Читать книгу "Верховцева. Бесприданница со стажем"

Глава 3

Я вбежала в комнату и замерла на пороге. Акулина стояла посредине, прижав руки к груди, и с ужасом таращилась на мою постель, словно та могла в любую минуту восстать и наброситься на нее. Осколки чашки со снадобьем, которое колдунья, видимо, несла мне, валялась на полу. По доскам растеклась темная лужица.

Увидев меня, женщина вскрикнула и торопливо перекрестилась, шевеля губами, словно читала молитву. Я окинула ее подозрительным взглядом: мне всегда казалось, что магия и религия не уживаются, но в этом мире, похоже, все причудливо переплеталось.

– Жива! – всхлипнула Акулина. – Снова!

– Жива, – подтвердила я, решительно подошла к кровати и отдернула одеяло. В свете свечи стали видны неровные отверстия на одеяле и на подушке. Следы от пули с опаленными краями и едва заметным бурым налетом. Кто-то стрелял в Софью. Понять бы из чего. Память покойной пансионерки ничем не могла мне помочь; ее познания об огнестрельном оружии были до обидного скудны и ограничивались смутным пониманием, что такое оружие вообще существует и из него, о, ужас, можно убить.

– Ужас-то какой, Софьюшка, – выдохнула Акулина, и голос ее дрогнул. – Где же ты была? Я уж думала все… на этот раз с концами. Даже не разглядела, что и крови-то нет!

– Хорошо, что была не здесь, – мрачно отозвалась я, чувствуя, как по спине пробегает холодок: если бы не моя ночная прогулка, вторая жизнь могла бы оказаться до обидного короткой. А я уже со своим вторым шансом сроднилась. Нет уж! Отступать я не намерена. Воскресла из мертвых, так воскресла! Убить себя никому не позволю!

Акулина тем временем окончательно взяла себя в руки. Подняла с пола осколки, промокнула лужицу тряпкой, и теперь, готовилась задавать вопросы, на которые я совсем не желала отвечать.

– И все же, куда ты ночью отлучалась? Тебе лежать надобно.

Вообще, не надобно, потому что лежала бы, схлопотала бы пулю, но спрашивала Акулина не об этом, и вопрос проигнорировать было сложно.

– Я ходила… – сознание на миг забуксовало, и я не сразу нашла подходящую формулировку. – По естественной надобности.

– Но… – Акулина недоуменно перевела взгляд на меня и указала под кровать. – Так вон же ночная ваза…

Я с удивлением уставилась на фаянсовое чудо, расписанное цветочками. В мое время подобное предлагали разве что малышам, но отступать некуда. Надо было придерживаться легенды.

– Мне в мою сподручнее, – нашлась я, чувствуя себя наиглупейшим образом. – Вот до нее и ходила.

Акулина промолчала, но взглянула странно. Впрочем, Софью и до моего появления в этом теле считали странноватой, так что хуже не будет. А от дальнейших расспросов меня спасла возникшая суматоха. На крики Акулины и звуки выстрелов сбежались люди. Первой в дверях показалась сама Анна Ильинишна: немного растрепанная, но уже прилично одетая, в застегнутом на все пуговицы, пусть и слегка мятом, коричневом платье. За ней следовал сторож Никифор Кузьмич с ружьем наперевес, несколько классных дам в ночных чепцах и наш учитель французского, долговязый и пугливый, который сейчас прятался за спиной директрисы, словно нашкодивший гимназист. Зачем, спрашивается, явился? Уж делал бы вид, что спит. Все равно толку от него никакого. Того гляди, в обморок рухнет, это их с Софьей роднило. Впрочем, сейчас, в критической ситуации, мое тело держалось и никаких фортелей не выкидывало.

– Что здесь произошло? – сурово спросила Анна Ильинишна, окидывая комнату цепким взглядом. Я наблюдала за ней, поэтому увидела, как директриса побледнела, заметив испорченные одеяло и подушку. Видимо, спокойствие, ей давалось непросто, как бы ни пыталась директриса держать лицо.

Акулина Павловна ответила за меня.

