Читать книгу "Тринадцать"

Событие четвёртое

Константин Иванович очнулся от того, что кашель просто разорвал лёгкие. Дышать что ли забыл? Нет. Выкашливался дым. И воняло дымом. Настоящим таким, как после пожара в лесу. Уж он-то знает, как танк горит или человек, совсем другие запахи, тут именно запах костра. Дерево горело, никаких масел, никакой резины, никаких пластмасс. Разве чуть на грани восприятия жжённым мясом чуть попахивало. Шашлыком? Это чего, его из кресла кто-то вынул полумёртвого и на пикник с шашлыками притащил. Так себе профилактика… как эта болезнь называется? Тахикардия? Не. Во! Аритмия. Так себе профилактика аритмии – шашлыки у костра в лесу. И под пивко с водочкой. Нда. Интенсивная медицина?!

Глаза не открывались, чтобы антураж увидеть. Есть ли мангал или даже какая барбекюшница? Глаза? Константин сосредоточился. Нужно открыть их. Разлепляя гной или что-то, что глаза склеивало Сидоркин смог сначала правый, а потом и левый глаз разлепить. Новости было две. Хотя, как считать. Но это точно был не лес. Это была комната, возможно, больничная палата. Это первая новость. Рядом стена ощущалась локтем и чуть видна была противоположная стена. Дизайнер поработал? Брёвна? Бывают такие палаты в больнице? Металло-сайдингом не снаружи, а внутри стены оббили? Для эстетов. Вип палата?

Вторая совсем уж странная новость. Темнота полной не была. В углу, где-то на середине стены противоположной мерцал слабый огонёк. Не дежурное освещение, не ночник. Живой еле видимый трепещущий жёлтый огонёк.

Кашель вновь нахлынул. При этом настойчивый такой, аж всё тело задёргалось. От этого голова несколько раз ударилась о жестковатую подушку. И вспыхнула болью в затылке. Словно его туда битой саданули, и вот этой, получившейся после удара шишкой, он и бился о подушку.

Константин Иванович потянулся к затылку, чтобы пощупать шишку и ещё одну странность заметил. Он был без смарт-часов, которые шаги считают и давление с пульсом измеряют. Может всё же больница и сняли часы при поступлении? Рука дотянулась до шишки. Во блин! Крепко саданули, волосы вокруг были выстрижены. А ещё там был шов. И мазь какая-то вонючая, дёгтем пахла и мочой, что ли? Всё страньше и страньше.

Сильно, сильно-пресильно хотелось пить. Пустыня Гоби во рту.

Тут заскрипела странно дверь. Не как петли несмазанные скрипят, нет, другой звук. Дерево о дерево скрипело, полы так скрипят в старых домах. Советской постройки, где доски, а не линолеумы или ламинат. Тяжелые шаги грузного человека послышались. Они приблизились и над Константином Ивановичем наклонилась бородатая и косматая голова. Писец! Странные стены у палаты, и доктора тоже странные. Наверное, докторам нельзя бороды носить, он по крайней мере не видел ни одного. Или хирургам нельзя, а остальным пожалуйста. Так он, судя по шву на затылке, в травме. Тут как раз хирурги должны обитать.

– Оклемался?! – голос был под стать причёске. Акцент? И бас трубный. Звучало примерно так: «Аклямацца»?!

– Угу! Где я? И можно попить, во рту пересохло, – дудки, это спросить хотел Сидоркин, а вместо этого получилось, – Пиииить.

– Водицы. Зараз. Ось! – бородатая голова качнулась, потом появилась огромная рука не менее волосатая и в ней был деревянный ковшик. Константин Иванович ухмыльнулся… мысленно, у его деда в деревне такой был, всегда плавал в ведре с водой, что стояло в сенях.

Вода была теплая и с запахом тины. Но пить хотелось неимоверно и привередничать болезный не стал, осушил этот раритетный ковшик до дна.

– Ты, Коська, поспи. Утром бабка Ульяна прийдет. Поспи.

Шаги дотопали до двери, которая снова подозрительно заскрипела. И дверь на раритетных деревянных петлях? А можно вообще деревянные петли сделать?

На этом вопросы кончились. Словно получив долгожданную воду организмус решил, что и действительно, поспать будет нелишним, сон он лечит. Глаза закрылись, и больной засопел.

Событие пятое

Просыпаешься утром и все болячки вчерашние, как грязные разводы на стекле, влажной салфеткой смыло. Нет. Ничего подобного. Так только в сказках бывает. Сказки детям рассказывают, а ему семьдесят седьмой год идет, не деть совсем. Голова болела. Раскалывалась просто. Болела не внутри. Рана эта зашитая на затылке пульсировала болью.

