Читать книгу "Как пахнет ветер"

Глава 3. Беллуно

– Эбигейл Фрост, решительно заявляю, это наша последняя совместная поездка! – Сердитая Ева смотрит на меня пронзительным взглядом синих глаз, а Бри морщит нос и поправляет ее:

– Кажется, слово «последний» в горах лучше не использовать.

Ева стискивает зубы, чтобы не выплеснуть гнев на нее – на орехи должно достаться мне, и я не виню подругу в желании привести наказание в действие, но как любой осужденный перед казнью все же рассчитываю на посмертную уступку.

– Я не планировала никуда уходить – по телевизору показывали хороший фильм, а потом…

– Тебя выкрал сноубордист? – Бри с ходу обрывает никчемное объяснение и попадает в десятку. Возникшая пауза производит фурор. – Святой Юпитер, так это правда?!

– Когда ты стала язычницей?

– Не меняй тему, Эби! Я права? А эти цветы – тоже от него?

Ева в изумлении смотрит на ликующую Бри, как на обезумевшую провидицу.

– Что-то я перестала улавливать смысл разговора…

– Ох, Ева! Наша подружка закрутила роман! – хохочет Бри. – И чем же вы занимались, пока мы помирали со скуки в палеонтологическом музее?

– Да ничем особенным: гуляли по городу, обедали в траттории.

– Ой ли? – не верит Бри, но я молчу, лелея у сердца счастливые мгновения, что провела рядом с Марселем. У волшебства есть причуда рушиться от болтовни. – Надо же! Ты ухватила суперзвезду первой!

– Не поведайте вы ему адрес нашей гостиницы, все закончилось бы вместе с бурей.

– Но мы ничего ему не говорили, – возражает Ева.

– Верно, да и когда? Мы видели его лишь однажды, когда вызволяли вас. В той суматохе было не до знакомств, – размышляет Бри. – Должно быть, узнал у кого-то из спасателей. Впрочем, какая разница? Если он еще и находчив, то это добавляет ему очков. Вы договорились о новой встрече?

– Марсель хочет выкрасть меня завтра, если вы позволите.

– Позволим? Позволим?! Мы тебя выгоним на это свидание! Уже придумала, в чем пойдешь?

Ева глубоко вздыхает и касается руки Бри:

– Придержи коней, дорогая. Эбигейл в состоянии одеться сама.

Бри капитулирует, но заговорщически подмигивает мне: когда дело кается любви, она готова простить любые обиды.

– Вы больше не сердитесь?

– Что сделано, то сделано, – устало произносит Ева. – Но будь добра, не заставляй опять за себя переживать.

Бри хлопает в ладоши, встает и решительно идет к двери.

– Теперь мы можем нормально поужинать? То, чем нас кормили на экскурсии, просится у меня наружу. Еще минуту и Эби тоже это увидит.

– Ни слова больше! – Ева грозит ей пальцем и, к моему удивлению, сильно бледнеет. – Черт подери этих итальянцев!

Я помогаю ей встать, вместе мы идем к выходу, но любопытство разбирает меня изнутри.

– Вам не понравилась паста или в пиццу положили голубой сыр?

– Хуже! Нас накормили блинами, замешанными на свиной крови! – переходит на шепот Ева, удерживая подкативший к горлу ком. – Не будем об этом.

Она крепко держится за мою руку, переводя дух, а затем между делом произносит слова, которые останавливают мое дыхание:

– В коем-то веке ты выглядишь счастливой. Жаль, что ваша сказка скоро закончится.

***

Всю ночь волнение распирало мне грудь и, так и не уснув, я меряю комнату шагами, будто от их количества зависит судьба человечества. Воображаю наши разговоры с Марселем – как жалуюсь ему на боль, которая наконец настигла мышцы; как рассказываю о гастрономических приключениях подруг. Но сколько бы ни гнала мысли о возвращении домой, я вновь и вновь натыкаюсь на них, как на клинок, вспарывающий сердце. Прелесть курортного романа в мимолетности, он остается ярким воспоминанием у тех, кто добровольно подписал незримый любовный контракт. И пускай наша сделка еще не подписана, я уже думаю о том, как продлить ее срок.

