесов на горизонте; неизвестно как

хватило рук и пальцев, чтоб сыграть

разнообразие.

Какой-то кто-то сел

за инструмент и зазвучал, а сам

был безразличен, обезличен, будто смерть,

и непонятен, как левиафан.

Ошпаренный туманом листопад.

Роддом и психбольница, загс, бюро

услуг известных. Кто придумал ад,

списал его, наверно, с городов;

на судьбы проституток посмотрев,

придумал сказку о Марии, чтоб потом

наставить ею девочек и дев,

но только это вряд ли помогло.

3

Если есть дом, то мечта о дорогах легка,

и не пить легко – если не знаешь – с кем

посмотри, это кресло ищет себе седока

будто бы черный гость из готических мрачных поэм

за окном береза тощая от диет

лет пятнадцать влюбляет себя в мир

поживи немного, а если тебе надоест,

поезжай не в кабак, не с балкона – а прямиком в Сибирь.

кто-то просит себе в награду вечную жизнь

ну а ты попроси у бога на осень пальто

если бога нет, то, пожалуйста, не сердись

вообще никому не рассказывай лучше о том

дожидайся весны, чтобы снег по полям потек

и садись на пригорке маленьким нежным цветком

или просто гуляй, как Иванушка дурачок

и никогда не думай уже ни о чем

4

комната в сером,

предутренем плавала

ковёр был

как мелкие волны взрыт

вставая с постели,

подумала: мало ли

ещё придется

до двери плыть?

на ноги встанешь,

и жутко весело

где-то под скулой

подскачет пульс

вспомнишь картину:

средь моря светится

мифологический Иисус.

5

Бывает такое, что ничего не поможет,

ни выпивка, ни кино, ни работа ночью,

я и не думаю: «о, помоги мне, боже»,

я знаю, что именно он не поможет точно,

Не знаю причины тоски, не могу разобраться,

в школе учили не многому – это к слову —

про взятье Москвы в учебнике пара абзацев,

зато успеваемость полная по волейболу.

Искать виноватых – косвенно или прямо,

в наше время, пожалуй, уж слишком дико,

история учит, что это не помогает,

по крайней мере, для исправленья ошибок.

Что-то во мне костенеет, я знаю точно:

когда-то мне дома быть говорили в десять,

в том возрасте это казалось – совсем жестоко,

теперь-то я редко гуляю, сижу на месте.

Бывает такое, что ничего не надо,

не хочется даже спать, а не спать ещё больше,

мозг в атрофии, но знает одно – он знает

что эвтаназия стопроцентно поможет.

6

должно же утро случиться

мудренее когда-то?

словно живёшь в больнице,

в одиночной палате,

словно летишь над дорогой

по ветру лёгким пакетом,

вырвешься в небо, вроде,

да повиснешь на ветке,

словно идёшь, как дворняга —

всё радует – ветер и город,

пока в каком-нибудь в парке

собачник здоровый не словит,

словно собраться не можешь.

вон голубиная стая —

ты разлетишься тоже

рассеешься по кварталам

7

Безуютность съемных квартир,

ржаво – хлористая вода,

каждый день словно омут был,

с головою в себя окунал,

ливень чистил крыши домов,

грелись голуби по углам

испускали похмельный смог

полупьяные города.

Но явился полярный мрак:

минус сорок – то два, то пять

и среди неплохих лекарств

был дешевле всего коньяк,

но пришел расчудесный май:

с пластилином стал схож асфальт

что ни ночь – то где-то пожар,

что ни день – у кого-то инфаркт.

И прилипла веселая мысль,

как скатерть к бокам стола:

а ведь правда – прекрасна жизнь,

от того, что настолько зла

8

от дворника спиртом пахнет,

дворник смотрит на город,

и видит, наверно, море,

или шумящие чащи.

Дворник бросил лопату,

и каждому, кто выходит

из мрака подъезда, как-то

не связанно, с хрипом горла

говорит о любви.

с чего бы вдруг? – да ему ведь

лет шестьдесят от роду,

к тому же, чего мы не слышали

о пресловутой любви?

А дворнику, этому тощему

к тому же женой побитому,

очень хотелось, чтоб кто-нибудь

другом ему побыл,

хотелось на шею кинуться

какому-нибудь прохожему,

но дворник всю силу прикладывал,

чтоб душу не распустить.