– А-а! – простонал Константин Иванович и потянулся руками к ране. И не дотянулся. В странной больничной палате стало гораздо светлее, откуда-то из-за его головы лился неуверенный серый какой-то с желтизной свет. Словно в светильник вкрутили лампы сразу с холодным и тёплым светом.

Так в этом свете Сидоркин свою руку увидел. Кирдык. Не маленькая, конечно, детская ручонка, но точно не его рука с возрастными пятнами и шрамом на запястье. Ни шрама, ни пятен. Розовая кожа и тонкие пальцы. И ладонь узкая. Детская всё же, или подростковая, точнее.

Вот тебе и битва экстрасенсов. Настоящий волшебник, а не придуманный им в сценарии, запихал его сознание в детское тело, а чтобы сильно не радовался от такой реинкарнации, по голове битой саданул. Правда, непонятно было ещё зачем больничную палату сайдингом под бревно оббили. Или нет! Это брёвна. Вип-перевип клиника. Говорят, же что в деревянном доме даже воздух целебный. Вот его в такую дорогущую целебную палату поместили. В самом деле, только сейчас заметил, кроме запаха костра ещё и аромат свежего дерева присутствовал. Недавно палату этим сайдингом обшили.

Дверь, как и ночью, надсадно по деревянному заскрипела, впуская новые запахи дров березовых, а ещё железа нагретого. Константин надеялся увидеть того бородатого врача, но вместо этого в палату вбежала маленькая девочка в странном мешковатом платье до пола с рыжими, как огонь, волосами и пронзительно голубыми на этом фоне глазами. Девчушке было лет пять – шесть. Она, увидев открытые глаза Константина Ивановича, сначала улыбнулась несмело, потом зарыдала без всякого перехода и бросилась ему на грудь.

– Коська! Коська! Сто зе тепель!

Девочка не билась на груди, а плакала хоть и громко, но неподвижно, прижавшись к нему всем крохотным теплым тельцем и словно боялась уменьшить площадь соприкосновения, несмотря на рыдания прижималась со всей силой.

Дверь снова заскрипела, и на пороге нарисовалось следующее действующее лицо. Это была сухонькая старушка, вполне себе преклонных годков, точно не меньше, чем самому Константину Ивановичу. Седые волосы выбиваются из-под платка. Маленькие водянистого цвета и чуть влажные от слёз колючие глазки и очередное странное одеяние. Как там у Есенина? «В старомодном ветхом шушуне». На плечах женщины был пиджак надет из домотканой серой материи с подкладом войлочным и вышивкой красными и зелёными нитками по подолу, по вороту и на груди. Дальше из примерно такой же серой материи была юбка в пол, тоже с вышивкой крестиком красными и зелёными нитками. На груди шушун не застёгивался и под ним была белая кофта опять с вышивкой, только к зелёному и красному прибавилось ещё пару цветов, был жёлтый и светло-голубой. Опять крестиком вышивка.

Не, это точно не медсестра. Таких сестёр не бывает.

Бабка не то, чтобы, сгорбившись шла, а как-то чуть голову опустив. И без того небольшого роста, она из-за этого совсем маленькой и беззащитной смотрелась. В руке у обладательницы ветхого шушуна был горшочек керамический, такой миллилитров на восемьсот с раструбом горлышка. Керамика была покрыта… майоликой. Или майолика – это и есть керамика? Не специалист. Всё те же самые зеленые и красные цвета свившиеся в какие-то травяные узоры, покрытые глазурью, чуть поблескивающей от света того источника непонятного за головой у Константина.

От бабки шел странный аромат. Так кинза, наверное, пахнет в больших количествах. Сильный пряный запах, чуть коньяк напоминающий, ну или в другой интерпретации – запах раздавленных клопов. Проковыляв до ложа, на котором Сидоркин почивал, старушка вывернула из-за спины суму, сшитую из кусков кожи с меховыми вставками и, отбросив клапан, достала из неё пиалку из такой же майолики травянистой и сунула её вперёд. Девочка, услышав шаги, сползла с груди Константина и теперь стояла у него за головой, всхлипывая.

– Дерзи! – бабка ближе двинула пиалку. А чего, пришлось взять, а то следующий раз в нос сунет.

– Баб Ульяна, а Коська поплавится? – шмыгнули из-за головы.

– Коська-то? Цегоз не поправица, поправица. Дерзи, – Она трясанула пиалкой. Убедившись, что болезный её полностью перехватил.