Чтобы хоть как-то прийти в себя, я умываюсь холодной водой и размышляю над предстоящей поездкой. Все, что мне известно – нас не будет весь день, а может и вечер. На всякий случай собираю дорожную сумку: закидываю в нее сменные джинсы и свитер – черт его знает зачем, одно платье и кое-что из белья – если быть готовой, то ко всему.

Мы встречаемся с Марселем у арендованного им золотистого «SEAT Leon», и он с любопытством разглядывает мой наряд, придерживая дверь машины открытой.

– У тебя необычный вкус на сумочки, – посмеивается он. – Или это косметичка?

– Чтобы женщина выбрала уместный костюм на свидание, ее нужно заранее предупредить о том, где оно состоится. В прошлый раз ты устроил экскурсию по городу – насыщенную и познавательную, но длительную настолько, что поплатился в прямом смысле слова. Имей в виду, так можно и разориться.

– Так у нас свидание? – Марсель нависает надо мной с лукавой улыбкой, сулящей очередные сети, в которых мне суждено увязнуть. Я сбита с толку его вопросом.

– А напомни-ка, ради чего я встала в такую рань, бросила подруг и позорюсь, выслушивая твои шуточки?

– И все эти подвиги ради меня, я польщен! В свое оправдание скажу, что ради тебя я поборол снежную бурю.

– Хвастунишка! Если продолжишь стоять на улице, то сляжешь с ангиной.

Марсель закрывает дверь, обходит машину и занимает водительское место, растирая руки. У него хорошее настроение, отчего салон хэтчбека наполняется флюидами уюта и веселья.

Через четверть часа город остается позади, взору открываются молочные равнины, играющие под утренним солнцем серебром. Они сменяются пушистыми холмами, которые в снежном одеянии напоминают бредущих путников, чьи пенулы усыпаны звездной пылью.

– Надеюсь, мы не едем кататься на лыжах? Признаться, после тренировки с инструктором у меня болят все мышцы.

– Это тот, что бросил тебя на горе одну?

– После того досадного происшествия я сменила учителя. И все же?

– Мы едем в городок Беллуно.

– Надеюсь, там так же красиво, как и его название. А что там?

– Вообще-то мне нужно туда по работе, но я не хотел терять целый день, поэтому решил, что мы можем провести его вместе.

– По работе?

– Обещаю, это не займет много времени. Мы вдоволь нагуляемся и где-нибудь пообедаем. А если захочешь, проберемся в какой-нибудь из соборов, чтобы загадать новое желание.

Пока Марсель следит за дорогой, крепко удерживая руль, я тайком любуюсь его профилем: сегодня он гладко выбрит, что подчеркивает линию волевого подбородка; уголки губ слегка приподняты, а в зеленых глазах лучится свет. Впору бы возмутиться, что он все решил за меня – так извечно поступает моя мать, но вместо этого я тешусь мыслью о его нежелании быть вдали от меня.

– Вчера ты рассказал все возможное и невозможное о городе и его традициях, но не обмолвился и словом о том, чем занимаешься, где живешь…

Я отворачиваюсь к окну, чтобы мои слова звучали отстраненно, и делаю вид, что любуюсь уже приевшимся пейзажем.

– Тебе всерьез интересно?

– Я бы не села в машину, будь это иначе. – Что ж, в моем возрасте можно говорить откровенно.

– Хороший ответ. Так, с чего бы начать… – Он потирает ямочку на подбородке и разводит руками, на секунду отпуская руль. – Откуда я? Сложный вопрос, ведь у меня нет страны, города или дома, где бы я жил постоянно.

– Как такое возможно?

– У моих родителей межэтнический брак: мама – коренная флорентийка, отец – уроженец Канады. И все бы ничего, но ни один из них не смог изменить родине, поэтому с детства я жил на две страны. С возрастом открываешь для себя преимущества такой жизни, но будучи маленьким ребенком, ненавидишь мотыляться с одного конца света на другой.