дворник смотрит на город,

пыльный, в парах бензина,

и вспоминает тихо

о самой большой любви

9

мне надлежало, наверное, быть рабом,

рыть ирригации, грязный глотая пот,

бояться Анубиса, всем говоря о том,

на самом же деле бояться своих господ.

или священствовать в церкви под пенье старух

голосящих «отче» хронически невпопад

после вечерни звать к себе на ночь шлюх,

пить вино и посасывать виноград.

мне надлежало б, наверно, убить отца,

и закопать его под цветущим бело кустом,

в дом свой зайти, неся спокойство лица,

выпить чаю, заваренного отцом.

10

мне не надо ни дома ни родины

ни детей ни семьи ни церквей

только небо холодное чёрное

с бледным отсветом фонарей

только дверь от кладовки синяя

непроглядная тишина

и расставленные по линии

тридцать восемь литров вина

мне не надо ни бога ни родины

покатись они все к чертям

лишь бутылки и небо чёрное

как прилипшее к фонарям

11

мне наплевать на присутствие чёрной осени,

даже не грустно от этого, просто – побоку

всё бы неплохо, да ни хера не хочется,

всё непонятно, будто в «Зелёном слонике»

как говорится, всё ебануто и похую,

как говорится, вот и кончилась сказочка,

все на планете по-своему одинокие,

каждый причудлив по-своему, каждый «Ванечка».

если дни начались откровенно хреновые,

сядь на пенёк, поешь пирогов, призадумайся,

да закуси весёлыми мухоморами

все остальные грибы какие-то грустные

и начхай на приход этой черной осени,

кашель, отсутствие сна и отопления,

тут поживи часок, под старыми соснами

и накопи в себе немного терпения

12

день проспишь и проснёшься к началу ночи,

встанешь, окутав себя электрическим светом,

эта осень – какая-то зимняя осень,

и хорошо, что её в темноте почти не заметно,

выпьешь кофе – как будто немного утро —

дела исчерпаны, это не то чтоб безделье,

это упадок листьев, температуры,

настроения, даже немного – тела.

путаясь, наискосок застегнёшь рубашку,

(так, в основном, у меня случалось с похмелья,

только вот я не пью сейчас слишком часто,

кажется скоро будет почти неделя).

13

Хочешь пойти прогуляться? В пятницу вечером?

Только учти, не вздумай идти развязано,

это грозит вернуться домой изувеченным

если вообще вернуться домой хоть когда-нибудь.

Не расстегни рубашку, не подними её ворота,

город кишит красивыми полицейскими,

погоны которых почти не заметны на фоне города,

и помни, что здесь привыкли, увидев, целиться.

Если погоня (только бы не с собаками!)

рванём в гаражи, цепляясь за ветки шиповника

и ночь отсидим и вернёмся в квартиру помятыми

и вытащим из подошв колючую проволоку.

Скорее всего, через час постучатся уверено,

и нас накроют (поверь мне, за что – придумают)

лучше поедем вместе в сторону севера,

там города не на столько, как этот, безумные.

14

с тобой не сойти с ума, не забыться спиртом,

не умереть случайно, или нарочно,

вот, смотри, у меня для тебя всё открыто

как небо, стою, абсолютно безоблачна.

и я таскаю тебя в себе, будто душу,

по городам, унылым и пробензиненым.

я никогда не скажу, что ты самый лучший,

но точно знаю одно: самый близкий.

с тобой не сойти с ума, не прожить в запое,

иглу не пустить, и не прыгнуть с крыши.

я и не знаю, одна я, или нас двое

или вообще один человек:

раздвоившийся?

15

в вине все равно ничего не утопишь,

ин вино веритас – мне не верится

ветки вращаются, словно лопасти,

от ветра с севера, ветра с севера

лето холодное, грязно – серое,

остаться дома – и нервы вытрепать

себе, кровати, и прочей мебели

ин вино веритас – значит нет выхода.

значит не нужно думать об ужине,

значит не нужно думать о будущем,

и вообще, становится хуже

только подумаешь, только подумаешь…

все-таки выйдешь, захочется Сникерса,

стоит купить, потому что мало ли

не доживешь до падения листьев

(а листья всегда так прекрасно падали).