После этого из красивого горшка баб Ульяна набулькала в пиалку на две трети зеленоватую жидкость. Сидоркин, понимая, что это лекарство, хотел было выпить содержимое. Ну, в вип-палате не будут же травить.

– Куды?! Рано! – бабка достала из сумки маленький горшочек, сунула туда коричневые пальцы взяла щепоть красного порошка и сыпанула в пиалку. И ничего не произошло. Хотя, а чего должно было произойти, пузыриться зелёная жидкость должна начать? Перебор.

Но дальше произошло то, чего Константин Иванович не ожидал. Баб Ульяна поводила рукой над пиалкой, а потом почти накрыла ей своей сморщенной ладошкой. И вдруг кисть засветилась. Не ярко, а еле-еле, так что, если бы не полумрак в вип-палате, то и не заметишь. Еле видимый зелёный свет окутал ладошку, а потом собрался в небольшой водоворотик или смерч. Колдунья выдернула из-под него руку и смерч, потеряв точку опоры, опустился к зелёной жидкости, взбаламутил красный порошок и, погрузившись полностью в пиалку, исчез.

– Мать вашу, Родину наш! – прикрыл глаза Сидоркин, – Цего это? – и сам удивился, почему «Ч» на «Ц» заменил.

– Пей теперь. Сейцас готово. Пей быстрее, пока дух силён.

Пить это было боязно. Но колдунья же старалась, и девочка всхлипывала за спиной, и голова трещала в затылке.

– Надо, Федя, надо! – про себя подбодрил свои чуть трясущиеся руки Константин Иванович и поднёс пиалку ко рту. В нос ничем зловонным не шибало, тот же запах кориандра, возможно из него питьё и сделано, эвон какое зелёное.

Зажмурившись, Сидоркин сделал большой глоток, а потом ещё один, выпивая всю бурду. Вкус тоже не был противным, чуть на щавель похоже. Кисловатый такой, но не лимон, а именно щавель.

– Теперьця спи. Пойдём, Варезка. Пусцай поспит.

Глава 3

Событие шестое

А вот этот сон и в самом деле лечил. Но… Это совсем не главное. Важнее… в сотни, в тысячи раз, важнее то, что произошло под утро, когда сон истончился, в полудрёму превратившись. Чужие мысли, мечты, воспоминания хлынули в мозг, и на какое-то время полностью затопили его. Мысли тринадцатилетнего пацана. Мысли человека из далёкого прошлого. Мысли практически безграмотного мальчишки. Его только начали учить письму, но бросили потом. Учил поп сельский, но он умер от оспы и прислали из Вильно нового, а тот ни про какие уроки и слышать не хотел, а по тем воспоминаниям, что перебрались в его мозг из памяти мальчишки, можно было сделать вывод, что поп Лука сам был неграмотен. Проповеди были скучными, а в книгу, лежащую на престоле, он никогда не заглядывал, не переворачивал страниц. Молитвы читал по памяти с амвона. Однако человеком батюшка Лука был неплохим, помогал нуждающимся, утешал родственников умерших и даже убедил князя простить недоимки многим жителям села в прошлом году, когда сильнейшие ветры положили рожь и пшеницу, и урожай был очень плох.

А дальше… А дальше начиналось непонятное. Это точно был не мир Константина Ивановича. Похожий, но другой. Про Географию говорить нечего, парень её просто не знал, тут другое. В этом мире была магия. Настоящая. И проявление её вчера Сидоркин сам умудрился лицезреть. Магия не как в книжках. Ни волшебных палочек, ни плетений мифических, ни рун скандинавских. Ничего такого не было. Как не было и кидания огненными шарами или молниями. Не вырастали из воздуха сосульки, пронзающие врагов насквозь, не вырастали из земли шипы. Ничего подобного. Были совсем незначительные проявления. Была магия целителей. Ну и ещё кое-что понемногу. Огонёк сотворить на руке могла ведьма или чародей… Ведьмак. Хельг. Могли хельги точно указать, где под землею близко водяная жила проходит, могли показать, где можно и где нельзя строить дома или храмы. Погоду предсказывали довольно точно. Были хельги, которые увеличивали урожай или поправляли здоровье скотине. Могли они снимать и наводить порчу. Да… Вот трупов точно никто не поднимал.

Словом, могли хельги довольное многое, но без всего этого книжного и киношного антуража, без фаерболов и воздушных лезвий. Самым необычным по мнению Касьяна и Константин Иванович был с ним согласен – это возможность некоторых хельг и хельгов смотреть на мир глазами животных. Считалось это большой редкостью и хельгов этих сразу забирали к князю в войско. Разведка с помощью больших хищных птиц – важная часть войска.

