Текст книги "Журнал «Рассказы». Край забытых дорог"

Иногда Пётр ловил на себе тяжёлые взгляды смотрящих, но те не поднимались к нему, предпочитая пугать мужиков.

Плохи дела – раз государевы люди здесь, значит, война совсем близко.

Надо бежать, крутил в голове Пётр, но вместо этого, как привязанный, каждое утро наведывался в зазор. Он уже не пытался обмануть себя тем, что ищет по ту сторону Мишу. Нет, просто черви в его голове утихали только в чёрном селе. И вели себя смирно вплоть до самой ночи, пока не приходил к нему очередной покупатель.

А потом опять начинали ползать внутри, извиваться, выгрызать Петру внутренности. И не было от них никакого спасения, пока Пётр не нырял в жадно лоснящуюся пасть зазора. Он уж совсем забыл, как собирался изучать природу сего явления, но всё больше разгоралась в нём жажда наживы, распирая изнутри гнойником.

За последние вылазки он добыл две позолоченные спицы да разбитое зеркальце со сколотой ручкой. За спицами пришёл Ржец – тварь притворилась конём, но затем раскрылась, подобно бутону цветка, и на разросшихся рёбрах проковыляла к окну.

– Пф-ф-ф-р-р-р-родаёшь? – загоготала, кивнув на спицы, которые Пётр держал в руке.

Он кивнул. Так же, как и с Птициком, выбросил товар за дверь, получил оплату. Ржец аж зацокал копытами от радости, раззявил морду, разорвав её на несколько частей, ухватил спицы длиннющим языком и, сгорбившись, уцокал во тьму.

За зеркальцем никто не пришёл. Пётр уже было подумал, что сплоховал, забрав с собой не ценную вещь, но перед рассветом чернота у леса зашевелилась. Пётр пытался разглядеть «покупателя», но ему виднелась лишь густая высокая тень с расплывчатыми очертаниями, будто бы он был пьян и никак не мог свести глаза перед собой.

– Сядь-ка спиной к окну, – прошелестело существо словно бы прямо у него в голове. – Поглядись в зеркало. Да на меня не смотри – свихнёшься.

Пётр послушался. Старательно отводя глаза от темноты позади себя, он наткнулся на собственный воспалённый взгляд. И даже забыл про гостя, в такое пришёл смятение. На него глядело измученное худое лицо. Борода свалялась сосульками, губы спеклись в уголках. Только глаза лихорадочно блестели, словно бы у безумца.

«Что со мной стало?!» – сжалось у Петра сердце.

Зеркало замерцало, очертания его растаяли, и оно исчезло. В руке вместо него появился мешочек с монетами.

– Беги теперь, – прошептали словно над ухом. – Он уже рядом. Только не кличь помощи в ночном лесу. Иначе я вернусь, но тебе уже нечего будет продать мне.

Тьма рассеялась, а Пётр, наконец, вздохнул полной грудью.

В очередной раз Пётр шагнул в зазор непривычно холодным утром. Перед тем как провалиться внутрь, он заметил знакомый силуэт в конце дороги. Старуха, нахмурившись, смотрела на него, а затем скрылась за поворотом.

Товар на этот раз долго не находился. Пётр уже обошёл всё село, как вдруг раздался гулкий, протяжный вой. Задрожали колени. Не помня себя от страха, Пётр побежал к зазору, спотыкаясь и едва держась на ногах. Чёрное солнце давило, нависнув в зените, и будто росло в размерах. Небо словно покраснело ещё ярче, насмехаясь над ним. Фёдор, наконец, увидел знакомую дымку и из последних сил припустил к ней.

Внезапно он споткнулся обо что-то и полетел кувырком. Рывком поднявшись, обернулся – из земли торчала ржавая сабля с серебряной рукоятью. Недолго думая, Фёдор рванул её и, едва вытащив, побежал дальше. Вой за спиной усиливался, приближаясь. Вдалеке нарастал гул.

Он влетел в дымку кубарем, распластавшись на земле «живой» стороны. Сабля упала в траву, а Пётр зарыдал – от ужаса, от того, что чуть не настигло его там, на другой стороне.

Взяв себя в руки, он наконец поднялся и, подхватив добычу, тихонько побрёл к себе.

Ночью обессиленно сидел на полу, прислонившись спиною к стене, пока в окно не застучали.