В груди свинцом разливается печаль: да и на что я рассчитывала – что мы окажемся соседями?

– Так вот откуда ты знаешь итальянский.

– Si, signorina! Лето я проводил с матерью в Италии, а осенью отец увозил меня в Торонто, к началу хоккейного сезона.

– Заядлый болельщик?

– Скорее несостоявшийся чемпион. У таких с рождением детей появляется миссия – воплотить свои несбыточные мечты через них.

– Так ты хоккеист? Вот уж не сказала бы.

– Ты права. Я – горькое разочарование своего отца, но я не ропщу. Да и он, кажется, уже смирился с тем, что я выбрал свой путь. Ты голодна? – вдруг спрашивает Марсель.

– Безумно!

– Тогда сделаем остановку! – Он кивает в сторону домика с яркой неоновой вывеской. – Здесь готовят потрясающую пиццу, пальчики оближешь.

В пиццерии несмотря на утро полно народу. Нам достается последний столик не с самым удачным расположением, но я так голодна, что ела бы и стоя на улице.

– Я бы заказала кусочек фирменной пиццы и выпила колы, – произношу я, безнадежно рассматривая меню на итальянском языке.

Марсель неодобрительно цокает языком.

– В Италии не принято заказывать пиццу порционно. У каждого за столом должна быть своя пицца.

– Какой вздор! А если я хочу попробовать несколько видов? Лопнуть от обжорства или притащить друзей, чтобы обменяться кусочками под столом? – смеюсь я.

– Что поделать? Каждая нация непримирима в каких-то вопросах. У нас это кулинария: итальянцы чтут традиции и ревностно относятся к рецептуре. Вот, например, придуманную одним канадцем пиццу с ананасами ты не встретишь ни в одном приличном итальянском заведении.

– Почему?

– Из-за кисло-сладкого вкуса, который не сочетается с классическими ингредиентами вроде оливок, грибов и зелени. Табу распространяется также на кетчуп и майонез, но тут все очевидно.

– Забавный вы народ! Так что же мне заказать?

– Если ищешь совет, то бери «Неаполитанскую»! Здешний пиццайоло формирует лепешку руками, а не скалкой. Выходит изумительно тонкое тесто с хрустящим краем. А соус из помидоров «Сан-Марцано» не оставит тебя равнодушной. Giuro!

Я откладываю меню за ненадобностью.

– Кола, как понимаю, тоже отменяется?

– Попробуй кинотто. Та же газировка, только на основе апельсинов и мирта. Горьковато, но необычно.

Мы делаем заказ, и пока пиццайоло крутит нам пиццы и запекает их в печи, болтаем обо всем подряд.

– Как твои родители справляются с разлукой?

Марсель, мечтательно расслабленный всю дорогу, вдруг настораживается. Его цепкий проницательный взгляд пробирает до костей.

– Никогда не интересовался их формулой счастья. Они по-прежнему любят друг друга. Вот уже 40 лет.

– Невероятно!

– У моей матери пылкий темперамент. Она обожает жару, вино и ненавидит Канаду. Отец не жалует алкоголь, не переносит сиесту и восхищается матерью. Возможно, в их случае сработал закон противоположностей. Они разные, как лед и пламень, но как-то притянулись друг к другу.

«Интересно, на кого он похож больше?»

– Все хорошо? Ты выглядишь расстроенной.

– Твоим родителям можно позавидовать, раз им удалось сохранить чувства.

– Твоим повезло меньше?

– Моих объединяет иная страсть.

– И какая же?

– У нас, можно сказать, целая династия акушеров. Живи ты Нью-Джерси, то хоть раз слышал бы о Магдалене и Дэвиде Фростах.

– Вряд ли я воспользовался бы их услугами, – смеется Марсель. – Какие они?

– О! Если Маргарет Тэтчер прозвали «железной леди», то мама получила бы звание стальной.

– А отец?

– Моя отдушина.