– Кто-то стрелял в Софьюшку. Хорошо хоть, ее самой не было. Вот постельные принадлежности испортили. Я только на звук выстрела прибежала из соседней комнаты. Не сразу и поняла, что это! Но когда забежала, еще в воздухе запах стоял такой… – Она замялась, подбирая слова, но все и так поняли.

– Этого еще нам не хватало! – Анна Ильинишна всплеснула руками, затем посмотрела на меня с таким укором, будто в случившемся была повинна именно я. Впрочем, кто знает? В конце концов, Софью не просто так пытаются убить, мало ли чего эта блаженная начудила и не помнит. – Получается, у нас тут кто-то с оружием бегает среди ночи? Кошмар-то какой!

– Я видела в коридоре тень! – выпалила я, стараясь придать голосу убедительности.

– А что ты, позволь спросить, делала в коридоре? – сурово осведомилась директриса, и руки мои, сжимавшие подсвечник, дрогнули; огонек свечи заметался, отбрасывая на стены пляшущие тени. Софья, что б ее, снова отреагировала рефлексами. И Анну Ильинишну девушка в прошлом боялась.

– А что мне лучше было лежать и ждать, когда пристрелят? – огрызнулась я и тут же поймала несколько потрясенных взглядов. Классная дама попятилась, учитель французского и вовсе прикрыл рот ладонью. Я мысленно прикусила язык. Так! Держать себя в руках, не забывать, что я здесь скромная девица восемнадцати лет от роду.

– Ты что-то больно разговорчива стала, Софья! – прищурилась Анна Ильинишна. – Видать, давно не наказывали.

– Вам некогда было, – парировала я, чувствуя, как внутри закипает злость, – вы к похоронам готовились, а я в гробу лежала…

Да что ж меня прорывает? Впрочем, Анна Ильинишна уже не обращала на меня внимания. Она задумчиво разглядывала простреленную постель, словно пытаясь понять, что тут произошло и что с этим всем делать.

– Так! Ночь на дворе, – наконец, произнесла она. – Никифор, останешься у дверей до утра, покарауль. Мало ли что? А вы все, спать! Немедленно по комнатам! Софья, лучше вернись в свою постель в комнату к девочкам, мало ли преступник вернется. Судя по разговорчивости и тому, что ты туда-сюда после отбоя мотаешься, в лазарете тебе надобности оставаться нет. Вот и возвращайся к обычной жизни.

– А что ж, не будем городовых вызывать? – удивилась Акулина, поднимая с пола последний осколок чашки, который отлетел дальше остальных. К тумбочке, на которой стоял графин с водой.

– А что их вызывать? – отрезала директриса. – И так в пансионате скандал на скандале. Еще городовых х нам не хватает! Ничего не было. Всем ясно?

– Как это не было? – вырвалось у меня. – Меня убить пытались! Надо Андрею Григорьевичу сообщить!

– Нет, Андрею Григорьевичу не стоит об этом знать! – холодно заметила Анна Ильинишна. – Дел и забот у него будто никаких больше нет! И тебе, барышня, нечего о посторонних мужчинах разговаривать! Спать отправляйся, а то не посмотрю на то, что ты болезная! Распоясалась совсем!

– Ну а с убивцем-то что делать? – не унималась Акулина.

– А что с ним делать? Нет убивца! – отрезала директриса. – Подушку с одеялом замени, и вся недолга. А ты, Софья, смотри у меня, допрыгаешься!

– Я-то тут при чем? – вспыхнула я, чувствуя, как горячая волна поднимается к лицу. – Это меня убить пытаются!

– Да кому ты нужна! – отмахнулась Анна Ильинишна. – Хвостом, что ли, перед кем крутила? Сама подумай: безродная воспитанница, ни красоты особой, ни приданого. Зачем тебя кому-то убивать? Разве что хахаль какой из ревности! Только неприятности по твоей милости на мою голову свалились!

– Да какой хахаль? – возмутилась я, но директриса только махнула рукой, велев всем расходиться, и я осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руках подсвечник с уже догоревшей свечей. Помогать мне тут, похоже, никто не планирует.

