Текст книги "Сказки PRO…"
![](/books_files/covers/thumbs_240/skazki-pro-82007.jpg)
Автор книги: Антон Тарасов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Я полез в карман и достал бумажку с адресом той девушки. На чеке из магазина значилось: «Яблоки гольден», «Консервы рыбные скумбрия в/м», «Картофель, кг». Ничего примечательного. Это не визитка, где все и сразу, по крайней мере – имя, фамилия и телефон. На другой стороне был адрес, другой конец города.
Я лег, но успокоиться и погрузиться в сон не удавалось. Казалось, девушка никуда не уехала, она так и сидит на лестнице, стережет меня, чтобы я никуда не ушел с ее письмами. Она будет следовать за мной по пятам, предлагать деньги, умолять. А что мне останется сделать? Сдаться и вернуть письма? Я слаб, слишком слаб характером, чтобы успешно и безболезненно разрешать такие ситуации. Но она все равно просит, настаивает. И я почти уже согласился, протягиваю ей конверт с письмами – и проснулся в поту. Оказывается, засидевшись, я забыл открыть на ночь форточку из опасений, что меня после гриппа снова продует.
II
На учебе мне не сиделось. Дошло до того, что, забыв про лектора и про наукообразное сотрясение им воздуха, я разложил на столе перед собой письма и принялся их перечитывать и разглядывать. Хоть и сидел я на самом дальнем ряду, но все равно мои манипуляции были замечены преподавателем:
– Александр, на вашем месте я бы не любовными записочками занимался, а слушал внимательно и по учебнику разбирался. Курсовичок-то ваш тоже я еще не видел. Как говорится, а был ли мальчик?
Это был удар ниже пояса. По аудитории прокатился хохот, но я невозмутимо и не торопясь аккуратно сложил письма и убрал их в конверт. Этот старый скот доцент Федоренко был омерзителен, другого слова не найти. Слушать его внимательно! Ага, встрепенулся и слушаю. Если бы он сам себя послушал со стороны, то и ему захотелось бы закрыть уши и не слышать этого бреда. Мало того, что нес всякую чепуху, не относящуюся к делу, так, написав дрожащей старческой рукой на доске тему лекции, дойдя до своего стола, умудрялся эту тему забыть. Тогда он начинал рассуждать на общие темы до тех пор, пока не вспоминал тему лекции или, надев очки и обернувшись, не увидел ее на доске. Такие вот преподаватели отбивают всю охоту учиться.
Да и еще курсовик нужно было сдавать именно ему.
Промолчав, я про себя тогда подумал: «Плевать, сдам курсовик заведующему кафедрой, пусть и получу за него на балл ниже».
Едва дождавшись конца лекции, я вышел в коридор, забрался на подоконник, уселся на него и, зажав в руке бумажку с адресом, стал гадать. Дилемма была банальна: ехать или нет. Впрочем, было и еще одно – ехать сегодня же или отложить до лучших времен. Нетрудно догадаться, что я решил по всем этим пунктам. Все равно в таком состоянии для меня учебу трудно было назвать результативной.
Пожалуй, зря каникулы устраивают летом. По мне так самое время для этого – весна. Точнее, лето тоже нужно, можно позагорать, погреться на солнце, а сидеть в душных аудиториях и вовсе невыносимо. Но именно весна может дать молодым растущим организмам то, чего не дает лето или другое время года – чувство свободы и обновления, чувство надежды на лучшее и, наконец, влюбленности. Я не шучу, без влюбленности никак. Да и погулять под первыми солнечными лучами после затяжной зимы – это тоже любят многие, хоть и не всегда под гнетом дел могут себе это позволить.
Солнце играло на моем лице сквозь грязное стекло маршрутки. Хлопанье двери и крики водителя не давали погрузиться в дремотное состояние. Моя полубессонная ночь сыграла не последнюю роль в том, что я никак не мог сосредоточиться на чем-то действительно важном, например, о том, как не заехать дальше, чем это нужно, и не заблудиться в той части города, которую я почти не знаю.