ин вино веритас, одиночество

каждого, каждого в мире преследует

суть то в том, что кому-то можется

спрятаться где-нибудь, спрятаться где-нибудь

или в работе с утра до вечера,

или в семье, или, может, с любовником,

в церкви или в какой-нибудь секте,

(к примеру, в секте антицерковников).

может, и я доживу до старости,

мало ли там, во что мне не верится,

может только потом осознается:

ин вино веритас,

ин вино веритас.

16

ждать потеплений,

праздников, нового дня,

встреч, просветлений,

солнца, чего-нибудь,

душу таскать с собою,

как чемодан,

не открывать его,

чтоб не тревожить суть,

спать каждый день

по три-четыре часа,

дрожать от ветров,

простуды, и просто дрожать,

вечером книгу открыть

и закрыть глаза

и на завтра всё повторить

опять,

ждать просветлений, солнца,

чего-нибудь

на всём сегодняшнем

жирный поставить крест,

мысли текут в извилинах

словно ртуть,

слабо тем самым

показывая протест.

и так бесконечно:

шум, дорога, метро,

это, наверное,

новый, десятый круг,

ада по Данте:

он не учел городов,

а в них-то практически все

сегодня живут.

17

этот трамвай чудовищен – франкенштейн

оживлённый разрядом в шестьсот, может, с лишним, вольт.

один пассажир, не стесняясь, глотает портвейн,

другой неподвижен, упав глазами в окно.

кондукторша молча протягивает билет,

и взгляд её говорит: мы не едем в ад,

ты посмотри на смог и на черный снег,

рваные сапоги и задержки зарплат.

такие трамваи есть не во всех городах,

мы едем не в ад, разумеется.

но по нему.

люди живут в этом городе «как-то так»,

но важно не это, а важно то, что живут.

ты посмотри на судороги дверей,

на из сидений выпавший поролон…

медленно едем, конечно, но верно. верней,

всегда доезжал франкенштейн до ночевки в депо.

ему бы отправиться уж на металлолом,

или на свалку центральную – видимо, нет,

он нужен хотя бы мёртвым сегодня, потом.

потом – это десять, а может и тридцать лет.

18

а вселенная расширяется расширяется

бьются квазры стонет тьма

а с любой орбитальной станции

хорошо видна лишь Луна

а вселенная всё расширяется

кто-то ест горяченький борщ

кто-то спорит о гравитации

кто-то очень фигурой хорош

ну допустим у нас получится

сконструировать корабли

скоростные, короче, лучшие

и взлететь навсегда с Земли

на Сатурне построить здания

завести рестораны и шлюх

маршруки к Плутону, Урану и

дома для безумных старух

а комете где-то блуждающей

синеватым хвостом вперёди

всё до лампочки и до лампочки

и Сатурн и, собственно, мы

19

я уже долго живу как в полярной ночи

солнца не вижу, хоть вроде оно бывает

на улице минус адские тридцать восемь

а в доме можно хранить замершее сало.

чай вскипятишь – через пару минут остынет

горелка газа становится центром мира

все проклянешь по дороге до магазина

в общем, лучше не выбираться дальше квартиры.

поговорить с продавцом где-то с минуту

хватит на то, чтоб молча прожить неделю,

если звонят – не беру телефонную трубку

если в звонок – не поднимаюсь с кресла.

холод не только здесь – и под кожей будто

он тормозит и мысли и кровь и минуты

подозреваю, что перед сном забуду

сегодня-завтра выключить газ на кухне

подозреваю, что все накроется тазом медным,

что не слинять отсюда и не дожить до апреля

больше всего хотелось бы только света

теплого света больше всего хотелось…

20

беззвёздная ночь уплотнилась, офонарела

в городах частенько бывает так.

коньяк, говорят, доступнейший психоделик

но нет, психоделик – это не пить коньяк.

я города меняю как точки зренья —

ну, то есть, часто, раз в месяц, возможно, два

но ничего не меняется: стол и стены

и счёт шагов от угла до другого угла.

и от себя не скроешься, как говорится,

хоть начинай решающий марафон.

давно пора бы устроить самоубийство

но я то боюсь, то кажется, что не резон.