– И-и-ищут тебя, и-и-ищут, – прохрипел огромный полусгнивший труп по ту сторону. Вся спина его была утыкана могильными крестами, из окна явно тянуло свежей землёй. – Пора бежать, Петенька, уже совсем пора, – он засипел в удушающем приступе кашля вперемешку со смехом.

– Сабля на дворе, – устало сказал Пётр. – Деньги оставь под дверью.

Сейчас, когда черви внутри него успокоились, он ясно осознавал, что бежать ему и правда пора.

– Ну купе-е-ец, купе-е-ец! – захихикала тварь. – Удружил, Петенька, благодарю, – и сгинула из виду.

Спустя полчаса Пётр вышел за дверь – златники лежали на крыльце. Пересчитав их и сложив в общий мешок под полом, он без сил свалился на лежанку и тут же уснул.

* * *

Из сна его выдернул громкий стук. Пётр открыл глаза, резко сел. Вокруг стояла кромешная темнота. Как же это… Ведь даже в самой тёмной ночи виднелись какие-то очертания. А теперь словно глаз выколи!

Он прислушался. Уловил чей-то тихий голос.

Пришли. Это за ним пришли!

Снова заколотилось что-то под дверью, и Пётр вдруг понял – его здесь запирают! Заколачивают, будто в здоровенном гробу!

Бросился к окнам, стал стучать. Ни капельки света не проникало оттуда.

– Богдан, неси факел! – зычно заорал кто-то под дверью. Пётр узнал голос Фёдора.

– Что вы творите?! – крикнул он. – Немедленно выпустите меня отсюда!

Ответом ему стал гул разгоняющегося огня.

Пётр заметался – куда бежать?

Черви проснулись, закопошились, закрутились в мозгах. Пётр замычал, бросился к тайнику, отогнул доску. Прижал к себе мешок с золотом – неожиданно помогло, черви чуть поутихли.

Огонь уже заплясал по стенам. Пётр сообразил – колокольня! Бросился к винтовой лестнице, ведущей наверх. За всё время он ни разу сюда не ходил – было незачем. Теперь же бежал сломя голову, даже не думая, что и оттуда спасения нет – слишком высоко. Прыгнешь – шею свернёшь.

Наверху лежал сбитый потрескавшийся колокол, уже давно покрытый пылью и бурый. С высоты колокольни виднелась другая, отражённая, – на той стороне Полесьево.

Внизу затрещал огонь, подбираясь к Петру.

Он вздрогнул, поднялся. Заозирался, схватив покрепче мешок.

Перед церковью молчаливо застыла толпа, завороженно глядя в огонь. Даже Гришка не бесновался, сидя на четвереньках у ног старухи.

– Будьте вы прокляты, нелюди!!! – заорал Пётр, но никто на него даже не глянул.

Выползшее из-за купола солнце блеснуло лучами о грани зазора. Пётр прикинул на глаз расстояние до той, отражённой церкви. Нет, не допрыгнет!

Опять заметался по кругу и вдруг заметил напротив такое же мечущееся движение. Он замер, вглядываясь в силуэт за бликующей дымкой.

Силуэт помахал рукой.

Отступил, приглашая.

Пётр застонал. Не допрыгнет! Да только какой же тут выбор?

По ту сторону зазора висело на небе, словно усмехаясь, чёрное солнце.

Пётр отошёл, насколько возможно, примеряясь к разбегу.

– Ну, с богом! – сказал он.

Перекрестился, в два прыжка разогнался и, вскочив на деревянный уступ, оттолкнулся и прыгнул.

Он успел заметить собственное злобно-ликующее лицо в отражении, а потом врезался в дымку, как в битое стекло, – остро, болезненно. Ощущая, как его кромсают, режут на части осколки зазора. Как разрывают изнутри подросшие черви.

Придя в себя в отражённой колокольне удивился – живой! Раздумывать было некогда, и он быстро пополз вперёд. Руки загребали пыль и древесную крошку.

Содрогаясь всем телом, Пётр приподнялся, глянул в сторону. И замер в ужасе.

Высушенный труп у стены раскорячился в жуткой позе. Пётр с трудом сглотнул, подошёл поближе. И прислонился к стене, чтоб не упасть. Он узнал его.

Миша.

Только сейчас Пётр заметил, что стены колокольни исписаны чёрно-красным.

«ЯРОМОР»

«ЯРОМОР»

«ЯРОМОР»

«ЯРОМОР»

Куда ни посмотри, повсюду одно и то же незнакомое слово.

На дрожащих ногах Пётр сполз по стене, закрыв лицо руками и покачиваясь. Ему не было жалко брата. Черви выгрызли все его чувства, оставив одно только – страх.