В комнату меня провожала задумчивая и настороженная Акулина. Я бы и сама добралась без провожатого, но Анна Ильинишна строго-настрого велела не отпускать меня одну – стало быть, вопреки своей суровой наружности, она все же обо мне по-своему заботилась. Однако зачем было отказываться от вызова городовых? Или она знала о покушении больше, чем показывала, либо и впрямь печется лишь о репутации заведения, не желая выносить сор из избы? Но если меня здесь прикончат, скандал выйдет куда более громкий, нежели от присутствия полиции. Неужели она этого не понимает?

Ответов на эти вопросы у меня не было. Как, впрочем, и имен подозреваемых. Теоретически выстрел мог произвести кто угодно. Все знали, что я чудесным образом воскресла и ночую в лазарете.

Комната Софьи находилась на втором этаже, и делила я ее с тремя другими воспитанницами, к которым не испытывала ни малейшей симпатии. Едва переступив порог, я ощутила смутное беспокойство, замешанное на липком страхе. Да уж, жилось моей предшественнице несладко.

Я даже вошла так, как привыкла делать это Софья: мышью прошмыгнула мимо спящих соседок к своей заправленной кровати у дальней стены. Отыскала ее почти на ощупь. В комнате царил полумрак, лишь в маленькое окно пробивался бледный лунный свет. Я скользнула под одеяло и замерла, стараясь дышать как можно тише, словно боялась разбудить моих сладко посапывающих соседок.

А потом ко мне пришел кот.

Я ничуть не удивилась, когда он возник из воздуха. Огромный, черный, лохматый зверь с изумрудными глазами, довольно урча, уселся мне на грудь, уютно пристроив тяжелую голову на ключицах. Поначалу я испугалась, что эта махина меня раздавит, однако зверь каким-то непостижимым образом распределил свой вес, и мне сделалось на удивление спокойно. Я даже прикрыла глаза, ощущая, как его мурлыканье проникает в каждую клетку, прогоняя тревогу.

Единственное, я переживала, что кота кто-то увидит и даже на миг открыла глаза и опасливо оглянулась по сторонам, но в моей голове отчетливо прозвучал голос: «Они не заметят, они не наши…» Голос был не мой, не Софьи, но почему-то казался знакомым. Я не знала, что означают эти слова, но точно понимала: кот каким-то образом отделил меня от прочих людей. Да и сам он был далеко не обычным. Обычные коты не проходят сквозь стены, их шерсть не отливает зеленоватым светом, глаза не горят, как болотные светлячки, и уж точно, обычные коты не разговаривают.

Пока я погружалась в сон, из головы не уходили мысли о произошедшем. Если падение с лестницы все еще было окутано мраком, и я почти не помнила его подробностей, то сегодняшнее покушение свершилось у меня на глазах. И устроить его мог кто угодно: Андрей Григорьевич, который провожал меня до дверей и знал, где я должна находиться; Акулина, оказавшаяся в лазарете в момент выстрела. Она сказала, что вошла через смежную дверь, но могла выстрелить, а затем разыграть изумление, когда план провалился; наконец, сама Анна Ильинишна – не просто так она отказалась вызывать полицию Только я не могла понять, ради чего им это нужно, а без мотива все предположения казались пустыми.

Один вариант я отсекла сразу: другие воспитанницы. Толкнуть с лестницы – да, такое по силам любой из них, но стрелять? Вряд ли у какой пансионерки под подушкой хранился заряженный пистолет.

Впрочем, обдумать все предположения я не успела. Убаюканная мерным мурлыканьем кота, я провалилась в глубокий сон. Сквозь дремоту мелькнула мысль: раз уж он стал являться ко мне, надо бы дать ему имя. Что-нибудь подходящее для такого странного создания, но там меня окончательно сморил сон.

К ночи я либо устала до того, что перестала различать себя и Софью, либо окончательно вытеснила ее присутствие, но воспоминания стали приходить легче. Так, словно они всегда были моими, а ее страхи, сомнения и житейские правила ушли куда-то вглубь, затаились. Впрочем, одно осталось неизменным: кот ей решительно не нравился. Я чувствовала, как внутри поднимается волна брезгливого страха при мысли о нем, но мне это ничуть не мешало. В голове всплыло слово «нечисть», но какая именно, Софья не знала; она боялась любой. Потому и Андрей Григорьевич внушал ей страх, и колдунья Акулина опасливое уважение.