плюнешь на всё и куда-нибудь снова сгинешь:

снова ни дома, ни денег, ни сигарет

тёмные ели кидают уверенно зиги

(что-то они запоздали почти на век).

не то что бы каждый вздох приближает к смерти

просто она непрерывна, она всегда.

жаль, что умру, не узнав какая планета

заселена…

21

я снова живу в этом городе где зима

представляет собой то паденье, то таянье снега

я всегда приеду сюда, хоть пошлю себя на

все известные человечеству стороны света,

ничего не изменится, где б меня не носил

ветер ли, дьявол… скорее конечно вместе

офонарелая ночь за окном и пыль

в квартире на всем, кроме кровати стола и кресла

они как демоны сопровождают везде

а выйдешь из дома – город – любой – ужасен

я на лужок хочу, на лужок – к траве!

к этой глупой траве, бессмысленной шелестящей!

22

может, я заболею, сваляюсь в постели,

сотрусь в простыне, захлебнусь перьевой подушкой

а может начну по-иному жить, как хотелось,

как в детстве, возможно, даже получится лучше

зимние месяцы тянутся как-то запойно

таяньем и темнотою, а я вот только

слушаю: даже зиме от чего-то больно

так стонет ток в проводах на высоковольтке

так едет крыша у престарелой хаты,

так у старухи от возраста крыша едет

и на столе лежат прокуренные перчатки

как на душе лежит отсутствие света

23

я говорю, это очень странно и страшно,

каждый из нас родился в неясном месте,

на одной из планет, за солнцем летящей

в какие-то ебеня вместе с солнцем вместе

а все-то ходят с улыбками, пьют мультифрукты,

едят бутерброды, читают цветные журналы

знают, о том, куда мы летим, как будто

но мне то известно, что ни хрена не знают.

24

когда-нибудь он придёт, мой последний

и смертоносный разлад

прыгнут неясные лунные тени

на непутёвый асфальт

сломаюсь, как сигарета в кармане

на рваные два куска

меня не станет, меня не станет

навсегда, навсегда

когда-нибудь я и вправду не справлюсь

просто замкну, как свет

вспыхнут где-то в груди двести двадцать

только не вольт, а бед

пройду по улицам, по дворам ли

устрою последний старт

и разольётся свет фонарями

как электрический ад

какая разница, что по венам

кровь, кислород, вольтаж?