Снаружи протяжно завыло. Загрохотало, колокольню тряхнуло. Пётр вздрогнул всем телом, заозирался.

Ему плевать уже было на златники, потерявшиеся где-то позади, в междумирье. Хотелось лишь любой ценой выбраться. Пускай даже обратно к селянам, что пытались его только что сжечь. Лишь бы не видеть того, кто так протяжно воет и так тяжело и гулко шагает, подбираясь всё ближе к Петру.

Стремглав он сбежал вниз по разбитой запущенной лестнице. Выбежал вон из церкви – небо напиталось красным, словно чуя его присутствие и готовясь упасть на землю, облепить, не дать вырваться. Позади снова раздался вой – жуткий, нечеловеческий.

Пётр метнулся к зазору и почти до него достал… Как вдруг почувствовал, что кто-то схватил его за ногу! Он обернулся, совсем уж по-детски захныкав, ожидая увидеть полчища мертвецов, тянущих его за собой в преисподнюю. Но то была простая коряга. Пётр ликующе вскрикнул, рванулся один раз, другой… И, выдернув ногу из сапога, кубарем влетел прямо в зазор!

Его перекрутило, вытошнило на траву. Он поднял испуганный взгляд – деревенская толпа немо смотрела на него в ужасе. Рядом пылала церковь. Пётр пополз вперёд, вытянул руку, желая объяснить им, что он ни в чём не виновен!

А позади ликующе зарокотал хохот.

Толпа, визжа, бросилась врассыпную. Пётр увидел, как мужик перед ним закатил глаза, грохнулся оземь. Другой в мгновение поседел, свалился в траву и застыл там с искажённым лицом.

– Часть себя оставил там – путь открылся всем чертям! Чёрт вылазит из реки – все подохли мужики! – истерично взвыл Гришка, обхватив руками голову и покачиваясь из стороны в сторону. Пётр успел заметить старуху – та держалась за сердце и хлопала ртом, что выброшенная на берег рыбина.

И только тогда он обернулся.

Солнце вставало над церковью. Сизая дымка рассеялась, и Пётр увидел, что в отражённом Полесьево на небе покоилось вовсе не солнце, а огромный кровавый глаз. Его глаз, ранее закрытый чёрным веком.

Глаз моргнул, и Яромор, нашедший дорогу в Полесьево, выпрямился во весь рост, заслонив собой небо. Пётр успел заметить над головой чёрную, гигантскую – с десяток колоколен – ступню.

А затем пришла темнота.

Оставленные
Александра Хоменко

– Эй, нюйва! Я кое-что придумал для тебя! – Рябая Папашина рожа лоснилась от самодовольства. – Заканчивай с посудой и дуй быстро мыться.

Энни смахнула мокрой рукой липшие к лицу белые волосы и тяжело посмотрела на него. Всю ночь она украшала поляну лентами, развешивала линялые афиши «Зоопарк Папаши Ириндила», отмыла клетку жоули, который от жары в дороге опять потек (и самого жоули попробовала отмыть, но лишь перепачкалась в розоватой жиже), а потом еще приготовила кашу вместо Арха – тот вчера нажрался сливовой водки и уснул прямо в загоне для лошадей, успев, к счастью, перед этим их распрячь и накормить.

– Иди ты со своими идеями, – прошептала она зло.

– Побудешь сегодня человечкой, – продолжал Папаша как ни в чем не бывало.

– Человечкой? – Энни не поверила своим ушам. – Я? А как же Натан и Милка?

– Чернякам этого будет мало. Раз золотой девочки у нас больше нет, – Папаша помрачнел, – скажем, что ты оч-чень необычная человечка. Им понравится.

Как всегда при упоминании Аллианы, золотой девочки, Энни затрясло.

– Вот сам и будь человеком, раз тебе надо!

– Забываешься, нюйва. – Папаша все еще выглядел добродушно, но Энни опустила взгляд. – Платье оставлю в клетке у людей, переоденься. И помыться не забудь, а то выглядишь и воняешь хуже жоулиного дерьма.

Он ушел, а Энни уронила руки в чан с мыльной водой и так и сидела, разглядывая, как серые пузырьки липнут пленкой к коже. Еще немного, думала она, и придут сельчане, и ей надо будет выполнить Папашин приказ, иначе он лишит еды и заставит вычищать дерьмо. Надо домыть посуду, умыться и идти к Натану с Милкой. От этой мысли стало совсем тошно, и голова упала на грудь.