С утра меня разбудил резкий, пронзительный звон. Клянусь, старый советский будильник, который стоял у моей матери, не звучал столь омерзительно. Пришлось открывать глаза и выбираться из-под теплого одеяла. Кота рядом не оказалось: видно, ушел по своим ночным делам.

– Встаем, девочки!

В комнату заглянула дежурная дама-надзирательница, высокая сухая, в строгом черном платье, и окинула нас цепким взглядом, чтобы никто не смел оставаться в постели.

Я опустила ноги на ледяной пол и поежилась: чувствовала себя разбитой и несчастной, словно всю ночь не спала, а лишь ворочалась с боку на бок. Вдобавок в комнате было ужасно холодно. За ночь помещение выстыло, по утрам на улице еще случались заморозки, поэтому и в комнатах еще как следует не прогрелось. Летом будет теплее, но меня уже здесь не будет.

– Фу, Кофушка вернулась! – недовольно сморщила хорошенький носик Лариса Лачинова и смерила меня презрительным взглядом, точно я была не живым человеком, а мерзким насекомым, случайно заползшим под ее одеяло.

Кофушками называли девочек из первого класса, из-за кофейного цвета платьев. Младшим воспитанницам часто давали мелкие поручения и относились к ним снисходительно, как существам низшим по рангу. Просто потом кофушки вырастали и переходили в более уважаемое среднее звено, а потом и в выпускное «белое». Мое же прозвище подчеркивало – я так и осталась там. В самом низу.

– Нам теперь с воскресшей мертвячкой жить, что ли? – подхватила Анастасия Рудышкина, и обе хихикнули, обменявшись понимающими взглядами. Ясно: просто не будет. Однако с утра я была не особенно разговорчива и предпочла проигнорировать их колкости, делая вид, что не слышу. Софья обычно так и делала, и с утра соседки, занятые больше сборами и заплетанием друг другу кос, как правило, одними колкостями и ограничивались.

После умывания ледяной водой, которая, безусловно, взбодрила, но, увы, не согрела, мы отправились на молитву. В актовом зале в это время было прохладно и светло, солнечные лучи падали сквозь витражные окна и образовывали на половицах причудливый рисунок. Мы выстроились по классам, и наша классная дама Екатерина Савельевна удовлетворенно кивнула, отметив опрятный вид девочек, а я постаралась затеряться среди более высоких одноклассниц. Воротник моего темно-зеленого платья был неидеально отутюжен, да и прическа была спорной, так как ни я, ни, по всей вероятности, Софья заплетаться не умела, а от соседок помощи ждать не приходилось. Но классная дама прошла мимо, не задержавшись на мне даже взглядом. Быть незаметной – это очень удобно.

Незаметная. Именно это описание больше всего подходило внешности Софьи. Я смогла, наконец, рассмотреть свою новую внешность в зеркало. Пожалуй, страшной я не была, скорее невзрачной. Серые глаза, пепельные волосы, бледная кожа. Губы бы попухлее, брови потемнее и вышла бы красавица, а так, просто худощавая среднего роста тень. Но для меня это не имело ровным счетом никакого значения. Не косая, не кривая, руки-ноги на месте, веса лишнего нет – есть шанс прожить долгую и здоровую жизнь, если с лестницы не столкнут и не пристрелят.

Я стояла в ряду прочих воспитанниц, машинально читая молитву, которую Софья помнила наизусть, но душой находилась не здесь. Мне было трудно проникнуться благоговением, ведь в прошлой жизни я не отличалась особой религиозностью, а в этой еще и смертельно хотелось спать. Веки тяжелели, и я то и дело ловила себя на том, что смотрю в одну точку, забывая шевелить губами.

Зато после службы нас ждал завтрак, и вот в его сторону я смотрела с куда большим энтузиазмом. Кормили в пансионате не сказать, чтобы хорошо. С утра, как правило, была клейкая каша с небольшим кусочком масла, хлеб и чай. Но, если учесть, что в новом теле я еще не ела, то и такой ассортимент вызывал у меня голодное урчание в животе.