луна упадёт на кирпичную стену

на мой девятый этаж

когда её желтизна растает

в омуте нового дня

меня не станет, меня не станет

навсегда, навсегда

я хочу переживаний насильственных

чтоб крышу сносило полностью —

я себя как преступника вычислю

и поймаю на чём-нибудь

хочется боли и ужаса

чтоб тянуло к вину дешевому

не спалось, не гулялось на улице

и не сиделось дома мне

я хочу на кухне посуду бить

и скандалить с собой по-серьезному

может новое что-то выболтаю

и какой-то подвох раскроется

давай, появись какой-нибудь

какой ты и кто – да по хрену

стань мне что ли любовником

ну а потом брось меня

и пока как корыто из сказки я

проваляюсь разбито-бессильная

я себя вычислю как-нибудь

и репрессирую

25

оставайся в неприкосновенности, в неприкасаемости

выходи на ветер, даже в него выныривай

держи поодаль всех, особенно если нравятся

наскучит и вечное лето как в Индии

плыви по улицам и переулкам зачуханным,

жизнь прекрасна сама в себе, в существовании

и ты исчезнешь, и уже не почувствуешь

и дуновения, даже самого малого

оставайся в бездомности и неприкаенности

обедай в кафе каких-нибудь назаправочных

купи себе новую куртку, только с карманами

чтобы всегда с собою – баллончик газовый

26

I

я всецело равняюсь нулю

и глаза у меня нули

не помню, где ем, что пью

не чувствую, что болит

и ты уже десять дней

не говоришь со мной

не пьёшь свой Ирландский Эль

холодный, кисельно – густой

и куртка твоя не висит

за воротник на двери

ты не ждёшь выходных

у тебя ничего не болит

ты уже десять дней

не гуляешь, румян и свеж

на морозе, в лучах фонарей

ты не дышишь, не пьёшь, не ешь

II

лица моего овал

точь-в-точь повторяет ноль

а ноздри – это провал

в сущность, то есть в нутро

и не случится нам

терпкий армянский коньяк

он точно не по зубам

тому, кто не дышит, как

не дышит кровать подо мной

и стены меня вокруг

я качну головой

и усну наяву

я встану как белый стол

комнаты посреди

тут любой алкоголь

бессилен уже, как ты

длинный на мне халат

повторяет по цвету снег,

хочу куда-то опять

новый свершить побег

чтоб километров за три

тысячи или еще

больше, чтоб город, где жил

ты, в памяти стал приглушен

III

я знаю, что смысла нет

ни в делах, ни в вещах

вот, предположим, плед

в тёмно-синих цветах

что он в себе таит?

сплошную пыль и тепло,

бессмыслицу, так и мы

состоим из того

это из пыли в пыль —

так посредством тепла

и существует мир —

круговорот вещества

IV

не важно, сколько нам лет

и к черту здоровье тел

жизнь человека есть

непрерывная смерть

криво наложат швы

на онемевший торс

напудрят от синевы

восковое лицо

и нет ничего страшней

в комнате (после, потом)

обычных предметов, вещей

которые ни при чём

также стоит диван,

как возомнивший себя

лошадью и по ночам

ищущий седока

V

предметам, по сути, легко

у них самый лучший путь

они совсем ничего

вокруг не осознают

сознание мне вредит

не делает и венцом

творения, метеорит

равен со мной во всём

и для вселенной все

и всё на лицо одно

родился ты на земле

или упал на неё

VI

я ненавижу тех

кто молит своих богов

простить какой-нибудь грех

кому наложили шов

последний, забудьте, стоп

мёртвому наплевать

хоть ошалелый поп

запрыгает как акробат…

VII

смерть похожа на то

если перекурил

травы, лежишь под столом,

дышать не хватает сил

а жизнь – неизвестно – что

то ли какой-то глюк

то ли просто кино

в котором тебе каюк

и если равняюсь нулю

и дни мои как нули

разве серьёзно могу

думать о будущем ли

о прошлом ли, о сейчас?

и хочется вырезать мозг

который как третий глаз

как маленький личный бог…

27

да, было горем свалиться с велосипеда

и получить от отца за рваные джинсы

а остальное – гладко – достаточно света!

каждое солнце было как – Аустерлица

было: построю дом, непременно у моря

найду себе жениха, заведу собаку

сад посажу, чтоб сугробами цвел – сливовый

стану за ним ухаживать – не зачахнет

было: куплю машину, поеду в джунгли

там увижу в живую лиан изгибы

хочется вечного лета в разгаре июля

ни контрольных, ни алгебры, ни логарифмов

а сейчас, что скажу о себе? о съемных квартирах?

они меняются раз в полгода, одна за другою.

вместо джунглей серость и мрак Сибири,

и горы, только из мусора, но ведь горы!

я не хочу ни собаки, ни дом у моря

стою на балконе, чувствуя кожей холод

дайте мне просто маленькую возможность

смотреть на какой-нибудь предвечерний город…

28

по мне гудит разбитый колокол

я – дом с торчащими из окон стёклами

фундамент так себе – по пьяни строили.

и не доделали, ушли довольными

бревно гниёт и шифер в трещинах

я гроб широкий – пятикомнатный —

тут очень многое поместится

но мне не дали и покойника

вот я встаю, иду по улицам

со скрипом, рассыпаясь щепками

у магазинов свет и музыка

прохожие идут с пакетами

споткнусь – отвалятся наличники

точнее что-то с ними схожее

хотя, они, наверно, лишние

без них мне было бы спокойнее…

29

в городах дома многоглазы с приходом ночи

если идти вперед, расползаются вправо и влево

как насекомые, словно любой прохожий

огромнее их и макушкой тычется в небо

но люди и сами – мелькают под фонарями —

и если смотреть на них с высоты, с балкона —

словно жуки всего лишь с двумя ногами

в хитине своих сапог, плащей и ветровок.

я и сама замечаю в себе что-то жучье

однажды проснусь в синтетическо-гладкой кровати

где со спины не просто перевернуться

и друг, смотря на меня, тихонько заплачет

я не смогу писать и водить машину

целоваться, готовить жареную картошку…

и умру как Ева, от яблока. Но загнившего

и кинутого мне спину, вместо ножика.