Крепкая волосатая рука мягко отодвинула ее в сторону, и рядом сел Джагга.

– Иди. Я доделаю.

Он до рассвета собирал клетки и тоже выглядел неважно, а еще был привычно по-гномьи хмур. Энни вцепилась в его плечо.

– Ты слышал, что этот старый эльфийский козел выдумал? Чтобы я изображала человечку! Сам убил Аллиану, а теперь изворачивается.

– Может, не убивал, – в который раз повторил Джагга. – Зачем ему это?

– Золото!

– Золотая девочка как экспонат приносила хороший доход.

– Где она тогда? И на что он купил защитное слово?

Джагга вздохнул и намылил тарелку. Этот разговор повторялся из раза в раз.

– Ты просто слишком добрый, Джагга, и не видишь в других зла. – Энни положила голову ему на плечо и зажмурилась. – Что бы я без тебя делала.

– Иди давай, – буркнул он, и ей почудилась в его словах улыбка. – Глядишь, еще грошей подзаработаешь. Черняки любят смотреть на людей. И постарайся вечером не уснуть – разговор есть.

Энни чмокнула его в гладкую щеку и побежала к реке. На спуске обернулась – Джагга тер кастрюлю, к которой она все утро боялась подступиться, и издалека его лицо казалось вытянутым и чуть более острым, чем положено гномам. Это от усталости, думала Энни, спускаясь, но только ли из-за возраста Джагга безбород? По легендам, гномы бородеют в младенчестве… Может, оттого она и чувствует с ним такое родство, что у него тоже есть тайна? Впрочем, совать нос в чужие дела Энни не собиралась. В конце концов даже сам Папаша – явно не чистый эльф, а гляньте-ка – с лицензией.

Она поскоблила себя куском мыла, несколько раз окунулась, сорвала с ноги пиявку и, натянув рубашку и портки, побежала к клеткам.

Раньше в центре поляны стояла клетка с золотой девочкой, а теперь – с людьми. Папаша знал, что делает: черневые эльфы, или черняки, отличались от остальных эльфов не только внешностью. Смуглые, кряжистые и страшные, они любили людей – белокожих, статных и тонких, в то время как весь остальной мир их ненавидел.

Натан и Милка казались свежими и прекрасными. Натан был в набедренной повязке, а Милка замоталась в голубую прозрачную ткань. В углу стоял сундук, полный костюмов разной степени откровенности – за день они переодевались несколько раз. Из всех выживших людей в этом мире нашли себе место только красивые – им единственным эльфы прощали их грязное происхождение. Остальные подыхали на каменоломнях или на черной работе в самых захудалых притонах. Потому стараться приходилось вдвойне.

Когда Энни подошла, Натан отжимался, а Милка сидела у крохотного зеркала в золоченной оправе, подарка зажиточного черняка из низин, и расчесывала длинные черные волосы. Папаша с грохотом запер дверь клетки за Энниной спиной – словно перекрыл прутьями весь свет и тепло.

Милка зажала нос и отвернулась. Натан легко вскочил на ноги.

– Ну здравствуй, человечка! – Последнее слово он выделил, и Энни показала язык.

Он подошел к сундуку, вытянул оттуда что-то белое и с силой швырнул в нее. Хоть ткань и была мягкая, а уголок царапнул по глазу, и это было неприятно. Натан сложил руки на груди и уставился на нюйву.

– Переодевайся скорее, а то не понравишься чернякам.

Энни повернулась к нему спиной, стянула рабочую одежду и под его пристальным взглядом влезла в белое платье, которое подчеркивало ее собственную белизну.

Хоть Папаша и кричал направо и налево, что в его зоопарке собраны последние представители вымерших народов, это было, конечно, брехней. И когда выяснилось, что Энни – действительно последняя из нюйв, он долго думал, как с таким сокровищем поступить. Нюйв не видели уже много веков. Обезумевший Бог уничтожил их первыми, и никто о них толком ничего не знал. Оказалось, выглядели они как уродливые люди – с белыми волосами, бровями и ресницами, ну и с чуть красноватыми глазами. И это разочаровывало. Папаша пытался сделать из нюйвы сенсацию. На громкую афишу собрались жители сразу трех селений высокогорья. Горные эльфы подходили к клетке, хмыкали и уходили смотреть на других обитателей зоопарка, и вправду куда более примечательных.