Молитва закончилась, и мы выстроились парами для похода в столовую, рядом со мной встала круглолицая голубоглазая Полина Околышева. Но меня она старалась не смотреть, потому что прямо перед смертью Софьи мы с ней серьезно поругались, только вот из-за чего, вспомнить я не могла.

Интересно, Софья вообще хоть с кем-то в пансионате не испортила отношения? Вопрос был риторическим. Та часть личности, которая досталась мне от прежней владелицы, искренне считала себя невиновной, и во всех конфликтах винила окружение. А вот я в этом сильно сомневалась, если человек не может найти общий язык ни с кем, то вряд ли дело во всем окружении.

Глава 4

Столовая – просторное, светлое помещение с высокими окнами, выходящими в палисадник, и рядами длинных, накрытых белыми скатертями столов, находилась на первом этаже пансионата. В утренние часы сюда проникали косые солнечные лучи, золотя мелкие витающие в воздухе пылинки, и придавали всему залу уютный, почти домашний вид. Я уверенно прошла к своему месту – пятому от окна, напротив меня обычно сидела Полина, через два стула – Лариса, а рядом с ней, по правую и левую руку, ее неизменные подруги Анастасия и Елена.

Но едва я собралась отодвинуть стул и присесть, как Лариса, томно поведя плечом, повернулась ко мне и, состроив брезгливую мину, процедила сквозь зубы, стараясь, чтобы голос ее звучал сладко, но ядовито:

– Фу, мертвячкам тут не место. От тебя пахнет кладбищем. Ты больше тут не сидишь.

Сказано это было тихо, вполголоса, так чтобы слышали лишь ближайшие соседки, но не строгая дама-надзирательница, которая прохаживалась между столами, зорко следя за порядком. Лариса выжидающе уставилась на меня, приподняв бровь. Девушка явно привыкла, что Софья в ответ лишь опускала глаза, краснела, а то и начинала хлюпать носом, готовая вот-вот разрыдаться. Но я решительно отодвинула стул и села, давая понять, что не намерена подчиняться.

– Кофушка, ты не слышала, что тебе сказали? – с нажимом поддакнула Елена Данилова, взглянув на меня высокомерно, но не так, как умела ее подруга. Елена была попроще, и гонору в ней было поменьше. А сидящая по правую руку от нее Анастасия Рудышкина, с мелкими злыми глазками, что недобро поблескивали из-под густых ресниц, ловко достала из небольшого холщового мешочка уродливую косиножку и с мерзкой ухмылочкой, не таясь, кинула ее прямо в мою тарелку. Каракатица с длинными противными лапками шлепнулась в жидкую сероватую кашу, лишая меня еды. Нет, я-то могла выловить ее и съесть завтра, но желудок у нас с Софьей был общим, и я чувствовала, мое новое тело подобное варево в себе не удержит, а я жуть как не любила расставаться с едой, которую уже в себя положила.

Это стало последней каплей. Не знаю, как приличные барышни решают подобные проблемы. Софья раньше, помнится, обычно рыдала и оставалась голодной, не смея противиться. Я же поступила иначе: в одно мгновение я подхватила левой рукой свою тарелку с кашей, правой стакан с чаем и с ледяным спокойствием опрокинула содержимое одного на голову Анастасии, а другого – на голову Елены. Густая, еще теплая каша растеклась по аккуратной прическе Анастасии, а чайная заварка растеклась по волосам Елены.

Пока они визжали, а дамы-надзирательницы уже бежали к нам со всех ног, я совершила молниеносный бросок кобры, подхватила тарелку с кашей, предназначенную Ларисе, и с невозмутимым видом, словно это было самое обыденное дело, надела ее на голову хозяйке, приговаривая с легкой усмешкой:

– Думаешь, одна я останусь голодная?