Самое интересное, что церковь с хельгами не боролась. Наоборот, она это поощряла. В мире Константина Ивановича в средние века церковь проповедовала и зарабатывала на том, что, дескать, это бог насылает болезни на грешников и лечить их не надо, надо принимать наказание божье и молиться и пожертвование церкви делать. Конечно, неграмотного и запуганного крестьянина или мелкого аристократа принудить принести денюжку легче, потому ещё и не поощряла церковь грамотность.

В этом мире всё было по-другому. Целители не просто приветствовались, их с огромным удовольствием и с настойчивостью затягивали в монастыри. Более того, при больших монастырях существовали школы, где одарённых детей учили, повышали уровень их владения даром. Не Магические академии, уровень не тот, но по слухам в Вильно были монастыри, где и по три десятка учеников было одновременно. Результат один, если большинство целителей под монастырями, то и деньги будут нести в монастыри. В противоположных направлениях пошла церковь в их мире и в этом, но пришла к тому же самому результату – деньги!

Так же распространяла церковь и знание, на сотни лет раньше появились церковно-приходские школы в этом мире. В монастырях кроме школ магии были и школы писцов. Там отбирали усидчивых детей с красивым почерком, и они всю жизнь переписывали, а то и писали сами книги. Попасть в такой монастырь и стать учеником в магической школе или в школе писцов было верхом мечтания любого мальчишки и девчонки.

Слова «Магия» не существовало. По крайней мере, Касьян его не знал. Называлось всё это «Волжбой» «Ведьмачеством», а самих одарённых чаще всего называли хельгами или вещими. Вещий – это перевод слова «Хельг» со скандинавского.

Константин Иванович вспомнил, как в одной передаче про это слышал. Слово «Хельга», то есть «вещая» трансформировалось в русском языке в имя Ольга, а «Хельг» в Олега. Потому словосочетание Вещий Олег – это тавтология. И Олега этого звали, как угодно, но не Олег. Может какой-нибудь Синеус.

Проверка на способности специально не проводилась. Изредка от монастырей в села, погосты, деревеньки и хутора приезжали священника, которые выявляли одарённых детей. И делалось это только тогда, когда тому или другому монастырю нужны были ученики. С деревенскими или городскими целителями проще, престарелые травницы, хельги брали себе учеников, сами их разыскивая по непонятным Константину Ивановичу, точнее, Касьяну, параметрам.

Пришло во сне кроме всей этой белиберды и полезное кое-что. Получил Константин Иванович знание местного языка. Ну, белорусским это назвать точно нельзя. Славянский. Очень непривычный, бедный по сравнению с двадцать первым веком. Зато с кучей исчезнувших за века слов и понятий.

Узнал Сидоркин и про семью донора. Отец Касьяна бы потомственным содержателем постоялого двора и самым богатым человека в их селе. Звали его Иван Коробов. Мать Коськи была дочерью того самого попа из их села – отца Прокопия, который и начинал Коську грамоте учить. То есть, дед учил внука. У парня было две сестры – младшая Варвара и средняя – Фёкла.

Вот только парень не знал кто из них жив. Точно Варюшку видел, а вот остальных.

Событие седьмое

Пока Константин Иванович копался в приватизированных знаниях Коськи, наступило настоящее утро с криками петухов за окном, мычанием коров и блеяньем коз. Этот набор звуков прошествовал мимо окна, и те самые знания реципиента подсказали, что это пастухи погнали согнанных вместе коров со всего села на пастбище, тот самый пастух Фрол погнал с сыновьями своими, что огромного линя на удочку в озере поймал.

Только стадо за окнами прошагало мимо, как в вип-палату вторгся через скрипучую дверь первый посетитель. Это был всё тот же бородатый и косматый мужик. Сейчас Константин знал, кто этот товарищ. Это был его дядя, брат отца и по совместительству кузнец в их селе – Александр. Он был на год младше отца Касьяна – Ивана, и если по чесноку, то братья дружно не жили. Виной тому был как раз отец Коськи, который при дележе наследства отца двух своих братьев кинул. Выделил им крохи с барского плеча. Младшему-то почти всё равно, он в городе у князя в дружине, и никаких медных котлов с кухни ему не надо. Он и не заезжал уже несколько лет к родичам. Отрезанный ломать. А вот Александр обиделся на старшего брата, не помешали бы ему деньги на строительство нового дома и подновления кузницы.

– По здорову ли, Косьян? – вопрос прозвучал с надеждой что ли, что вот сейчас парень скажет: «Ой, худо мне», и тогда разговор неприятный можно будет отложить.