Нам приносят заказ, и какое-то время мы оба предаемся грехопадению, ублажая изголодавшиеся чрева.

– У тебя очень важная профессия, – произносит Марсель, покончив с трапезой. – Помогать жизни явиться на свет – это божье благословение вроде художественного или музыкального дара.

– Наверное, ты прав.

– Должно гордиться своим ремеслом, но ты как будто ему не рада.

– Я иду проторенной дорожкой. Если ты в детстве мучился, оттого что не знал, где твое место, то я – оттого что за меня это место выбрали.

– Но…

– Не всем хватает смелости пойти против семьи, – я с грустью улыбаюсь Марселю, ведь признавать слабость и нерешительность стыдно и неприятно. – Даже вы не принимаете экспериментов в рецептах, чтя вековые традиции национальной кухни. А моя мать может быть чересчур убедительной, если считает то или иное решение лучшим. Мои идеи для нее как тот ананас. Должно быть, я сотворена из меди, раз не смогла отстоять право выбора.

Слова вылетают сами собой. Я чувствую, что мне нет смысла скрывать от Марселя правду, ведь он видит меня насквозь. А он вдруг придвигает свой стул к моему и, оказавшись совсем близко, берет меня за руку.

– Ты забываешь, что сам по себе ананас вкусный, его не обязательно добавлять в пиццу. А еще есть куча других блюд, где он будет к месту. И сравнив себя с медью, ты не учла, что к мягким металлам относится и золото. Возможно, ты себя просто недооцениваешь.

В жизни бывают мгновения, которые хочется, как любимую песню, поставить на повтор. Если меня однажды спросят о том, что из моей жизни я хотела бы повторить, то я без раздумий отвечу – это утро в провинции Беллуно.

Плотно позавтракав, мы возвращаемся в машину. Но наш разговор, по всей видимости, не выходит у Марселя из головы. Он заводит мотор и, выехав на дорогу, обращается ко мне с внезапным воодушевлением:

– Я нашел один плюс в твоей профессии!

– Надо же, один таки отыскался!

– Не сомневаюсь, что ты перечислишь с десяток, но все они будут из разряда «хорошо оплачивается», «престижно» и, возможно, «сакрально».

– Другими словами, перечислю с десяток банальностей? – посмеиваюсь я.

– Mamma mia! Все же ты перевернешь! Я имел в виду примеры, лежащие на поверхности. То, что первым приходит в голову. Но представив тебя принимающей младенца и передающей его матери, я вдруг подумал, что ты вполне себе можешь шутить на рабочем месте, чего не сказать о других врачах. Вообрази хирурга, который веселится над разрезанным пациентом!

Я закатываю глаза. Знал бы он, что творится в операционных!

– Представь себе, хирурги тоже люди. Только времени на рабочем месте они проводят больше, чем за пределами больничных стен. Друзьями чаще становятся коллеги. И где же им еще болтать и шутить? Что касается моей работы… Принято считать, что день родов – большой праздник: отцы получают долгожданных наследников или любимых принцесс, однако никто не говорит о потерях и ужасах, сквозь которые проходят некоторые женщины. И тогда врач уже не божий посланник, а проводник в ад. Ты бы видел глаза матери, потерявшей ребенка в первые часы его жизни, или той, которой приходится рожать мертвое дитя. Как видишь, минусов не меньше, и шутки в операционной не самое страшное, что может произойти.

– А ты говоришь «из меди». Я бы не выдержал.

– Со временем почти ко всему привыкаешь.

– Почти ко всему?

– Да. Мне до сих пор не удалось свыкнуться с мыслью, что я не в силах помочь всем, даже если приложу все свои силы. Сначала мне казалось, что все дело в опыте, ведь я еще не получила лицензию врача. Но потом я стала наблюдать за мамой и заметила, как она уходит в себя после таких смен. Дома она часами ни с кем не разговаривает, чтобы на следующий день как ни в чем не бывало заступить на пост. Я вижу ее улыбку и знаю, что она ненастоящая. Иначе нельзя, ведь на нее смотрит весь персонал, ученики и роженицы. Но я так не могу – меня выворачивает наизнанку от боли, которая порождает лишь боль. И приближаясь к заветной цели будущих врачей, к получению лицензии, я все чаще задаюсь вопросом – смогу ли я посвятить всю жизнь акушерству и улыбаться, как мама, в то время, пока душа разрывается на части?