Какая бы воспитанная барышня ни была, тарелка с липкой, остывающей кашей на голове неизменно превращает ее в визгливую истеричку. Лариса меня не разочаровала: она вскочила, заорала, заметалась между стульями, пытаясь до меня добраться. Ее подруги, оправившись от первого шока, ринулись меня хватать, и у них вполне могло бы получиться устроить Софье жестокую взбучку, все же их было больше, однако тут подоспели дамы-надзирательницы и растащили нас в разные стороны.

– Софья! Это же позор! – накинулась на меня старшая из надзирательниц, суровая старая дева с орлиным носом, в то время как Лариса, утирая слезы с перепачканного лица, рассказывала о моем чудовищном поведении.

Стыдно мне не было. Напротив, вид перемазанных кашей соперниц с клейкой массой в волосах внушал мне тихое, почти злорадное удовлетворение, которое я с трудом скрывала за маской безразличия.

– Но Лариса, ведь это ты начала выгонять Софью из-за стола. Разве не так? – неожиданно раздался спокойный, вкрадчивый голос Полины, и я с изумлением посмотрела на нее. Неужели у меня появились заступники?

Впрочем, подозреваю, Полину волновала вовсе не Софья. Ей просто захотелось насолить Ларисе, которая слыла первой ученицей и парфеткой, удерживая этот статус уже достаточно долго, к немалой досаде многих воспитанниц.

– Не было такого! – тотчас заступилась за подругу Анастасия, вытирая с лица остатки каши дрожащей рукой.

– Конечно, ты покрываешь ее, – вмешалась я с немалым удовольствием. – А не ты ли сама кинула в мою кашу косиножку? Кстати, вон она до сих пор у тебя в волосах запуталась!

Анастасия заорала еще громче, и в столовой поднялся невообразимый шум: звон посуды, крики, топот ног и гул негодования. Все это привело к закономерному итогу. Меня и перепачканных в еде моих обидчиц отправили на разбор к самой Анне Ильинишне. При виде нас у директрисы сделалось такое лицо, словно она узрела нашествие саранчи. Полагаю, на ее памяти во вверенном ей пансионате таких непотребств не творилось. И что делать с нами, она решительно не представляла. Особенно учитывая, что телесные наказания в заведении не практиковались. Считалось, что пансионерки – существа трепетные и слабые. Мы, конечно, сегодня это утверждение несколько опровергли.

Директриса взирала на нас так, что труда не составило догадаться – она бы с удовольствием нас выпорола за такое недостойное и порочащее честь поведение.

– Какие же вы негодницы! – воскликнула Анна Ильинишна, обозревая нас с нескрываемым возмущением. Девочки стояли, опустив головы; Лариса, кажется, тихонечко всхлипывала, время от времени промокая глаза кружевным платочком, который она ловко извлекла из рукава. Я тоже, чтобы не выделяться, понурила голову, слезы у меня и без того текли по щекам. Софья изволила впасть в истерику, и я с трудом сдерживала этот вполне ожидаемый порыв. Хорошо, хоть не в обморок упала, но была близка к тому: колени подгибались, а перед глазами все плыло. – Вы недостойны носить форменное платье!

После этих слов Анастасия, громко всхлипнула, но тут же постаралась взять себя в руки и сохранить остатки достоинства. Я недоуменно покосилась на нее: ну нет, мне сложно проникнуться идеалами институтской чести до такой степени, чтобы рыдать над тем, что я недостойна неудобного платья сомнительного покроя. Впрочем, Анастасия, видимо, искренне верила, что ее мир рухнул и никогда не будет прежним.

– Как вы смели так опозорить себя, меня и сам дух нашего заведения! – продолжала директриса, периодически поднимая глаза к потолку и вознося руки в вверх, видимо, для пущей наглядности.

– Простите нас! – завыли девушки, и в этом многоголосом хоре я уловила ноты искреннего страха.

– А ты, Софья, что скажешь? Молчишь, будто и не стыдно тебе! – обратилась ко мне Анна Ильинишна. – А ведь ты так недостойно поступила со своими соседками!

– Очень стыдно, – отозвалась я, продолжая разглядывать пол и отмечая, что в кабинете Анны Ильинишны были не простые доски, а добротный дубовый паркет, уложенный елочкой, с аккуратными стыками, поверх которого лежал вытертый временем, но все еще дорогой ковер. И он увлек меня сильнее, чем нотации директрисы.