30

трубы идут через пустырь до завода,

и там охватывают его как санитары.

весна пестра и ведет по жидким дорогам,

бликами с битых бутылок в зрачки стреляя.

ветер таскает страницы бесплатной газеты:

статейки о витаминозе, весенних мигренях.

лучи толкают в затылок и спину, грея,

и от свежести голова как вакуум на шее

можно гулять вперед до захода солнца

или, уже не важно, вперёд – до восхода —

отец мне вчера сказал, что очень расстроен,

я могу идти, кроме дома, куда угодно.

31

мышцы ног как-то сразу ослабились

мысли замерли, как цемент

я на стул опустилась, кажется.

не поправив съехавший плед.

день был солнечным до невозможности

он свалился в бардовый чай.

и за ним оказались в омуте

стол, вся кухня, а в центре – я

две минуты и воздух кончился

в горле ком и в груди вода

я теперь как будто утопленник

навсегда

32

ему хотелось любых дорог, но чтоб сразу – все:

быть архитектором, ужинать – в ресторан,

или летать на орбиту, а лучше к Луне,

или писать мировую историю или роман…

«я ограничен во времени» – он говорил

проводя две линии на белоснежном холсте —

«мне бы железное тело, а в нём бензин

чтоб просто не стариться и не болеть, как все»

он шагал по бумаге, в порыве штрихов

тонул в морях предложений, идей и слов

он умирал и рождался за жизнь раз сто,

переживая события древних эпох…

33

на пне синеватый мох

лежит как на кресле плед

кушай свой пирожок,

бабушки больше нет:

к ней постучался волк

прямиком из лесов глухих.

но волк не злой – он не смог

зайца догнать, волк хил.

он потерял волчат,

нору и свою жену

его гоняли подряд

десять часов на дню.

кушай свой пирожок,

и подумай притом

бабушка, ты и волк —

персонажи Перро

34

стол хотел бы – копытами по камням

и гриву метать по воздуху на бегу

а у него на спине – две стопки ненужных бумаг

но он бы их сбросил, всего лишь крупом тряхнув

ушёл бы в поля, одичал бы, оброс и окреп

и как-нибудь встретил прекрасного седока

чтоб продружить с ним где-нибудь двадцать лет

и умереть, зрачки вперив в облака.

а закаты будут всё также ало гореть

хозяин однажды придет проведать коня

но не на ступит на череп, найдя себе смерть —

из конской глазницы испуганно смотрит змея

35

пишешь письмо – а оно темно

как квартира ночью

тычешься пальцами в буквы

и слов очертанья

будто бы вор следишь

чтоб твои подошвы

не возбудили скрип половиц

умеряешь дыханье.

только одно движенье

плечом у полки

и на пол летит журнал

всё равно что граната.

всё! заметили.

свет у кровати щелкнул.

и письмо не отправлено

адресату

36

я просыпаюсь однажды осенью

глубокой и тёмной как в море впадина

листья по-рыбьи мимо проносятся

не просто проносятся, им отчаянно

мне хочется вынырнуть, очень хочется

из дома, страны, из себя – особенно

а осень? да что возьмёшь с этой осени?

она ведь такая, как ей положено

листок забился, скулит, как брошенный

каким-нибудь всемогущим хозяином

дрожит от порывов, порывы мощные

и мусор вешают на кустарники

и дует так, что все мысли выдует,

заслезятся глаза и собьёт дыхание

и превратишься в холодную рыбу

на серой витрине лежащую

37

«милая, ты же девочка – значит чаще молчи

значит, сиди на лавочке, смирно плети венок

а лучше учись готовить и заниматься с детьми

иначе, как говорится, замуж никто не возьмёт

милая, ты же девочка, ещё и семнадцать лет

значит – только с подругами, значит, к восьми домой,

зачем тебе нужен скутер? – лучше велосипед

потому что не дело девочкам – быстро и далеко

милая, ты же девочка, значит носи сарафан

значит следи за фигурой, волосы отрасти

мальчикам нравятся хрупкие, нежные, как туман

и покорные как сорванные цветы…»

38

Экскаватор

у него одна металлическая рука

но ему не писать ни слова, ни мазки на холсте

для него нет различий между «о» или «к»

он не знает про масло и акварель

ему достаточно землю ссыпать в грузовик.