Наш разговор приобретает серьезный оборот, я совсем не намеревалась вываливать на него гнетущие меня долгое время мысли. Но, как ни странно, Марсель не пугается их, обращаясь в терпеливого, понимающего слушателя. Даже если наши пути разминутся с окончанием отпуска, я навеки останусь благодарна ему за то, что он выслушал меня.

– Но если бросить медицину, – произношу я, подводя итог монологу, – ума не приложу, чем хочу заниматься еще. Многие детьми находят призвание – талантливо рисуют, поют, разбирают анатомические модели, играют в компьютерные игры или плавают. А мне за треть жизни так и не удалось найти себя.

– Для тридцати пяти ты отлично выглядишь! – восклицает Марсель, я улыбаюсь его шутке.

– Иногда ты бываешь вполне сносным.

– Хорошо, что моя матушка не слышала этого замечания. Она бы расстроилась, узнав, что вырастила недостойного сына.

– Вот же кто все переворачивает! – возмущаюсь я. – Странное чувство, будто мы с ней уже знакомы, а ты собираешься на меня наябедничать и выставить в некрасивом свете!

– Поверь, ты в любом свете хороша! Да и бояться тебе нечего: мама никогда не встанет на мою сторону, если мне взбредет обидеть девушку. Она – такая, знаешь, всем мама. И ребенку, и чужому котенку. Ее все обожают! Душевнее человека, пожалуй, я не встречал. А если тебе доведется однажды провести новый год в ее доме, то наутро после праздника на подоконнике ты обнаружишь кучу денег.

– Еще одна итальянская традиция?

Марсель широко улыбается, выворачивая руль.

– Она самая! Считается, что это привлекает финансовое благополучие.

– Как попасть к твоей матери на новый год? – хохочу я, позабыв о дурных мыслях, и не замечаю, как бессознательно раскрываю сокровенные желания.

Как назло первый попавшийся светофор останавливает нас красным светом, и Марсель обращает все внимание на меня.

– А ты бы хотела?

Я отмахиваюсь, невнятно бормочу что-то в ответ, понимая, что выгляжу так же фальшиво, как мать.

***

Беллуно укрылся за спинами Доломитовых Альп в сердце живописной долины Вальбеллуна. По дороге к городу Марсель тычет пальцем в окно.

– Гляди! Видишь впереди вершину в виде шпиля?

Я наклоняюсь, чтобы разглядеть каменное чудо природы, напоминающее предмет мужской гордости.

– Выглядит, как что-то совсем другое. Неприличное.

Марсель забавляется от души.

– Совершенно верно! Прости, не мог удержаться, чтобы не узнать твоего мнения. Дело в том, что вокруг Гуселы – вершина называется Гусела дель Вескова – ходит пошленькая легенда. Некогда один епископ вдруг озаботился внешним видом монолита. По всей видимости, заботило это только его, но он сослался на беспокойство за непорочных девиц в его епархии, которые под влиянием дьявола могли соблазниться, сойти с пути истинного и поддаться плотским утехам. Он сочинил историю, будто это не что иное, как игла, принесенная ангелами с небес для вышивания.

– Да ты кладезь местных баек! Откуда что берется?

– Их по сей день травят туристам. Слышу то там, то здесь. Пересказывать особо некому. Сегодня решил воспользоваться случаем и узнать женское мнение.

– Но я же не монашка!

– Ну, мало ли. Кто знает, как оно работает. Чувствуешь что-нибудь?

– Эй!

– Американцы! Вы знаете, что невежливо так обращаться к другим людям?

Я еле удерживаюсь, чтобы не выпалить это слово еще раз и не стукнуть его по плечу.

– Беру свои слова обратно! Ты просто невыносим!