– Вы не просто попрали все правила приличия, – увещевала нас директриса. – Вы опустились так низко, что не достойны называться настоящими леди! Если о подобном поведении станет известно в высшем свете?! – Анна Ильинишна показательно схватилась за сердце, и ее пальцы, унизанные серебряными кольцами, судорожно сжали кружевной воротник. – Вашей репутации придет конец, и о хорошем замужестве вам не придется и мечтать! А надо ли говорить, что до выпуска осталось совсем мало времени? И ни одна из вас не является такой завидной невестой, которой простят прегрешения?

Тут я даже поспорить не могла: леди, измазанные в каше, зрелище действительно странное. А касаемо меня, я всегда была далека от статуса леди, хоть в прошлой жизни, хоть в этой. В новом мире и в новом теле я, быть может, максимально приблизилась к этому званию, но рабоче-крестьянское происхождение за форменным платьем не скроешь, как ни старайся. Нотацию нам читали долго и муторно: стыдили, взывали к совести, пугали вечными муками ада и позором. Наконец, Анна Ильинишна вынесла вердикт.

– А постойте-ка до обеда у меня на горохе, чтобы неповадно было, да молитвы почитайте, а то распоясались совсем! – Она сделала строгое лицо и погрозила нам пальцем, на котором тускло блеснул перстень с темным камнем. – Ну, а если вы такие сытые, то обед вам, думаю, не полагается. Постоите на виду у всех, чтобы знали, как безобразничать!

– А умыться можно? – тихонько заскулила Лариса, в голосе которой послышалась неподдельная мольба. Она попыталась пригладить выбившиеся пряди волос, но только размазала кашу.

– А зачем тебе умываться? – шикнула на нее Анна Ильинишна. – Тебя же такой вид устраивает, раз ты позволила подобному случиться.

– Это она нас испачкала! – не унималась Лариса, указывая на меня дрожащим пальцем.

– Настоящая леди ведет себя так, что ей тарелки с кашей на голову не надевают! – поставила точку директриса, и я невольно улыбнулась, но тут же поймала на себе ее суровый взгляд – досталось и мне.

Так как никакого более сурового наказания Анна Ильинишна придумать не смогла, нас в сопровождении дамы-надзирательницы отправили в небольшую церковь, где мы должны были за молитвами в смирении подумать о своем поведении. Девицы рыдали навзрыд, ибо самым страшным наказанием в пансионате считалось носить на груди красный картонный язык за излишнюю дерзость и есть стоя, словно падшая женщина, на глазах у остальных воспитанниц. Но тут, видимо, Анна Ильинишна не нашла иных способов воззвать к нашему благоразумию, кроме как поставить на колени перед иконами.

– Это ты во всем виновата! – обиженно шипела Лариса. – Нас наказывают, как крестьянок! Никогда еще я не стояла на горохе!

– Нечего было ко мне лезть! – огрызнулась я, не испытывая ни малейших сожалений. В конце концов, мне не оставили никакого выбора. Точнее, оставили, но я решила поставить все точки над «Й», травить я себя не позволю. Чем быстрее мои соседки это усвоят, тем проще и спокойнее нам будет житься следующий месяц.

– Меня теперь сделают мовешкой! – всхлипнула Лариса, и в ее голосе послышалась неподдельная паника. – Мой отец будет в ужасе, если узнает!

– Ты она и есть. – Если Лариса надеялась найти сочувствие, то она, определенно, обратилась не по адресу. – Просто довольно долго у тебя получалось скрываться. А теперь, видишь, и маска слетела.

Лариса снова всхлипнула, и мы получили очередное замечание от дамы-надзирательницы, которая пригрозила, что если мы не прекратим препираться, нам всем выдадут по красному языку, и тогда наша репутация будет погублена окончательно. Мы замолчали, хотя, по мне, красный язык или в крапинку, какая разница? Душевные терзания пансионерок по этому поводу оставались для меня загадкой. Зато горох вызывал вполне конкретную тревогу: смутное воспоминание Софьи подсказывало, что стоять на нем коленями – это не очень-то приятно. Но у меня на этот счет имелся вполне конкретный план, который я принялась обдумывать, пока мы подходили к церковным дверям.