Чтобы отбить деньги, уплаченные за девчонку, Папаша пристроил ее в помощницы, и это было удачное решение, потому что Арх и Джагга справлялись скверно. А вдруг и правда черняки поверят, что тощая белесая кухарка – необычная человечка? Папаша умел извлекать выгоду из всего.

Энни поправила складки, заплела мокрые волосы в косу и заметила, что Натан все еще смотрит.

– Как насчет того, чтобы разыграть небольшой спектакль, а, нюйва?

На этих словах Милка грохнула гребнем об пол. Иногда, чтобы порадовать зрителей и получить больше грошей, они показывали страсть. Такие представления очень любили зажиточные черневые эльфы, некоторые из них потом подсовывали Папаше злотые за ночь с человеком или человечкой, но Папаша, хоть и одобрял все, что приносило доход, тут твердо стоял на своем: у него не экзотический бордель. Да и все знают, как быстро люди цепляют болезни и дохнут.

– Ну так что? – Натан улыбался нахально.

– Давай, – кивнула Энни, – поцелуй нюйвы достаточно ядовит, чтобы тебя впечатлить.

И она облизнула губы так, чтобы они заблестели от слюны.

– Брешешь, – усмехнулся он.

– Проверь!

Натан как будто задумался, а потом откинул крышку сундука и достал оттуда свернутый лист бумаги.

– Мне по вкусу другие… самки. Смотри.

Он приблизился. Энни отступила и уперлась в прутья. Натан навис и почти ткнул в нее листом. Это был рисунок. Странное существо, похожее на мелюзину, но не она. Змеиное лицо, женское туловище без рук с тремя грудями и множество толстых змеиных хвостов вместо ног. Выглядела она мерзко, но не более, чем любой обитатель зоопарка, включая самого Натана.

Энни пожала плечами.

– Теперь понятно, почему ты с Милкой.

Откуда-то донеслось «Ах ты сука», а Натан продолжал смотреть странно, и Энни под его взглядом сжалась.

– Да чего ты ко мне прицепился, а? – Она попыталась его оттолкнуть.

Тут заиграла шарманка Папаши, а значит, первые сельчане шли по тропе к поляне.

Клетки вокруг загрохотали – их обитатели готовились к встрече. Натан спрятал рисунок и застыл, напрягая грудные мышцы. Милка подплыла к нему, бросив Энни: «Подойдешь на два шага – порежу». Энни встала с краю, мечтая, чтобы ее не заметили.

А потом «Зоопарк Папаши Ириндила» распахнул свои двери.

Черняки шли весь день. Подолгу торчали около клеток, задавали вопросы, просили спеть им и станцевать, кидали гроши и огрызки. Раньше Энни наблюдала за этим со стороны и не понимала, от чего так устают обитатели зоопарка, которым не приходится, как ей, трудиться. Но за этот нескончаемый день она измоталась так, что к вечеру засыпала, стоило просто прислониться к стене. Не раз Энни думала, что лучше бы перемыла двадцать жоули, чем все это. Впрочем, в ее углу собралась горка грошей, и даже издали было видно, что у Натана с Милкой раза в два меньше.

Папаша был доволен. Сгреб кучу себе, отсыпал Энни десятку и похлопал ее по плечу.

– Можешь забыть о том, что ты нюйва. Скажем, что ты человечка-альбиноска, на такую диковинку не только черняки клюнут. Завтра утром пусть Арх отдувается на кухне.

– Эй, мы так не договаривались! – крикнула Милка.

– А ты не расслабляйся. Три человека зоопарку, возможно, и ни к чему. А вот работники нужны.

Они еще препирались, а Энни тяжело опустилась на пол. Казалось, что клетка становится все уже, что прутья перетянули грудь, и стало трудно дышать.

– Но ведь я хорошая работница, – прошептала Энни.

Папаша засмеялся и неожиданно мягко сказал:

– Иди-ка спать, Джагга сам со всем справится.

– Я в порядке, – сердито ответила она.

Энни видела из своей клетки, что мальчика с дырой напугали крики зрителей, что у трехголового болела одна из голов, а у Иньи посинели пятна на теле. А что с остальными? Она была им нужна.

Папаша только махнул рукой и ушел в свой фургон – явно праздновать хорошую выручку.

Рыхлый и мятый с похмелья Арх разливал похлебку, Джагга открывал по очереди клетки и помогал выйти усталым обитателям зоопарка. Последним он вынес мальчика-дерево, которому, как обычно, отчаянно не хватало воды и сил, и положил его прямо в реку. Глядишь, за ночь и восстановится.