Марсель от души хохочет, притормаживая на въезде в город.

– Знаю. Наверное, передалось от отца.

– Прекращай винить окружающих в своем отвратительном характере!

– Да кто бы говорил!

Тут я не удержалась и грожу ему кулаком с таким видом, будто готова надавать ему тумаков.

– Эй! – Марсель вжимается в дверцу, продолжая хохотать.

– Вы посмотрите, кто учит меня вежливости!

Время в пути летит незаметно.

У Марселя назначена встреча, на которой я буду, как пятое колесо. Поэтому я предпочитаю заказать кофе на вынос и прогуляться вдоль Пьяве, раскроившей город на два берега.

На улочках, где в невероятном гротеске сошлись барокко, нордический классицизм и неоготика, царят тишина и безмятежность. Я бреду, улыбаясь редким прохожим, и даже несколько раз отвечаю взаимностью на теплое «Buongiorno».

Час спустя Марсель находит меня неподалеку от того места, где мы простились. Его глаза загадочно блестят. Он не говорит ни слова, берет меня за руку, и мы теряемся в царстве средневековья и старинных легенд.

Ближе к обеду я признаюсь, что хочу попробовать настоящее прошутто. А еще тирамису, запив его большим капучино. Мы обедаем в тихом ресторанчике с видом на городскую площадь, и хотя еда здесь никуда не годится, оба сходимся во мнении, что компания намного важнее.

– Ты счастлива? – вдруг спрашивает Марсель.

– Да, чудесный день.

– Мне радостно это слышать, но я говорю в общем. Ты счастлива, Эби?

Мне трудно ответить однозначно на этот вопрос. В голову пришли обрывки воспоминаний: утренний стадион, прохлада и никого вокруг – я бегала, чувствуя за спиной крылья, и была счастлива. Затем на ум приходит кемпинг с друзьями на озере Ацион в лесу Уортон, где мы пели песни и боялись спать в палатках, тогда я тоже была счастлива. А еще то же самое со мной происходит, когда я вижу улыбку Марселя, а от его смеха у меня особый сорт мурашек. Но все это считанные минуты, да и возможно ли быть счастливым перманентно?

Однако Марсель, не дожидаясь моего ответа, выносит вердикт:

– Можешь не отвечать.

– Почему? – удивляюсь я.

– Была бы счастлива, я бы не наблюдал такого выражения лица. Скажи, если бы не Италия, то куда бы ты поехала?

– Во Францию.

– К лягушатникам? Почему?

– Хочу попасть на концерт Гару.

– Ты знала, что он не француз, а канадец?

– Боже! Мне просто нравится его голос! – «Впрочем, как и твой!»

Марсель подается вперед, подпирая голову кулаком.

– Звучит, как мечта. А мечты делают нас счастливыми. Временами, даже не сами мечты, а предвкушение их осуществимости.

Он выглядит по-мальчишески романтичным. Мне хочется коснуться его щеки, но я сдерживаю внезапный порыв.

– Это из твоей теории, как быть вечно счастливым? Кстати, там, в домике, во время бури, ты сказал, что есть вещи, которым ты рад. Что это было?

В глазах Марселя блестят зеленые искры, и я на секунду сомневаюсь, не зря ли спрашиваю.

– Хочешь, чтобы я рассказал о своей теории?

– Мне любопытно.

Он не заставляет себя упрашивать. Но предлагает продолжить разговор на улице.

– Один мой товарищ родом из Японии, – начинает рассказ Марсель, как только мы покидаем наше мирное укрытие. – Так вот у них на родине есть такое понятие, как «икигай». Если кратко, то «причина жить» или «смысл жизни».

Мне мгновенно представляется воздушный десерт, который мы разделили не более получаса назад на двоих.

– «Икигай» – это то, ради чего ты счастлив просыпаться по утрам, что заставляет жизнь играть красками. То, что придает сил и поднимает настроение.

– Как думаешь, тирамису сойдет за «икигай»?

– Это мелкое наслаждение.