не думать о смерти и связанных с ней вещах

потому, что от этого прям-таки тянет пить

а у него – хорошо – ни желудка, ни рта

у него бессмертное тело, сплошной металл,

максимум что грозит ему – переплав

и тогда, если смерти нет, то зачем писать?

и зачем писать, если знаешь, что вечно прав?

он ворчит, потому что устал, потому, что жара

потому, что масло в подмышке уже кипит,

но копает мерно, он пса в глубине раскопал

и скинул его как комок земли в грузовик

от ворчит потому, что жилы горят

потому, что колёса в глину ушли на треть.

а пёс тот гулял ещё месяц тому назад

и ворчал от старости, видимо, чуя смерть

это когда считаешь, а дважды четыре – пять

книгу откроешь, а там десятичный код —

хоть очумей – ничего во век не прочтёшь

хоть посиней – но не посчитать ничего

это когда не хочется ни читать

ни слушать – лишь рябь и гул в ушах и глазах.

я как старенький сломанный батискаф

погружаюсь куда-то в омут, не чуя страх

пилот мой узнал, что уже не увидит жену,

свою молодую жену с косичкой в плечо

заплакал, поплакал, а кончился воздух – уснул

и сон – то приснился ему хороший, про дом.

конечно, мне, как батискафу, уже не всплыть

тот батискаф не достанут, и лишь сообщат

о том что такой-то учёный недавно погиб

у него жена и ему ещё не исполнилось тридцать пять…

39

Лимузин блестит на стыках

свадьба, шарики, бокалы

торт воздушный с мармеладом

– всё проходит очень быстро

плачет сморщенный ребёнок —

маму поздравляют астры

и отец безмерно счастлив

– всё закончится у морга

дом построен новый, гости

шашлыки, вино и фрукты

дети воют и смеются

– всё закончится погостом

вьётся лента с шляпки пышной —

будет виться на веночке

заколотят очень прочно

– что не сможешь скинуть крышку

40

температура к нулю близка

градусник ветром качается быстро

будто качели, но без седока

маленького седока с косичками

девочке очень хотелось коня

но куда тут, в доме многоквартирном

в глазастом доме, он по ночам

средь веток ползёт пауком в паутине

ветки те образуют сеть

и луна поймалась, запуталась, ноет!

она давно не может терпеть

своего ежемесячного обхода

почему бы ей просто однажды не встать?

почему б не поплыть, как корабль, к Бетельгейзе?

потому что такое сдвигает с ума —

кружиться без перемены места

почему бы уже седока не украсть,

взрастить себе гриву и мощное тело?

вон, кто-то с косичками вышла одна

и закутавшись в куртку, идёт на качели!

41

я просыпаюсь сегодня – как облако

входит в солнечные лучи

как, добычу поймавшие, волки

радостно красные рвут куски

как испаряются капли с ивы

и та поднимается ветками вверх

как из волчьих желудков набитых

булькающий раздаётся смех

мне хочется выехать к позднему вечеру

глуша преисподнюю где-то в груди,

и сбивать зеркала у встречных

припаркованных криво машин

42

флора вокруг изумрудна, сверкает в глаза.

а дворник напился или с катушек сошёл

– сходит он трижды в неделю – иначе нельзя —

иначе жена угонит спать в коридор

он рвёт изумруды с плачущих пеной ив

кидает в рюкзак, говорит, что в ломбард бы сдать

потому, что деньги много дают перспектив

к примеру сбежать с женой в какой-нибудь штат

или увидеть некий далёкий юг

и покупаться в море, сходить на пляж

а после вернуться в Сибирь, потому что тут

бедная, скучная, но родная земля.

дворника через пару часов заберут

и, конечно никто не скажет, за что

но когда при обыске выпадет изумруд

дворника арестуют за воровство

43

я иду, как русло сухое,

от травы свалявшейся бурое,

в меня воды бы, а воду – в море,

как Терек выть бы, подобно буре

и Терек – как шарф повязать на шею

и повеситься, словно капля

на карнизе, в начале апреля

когда снега искрятся и тают

44

однажды утром задышится как-то неровно

свежим взглядом посмотришь на облака

захочется прыгнуть – нет, пока не с балкона —

а к звёздам, т. е. высоко, но не с высока

над атмосферой что-то в корне иное

абсолютный ноль, космически плотная тьма

не то что у нас, по ночам за городом, в поле

и дали – не то что вольные наши поля

я – это просто глотка, язык и голос,

и червь и раб и как будто немного бог.