– Лучше, голова не болит почти, – покрутил туда-сюда рыжей стриженой местами головой парень, демонстрируя, что нормально с ней всё. Сломал все надежды дядьки на перенос разговора.

– Нда. Плохие вести, племяш. Совсем плохие. Разобрали мы вчерась к вечеру пожарище. Нашли там… – кузнец двумя руками залез в бороду и разделил её на две козьих.

– Что…

– А то, Коська, что нашли в горнице отца твово, мать и сестрицу Фёклушку.

– Сгорели? – не, так-то это чужие ему люди, но какие-то эмоции от парня, чьё тело он занял, остались. Да и не какие-то, а самые настоящие. Слёзы из глаз брызнули, башка заболела снова и челюсти сжались.

– Сгорели, ладно. Убиты они, топорами зарублены. То батюшка наш определил. Он же в городе при дворе князя был священником, пока там не впал в немилость. Говорит, что точно сначала зарубили их, а после уж подожгли постоялый двор. Маслом лампадным и льняным облили их и подожгли.

– Кто? За что? – прохрипел Коська.

– Кто? Народ гутарит, что видели поутру в таверне Федьку-Зверя с ватажниками. И что он с Иваном говорил грозно, руками размахивал. На него староста думает. Не чисто тут. Федьку и раньше в таверне видели люди, он же из наших из деревенских. Это потом дружинником был у князя, а после в тати подался, да ватажку сбил себе. А только своих николе не трогал. А тут такое? А так видаков, кто убил, да поджог, нет. Купцы уже отъехали с самого рассвету. Ты-то где был? – вновь себя за бороду стал дёргать кузнец.

– На рыбалке.

– Понятно. Что сестрёнку спас, то молодец. Башка заживёт. Не знаю я, Коська, что дальше-то робить. Постоялый двор сгорел, а таверна без хозяина… а там ещё Демьян, кухарь, тоже сгорел. Мне своих делов хватает. Не нужна мне таверна. Да и не умею я. Продавать придётся. Так кому? В селе точно никто не купит. Опять же постоялый двор чуть не наново строить. Это же какие деньжищи! Нет у меня. И говорю же, не моё это.

Константин Иванович попытался от эмоций пацана отделиться и порассуждать, как взрослый человек. Какой-то разбойник зарубил топором его отца, мать и сестренку десятилетнюю, а ну, ещё и повара – кухаря. Они теперь с маленькой сестрёнкой сироты. Наверное, брат отца их пригреет. Сгинуть не дадут. Таверну дядька за гроши продаст, раз желающих нет, да и постоялый двор сгорел.

А ему, что делать? В кузнецы идти? Нет, ни малейшего желания у Константина Ивановича становиться кузнецом не было. Он глянул на дядьку. Всё лицо в крапинку чёрную и борода подпалена, а одно из век как-то неправильно смотрится, туда, насколько помнил парень, дядьке кусок шлака прилетел. Глаз уцелел чудом, а вот веко срослось неправильно. Кажется, что косит сильно кузнец. Нет. Не хотел Константин Иванович всю жизнь в кузнеце провести. Подрасти и податься ко второму дядьке в город. Поступить в княжью дружину? Ну, а чего, в той жизни военным был, почему бы и в этой не стать. Конь? Ни разу на этих животных Сидоркин не ездил. А какой дружинник без коня?! Обучится. Не боги горшки обжигают. Насколько позволяла определить память Касьяна, огнестрельного оружия нет, или парень о нём ничего не знает. И получается, что сейчас четырнадцатый век, ну может самое начало пятнадцатого. А может и тринадцатый. Монгольское нашествие было уже, об этом парень слышал, но этих мест оно то ли не коснулось, то ли как-то вскользь пронеслось. Сейчас они Орде точно не подчиняются, никаких баскаков нет в селе и городе. Сами себе хозяева.

– И что этого Федьку-Зверя поймали? – дядька что-то бубнил про гряды с морковью и луком, но Сидоркин не слушал задумавшись, и тут про татей вспомнил.

– Поймали? Кто же его поймает. Они с ватагой в лесу за рекой в землянках живут. Никто не знает где. Да и кому ловить. Староста за тиуном княжьим послал в город. Тот приедет с ратниками, может и будет ловить, но сомневаюсь. Это много дружинников надо, чтобы в лесу незнакомом ватажку словить. Говорят люди, их там две дюжины человек. Это ого-го сколько воев надоть.

– И что даже никто не сможет отомстить за отца с матерью? – человеку, жившему в государстве, уж каком ни на есть, это было непонятно. Если власть не борется с татями, то что это за власть?! За что ей налоги платить?

– А кому? – развёл ручищами здоровяк.

– Хрена се!