– Ничего, ничего, – сказал Джагга, усаживаясь у костра. – Постоим здесь несколько дней, и куплю всем леденцов.

Длинноногий радостно захлопал руками и ногами, и гуи, глядя на него, захлопали тоже, изображая радость.

Все расселись и стали шумно хлебать, причмокивая. Громко хрустели камнями дзюни – самые выгодные существа в зоопарке, как любил говаривать Папаша. Правда, был случай, когда фургоны застряли в болоте без запасов камней, и дзюни съели половину клетки.

Энни, вытянув ноги к огню, глотала пресное пойло, которое, несмотря ни на что, было густым и сытным, и смотрела на тех, кто сидел рядом. На жалкие остатки мира, уничтоженного обезумевшим Богом. На тех, кто стал ей семьей. Она привыкла быть им нянькой, а теперь, если Папаша не передумает и посадит ее в клетку, все неизбежно изменится.

– Не спать! – рявкнуло в ухо, и от неожиданности содержимое миски опрокинулось на белый подол.

Натан громко заржал. Гуи посмотрели на него и тоже заржали, но перевели взгляд на Энни и захныкали. Она попыталась отряхнуть кусочки еды, но лишь размазала коричневое пятно.

– Ах ты сволочь! Папаша меня убьет!

Энни хотела кинуться на Натана, но запнулась и едва не улетела в костер.

На плечо ей легла теплая ладонь, удержала, и Джагга примирительно сказал:

– Зато у тебя будет новое платье, и в следующий раз вообще все гроши уйдут тебе.

Энни злорадно отметила, что лица Натана и Милки скривились.

– А ты бы не вмешивался, недогном. Иди лучше на конюшне приберись, – сплюнул Натан.

Джагга пожал плечами:

– Думаю, вы скоро ко мне присоединитесь. Зоопарку ни к чему много людей, одного успешного более чем достаточно.

Натан сжал кулаки и шагнул к нему.

– А как зоопарку без золотой девочки, а, отродье? Или она тоже была лишней?

Джагга смотрел спокойно.

– Мне жаль, что Аллиана пропала.

– Неужели.

Энни успела подумать, что, если дойдет до драки, неизвестно, кто победит – Джагга могуч, как все гномы, а Натан ловок и силен. Но Натан резко развернулся и ушел в сторону фургонов. Милка вскочила и убежала за ним. Джагга продолжил есть, словно ничего не случилось.

Засвистел ветер, и Энни обернулась, точно зная, кого увидит. Мальчик с дырой уставился в землю и переминался с ноги на ногу, дыра в его груди рябила, была мутной – сквозь нее огонь казался размытым пятном. Так бывало всегда, когда мальчик сильно волновался. Энни погладила его по руке и улыбнулась:

– Все хорошо, не переживай. Хочешь, я расскажу историю?

Он быстро закивал и с шелестом отпрянул в тень.

Разговоры и шорохи стихли, все смотрели на Энни. И она, хоть и еле держалась на ногах от усталости, заговорила. Придумывать новое сил не было, и она в сотый раз стала рассказывать про далекую утерянную страну нюйв. Про высокое море, что вздымалось к небесам, и города, раскинутые по его волнам. Про драконов, поющих из пены. Про прекрасных белых нюйв в одеяниях из перьев, в которых они могли летать на ветру и бегать по волнам. Про магов нюйв, которые первыми придумали открыть порталы в другой мир для своего народа, когда Бог обезумел и начал убивать.

Она говорила все более плавно, тягуче, тихо, и все жители зоопарка, завороженные историей, расслаблялись и становились сонными. Она брала каждого за руку, вела к фургону и укладывала спать. Напоследок она спустилась к мальчику-дереву, чьи ноги по-прежнему были в воде, и укрыла его волчьей шкурой. Подняла взгляд к пятнам загорающихся звезд, каждая – с ее ладонь, вдохнула вечерний переспелый воздух и наконец-то пошла к чернеющему в отдалении фургону Арха и Джагги, где в углу, за перегородкой, лежала ее подстилка.

Завернувшись в тонкое одеяло, Энни провалилась в лабиринты сна, в котором мелькали клетки, фургоны, лица Папаши и Натана, свист ветра и золотые руки Аллианы. Потом появились высокие эльфы, окружили плотной стеной, и полетели камни, камни, камни. Во сне она забила руками, пытаясь укрыться, и тут теплые мамины руки обняли, погладили по голове.