– Это мелкое наслаждение, как ты выразился, полностью захватило мой разум!

Марсель останавливается посреди мощеной улочки и привлекает меня к себе. Он разглядывает мое лицо, останавливаясь то на губах, то встречаясь со мной взглядом – из тех, что не дарят чужим, – до дрожи интимным, словно кроме нас вокруг никого нет. Я вовлекаюсь в игру, исследуя его…

Глаза… Губы… Ямочку…

– Вы забыли перчатки, signorina! – окликает нас официант, и я слышу над ухом прерывистый вздох.

***

Солнце село, когда не было и пяти часов, погрузив город в сумерки. Марсель предложил остаться в городе до утра, сходить в паб и с рассветом отправиться домой. Я согласилась не раздумывая.

Мы заселяемся в гостиницу – Марсель любезно выкупает отдельные номера, где мы приводим себя в порядок. Я переодеваюсь в единственное платье – простое, бежевое, на одно плечо – и спускаюсь вниз.

Под руку мы бредем до паба целый квартал. На входе к Марселю подбегает один из сотрудников и, крепко сжав, трясет ему руку и возбужденно тараторит.

– Сдай пальто в гардероб и подожди меня у стойки, хорошо? – обращается ко мне Марсель. – Я постараюсь решить вопрос как можно скорее.

Я киваю в ответ и наблюдаю, как он исчезает в подсобном помещении вслед за мужчиной.

За стойкой работает симпатичный бармен, который жонглирует шейкерами, словно циркач булавами. Он не говорит по-английски, приходится буквально на пальцах объяснять, что мне нужен безалкогольный коктейль.

Марселя все нет. Мне становится не по себе. Я в задумчивости верчу бокал с напитком, обдумывая плачевность своего положения, когда на мою талию уверенно ложится большая рука. Кто-то склоняется надо мной и сквозь музыку произносит:

– Потанцуем?

Мужское дыхание обжигает мне шею, отзываясь легким спазмом в позвоночнике. Инстинктивно я откидываю голову и касаюсь виском теплой щеки.

– Мое предложение все еще в силе, – голос Марселя звучит тише, но уже не так уверенно.

Я оставляю нетронутый бокал на стойке, медленно разворачиваюсь и подаю руку. Мы выходим на небольшую площадку между столами, и мои руки скользят по его предплечьям, пока он свойски притягивает меня к себе.

Закрыв глаза, я отдаюсь плавным ритмам итальянской музыки. Марсель предпочитает вести и в танце, что будоражит кровь и сознание. Он мужчина на двести процентов из ста.

Я с жадностью пью каждый миг нашего танца. Мы не можем пообещать друг другу вечность. Только несколько дней, которые навсегда останутся в памяти. Возможно, Марсель забудет их быстрее, чем я. Ведь я буду помнить их очень долго.

Он крепко сжимает меня в горячих объятиях, живот сладко ноет.

– Mi piaci molto.

– Что?

– Ты мне очень нравишься, Эбигейл.

Я поднимаю глаза и впервые тону в нежности его взгляда. Сердце пропускает удар.

Напряжение между нами становится столь сильным, что продлись танец еще секунду, то взрыва не миновать. Не сговариваясь, мы решаем сбежать от всех.

Улица ожила: повсюду смех и воскресший дух праздника. Усилившийся к вечеру снег покрыл тротуары тонкой вуалью – морозный воздух обдувает мне лицо.

Сердце бьется в ключице.

Вдох-выдох.

Я воздеваю взор к небу и любуюсь вершинами гор – невозмутимыми и свободными. Вот бы стать как эти горы, чтобы целовать свое небо!

Но часы неумолимо ведут обратный отсчет. Еще немного и я вернусь домой, где бесконечный простор заменит монотонность больничных стен, а колкую прохладу – запах антисептика и стирального порошка.

– Ciao, a presto! – кричит Марсель кому-то в дверях на прощание. Он широко улыбается, и от этой улыбки мне становится невыносимо больно, ведь вскоре я больше не увижу ни ее, ни ее обладателя.