Церковь была небольшой, с низкими сводами и темными иконами в окладах, тускло поблескивавших в свете масляных лампад. Пахло воском, ладаном и старой древесиной. В углу, у стены уже стояла миска с сухим желтым горохом. Я содрогнулась при мысли, что мне придется его рассыпать и опуститься.

Я не стала дожидаться экзекуции. Едва мы переступили порог, решила, что пора падать в обморок прямо тут на ступенях. Софья не подвела: она и так , не евши уже давно, держалась из последних сил, и пережитый стресс сделал свое дело. Я рухнула красиво, даже не ударившись, и замерла, прикрыв глаза.

– Она притворяется! – завопила прозорливая Лариса и от негодования даже ногой топнула. – Все этот прием знают! Не верьте ей!

Дама-надзирательница сначала решила так же. Она наклонилась надо мной, строго позвала по имени, даже слегка шлепнула по щеке, но я не подала признаков жизни. Тогда она велела принести воды, но и это не помогло. Я лишь чуть приоткрыла глаза, закатила их и снова провалилась в беспамятство, стараясь, чтобы дыхание было поверхностным и слабым.

Пришлось посылать за Акулиной. Та явилась быстро и встала на мою сторону.

– А я еще вчера Анне Ильинишне говорила, что рано Софью отпускать из лазарета, – строго сказала она надзирательнице. – У нее нервное истощение. Нечего было на нее так наседать.

– Не рано, а вон, что за завтраком учудила! – возразила дама-надзирательница, но ее голос звучал уже не так уверенно.

– Это нервическое, – уверенно отрезала Акулина. – Вы бы сами в гробу очнулись, когда вас едва не закопали живьем, еще неизвестно, что бы сотворили. А она, бедная, и так еле дышит. Я забираю ее в лазарет.

Дама-надзирательница предусмотрительно промолчала, видимо, не желая связываться с колдуньей, которую даже Анна Ильинишна побаивалась. Акулина тут же распорядилась принести носилки, и меня торжественно препроводили обратно в уже знакомую комнату, где я, наслаждаясь тишиной и покоем, уснула. Наверное, мой организм и правда был ослаблен, и выходить из лазарета было рано. Если обморок я сымитировала, то вот сон был самым что ни на есть настоящим, глубоким, без сновидений.

Проснулась я от легкого шороха и, приоткрыв глаза, увидела, как в дверь лазарета крадется Полина. Она несла в руках чашку с дымящимся чаем и небольшой открытый пирог, по виду, с яблоками.

– Тебя не наругают? – спросила я, приподнимаясь на локтях и с благодарностью глядя на угощение.

– Не-а, – отмахнулась она, усаживаясь на край кровати. На запястье Полины я заметила тонкую нитку, обвязанную наподобие браслета. Как только она поймала мой взгляд, то поспешно одернула рукав, не прекращая рассказывать. – Акулина Павловна сказала, что твое поведение от нервов, и тебя надо не ругать, а лечить. Так что Анна Ильинишна часть наказаний отменила. Правда, с красным языком тебе походить все же придется, но это не так страшно, как стоять на горохе, верно?

Она взглянула на меня с такой жалостью, что мне стало неловко. Я была не уверена, что могу изобразить на лице подобающее случаю скорбное выражение, потому что искренне не понимала всей этой катавасии вокруг картонного языка. Но, видимо, мой опыт позволял скорчить соответствующую мину, потому что Полина удовлетворенно кивнула и принялась рассказывать, что произошло в столовой после нашей стычки.

Я слушала вполуха, наслаждаясь пирогом – суховатым, но очень вкусным, с кисло-сладкой начинкой. Полина говорила, что девушки разделились: кто-то счел меня достойной обожания, возведя в ранг героини, наконец-то, давшей отпор Ларисе, которой слишком долго из-за привилегированного статуса, сходило все с рук; другие же считали, что мы никогда не отмоемся от позора и наше поведение бросило тень на весь пансионат.