какой при таком раскладе мне может быть космос?

мне место – земля, то есть над, а чуть позже под.

45

знаю, таких как я, как бумагу жгут.

если выдали замуж в двенадцать лет

за того, кто уже по возрасту равен отцу

и, кто, напиваясь, меня не способен терпеть

кто, по обычаю, держит жену взаперти,

выводит, чтоб показать охмелевшим гостям —

значит, имею право взять и уйти

к юному подмастерью, в нищий подвал

муж имеет с епископом тесную связь

может, меня сожгут, в колдовстве обвинив!

хотя от мужа случалось уже не раз

слышать угрозы – но что мне теперь они?

измена? и что? на костёр? – я решаю сама

кого мне любить и с кем мне делить кровать

нечего было так вот сходить с ума

и за кого попало меня выдавать!

я бы хотела на Марс, на безлюдный Олимп!

там ни богов, ни молитв, ни костров, ни жертв

никто и не знает, что за костёр горит

во мне от обид за мои девятнадцать лет!

всё, решено, я сбегу, лишь дождусь темноты,

не к моему подмастерью – а прямо в лес

там собирают ведьмы ночные цветы

может, одна из них и возьмёт к себе!

вернусь через пару лет – могуча и зла

мужа повешу в соборе у алтаря

и захочу – этот город сожгу дотла

а подмастерье с собой уведу в леса.

46

только теперь не впадать в тоску.

лететь как летают пули.

пилоты не пьяные, не заснут

а может уже заснули?

минус сорок три за бортом

снизу и сверху – бело

каждое утро как утро, но

точно не мудренее

всё сложней набирать высоту

и обшивка всё ржавче

я не сяду, но я сойду

то есть, по-просту, спячу

катастрофа – она внутри,

в сердце мотора с рожденья

кто-кто что-что не так заварил

на работе спохмелья

я уже не могу лететь

я – груда металлолома

тихий хруст предсказал мне смерть

до ближайшего аэродрома…

катастрофа, она внутри

если с рожденья сломан

двигатель тише и тише рычит

а потом – безмолвно

47

я привыкала вначале без одного

потом без другого, без третьего жить и т. д.

из тех кто ушёл – можно составить село

пока что не город (мне сорока ещё нет)

и совершенствуюсь в привыкании, как акробат

всё успешнее – в необычной своей ходьбе —

между двумя небоскрёбами тянет канат

встаёт на него – и отдаётся судьбе.

и привыкаю, как все планеты – кружить

по своей орбите, или как поезда

– до ржавой старости по своему пути

маятником – отсюда – туда…

я привыкаю уже привыкать, и всё

прошлое как огромный альбом в пару тонн

где фотоснимки смотрят знакомым лицом

то одним, то другим, то вместе – селом

48

больной придумал себе отца

коттедж, прислугу, кабриолет

не санитары туда-сюда

ходят – разносчики свежих газет

больной придумал себе крыло

затем другое (перо-кинжал!)

и когда полететь не смог

просто страусом побежал.

отец расстроен – теперь одно

только – сына сдать в зоопарк,

больной доволен – увидит слонов

и сможет хоботы им пожать.

однажды больной восстанет из сна

увидит палату, таблетки, кровать

он не найдёт своего отца —

через пару дней перестанет искать.

уже-не-больной подойдёт к окну

– никто теперь не несёт газет,

захочется хобот пожать слону —

если слона, то и счастья нет.

он тихо снимет решетку с окна

зная, что полетит, пусть вниз

потому что не птица – на улице тьма.

уже-не-больной идёт на карниз…

49

он залпом допил вторую ноль пять

и время раскинуло крылья часов

будто две стрелки сейчас слетят

и рядом с хозяином сядут на стол.

бутылка со стуком ушла под кровать

и он невнятную песню запел,

соседям просто хотелось спать