Я уже совсем отчетливо представлял эту певицу и несчастного влюбленного инженера, который все не может найти в себе сил для того, чтобы просто подойти и подарить букет цветов. Гвоздики – сейчас это выглядит и звучит просто смешно. Интересно, какого цвета гвоздики тогда было принято дарить артистам после выступления? Пожалуй, белые. Красные – слишком пафосно. Он – худой, неуклюжий, в очках, нелепом мешковатом костюме, в стоптанных ботинках-тракторах. Она – с огромным начесом на голове, в платье-декольте. Хотя, нет, не в декольте, а в целомудренном, совершенно закрытом, без намека на откровенные разрезы где-либо. У нее поставленный голос, поет она либо оперетту, либо что-то подчеркнуто патриотическое, раз на ее выступления ходят товарищи из райкома и награждают ее бурными продолжительными аплодисментами. Эпоха молодости наших бабушек и дедушек представлялась мне неким фарсом, сотканным из идеологических штампов, пережитков культа личности и очередей за колбасой, шампунем и югославской обувью.
С чего-то взяв, что еду не туда, я вновь развернул бумажку с адресом. «Все верно, ошибиться не должен», – конечно, я подумал и о другой ошибке, но сразу же постарался эти мысли в себе убить. Никакой ошибки в том, чтобы вернуть письма, не было и быть не могло. Нужно было и как-то извиниться за свое поведение, но я решил, что эта девушка так обрадуется тому, что получит письма, что наша стычка у меня дома забудется и больше не вспомнится.
Сомнения – такая штука, которую трудно победить самовнушением и здравым смыслом. Трудно, но все же возможно. Отыскав нужный дом, я немного постоял перед ним на улице, вглядываясь в окна. Дом, как дом. Я рассматривал его, а сам думал о том, что сейчас, спустя несколько минут, все закончится. Сейчас я войду в дом, найду квартиру с тем номером, что указан на бумажке, позвоню в нее. Выйдет она, обрадуется тому, что я одумался и принес письма, волнуясь, у меня их возьмет, сошлется на занятость. И передо мной захлопнется не только дверь. Вся эта история, которая пока что как раскрытая книга, тоже захлопнется, и я так ничего и не узнаю.
Да, не хочу скрывать, да и ничего в этом страшного нет. Мной двигал азарт, любопытство, желание проверить, прав ли я, верны ли мои догадки. А желание извиниться за свое поведение, восстановить справедливость – было вторично. Но все же было, так что корить себя мне тогда было не за что.
И я принял решение, казавшееся мне единственно верным: отдать письма лишь в том случае, если она расскажет мне все как есть. В конце концов, это были мои письма, я заплатил за них деньги, купив вместе с книгой. А то, что они были написаны не мной, не моими родственниками и никакого отношения ко мне не имели, для меня значения не имело. Письма в пожелтевшем конверте – товар, вещь, которую я купил, а теперь хочу отдать, и это мое право.
Я долго звонил в дверь. Лишь когда я позвонил в третий раз и уже собирался спуститься вниз, к подъезду и посидеть на скамейке, за дверью послышались шаги, и кто-то крикнул: «Сейчас, иду, подождите». Я не понял, она ли эта или кто-то другой, но терпеливо ждал. За дверью что-то щелкнуло, меня разглядывали в глазок.
– Это вы, – удивленно сказала она, открыв дверь. – Я и не думала, что вы придете. Вы с письмами? Хотя, без них вы бы и не пришли.
– С письмами, – немного грубовато ответил я. – И хочу выяснить все, что меня интересует. Только потом я смогу вам их отдать, так сказать, обратно.
Она раскрыла дверь и сделала шаг назад.
– Проходите, – спокойно произнесла девушка, будто была уверена, что если я и решусь вернуть письма, то ей придется рассказать о них все.
На ней были темные джинсы и белая футболка с какими-то надписями. По дому она ходила босиком. Квартира была маленькой, однокомнатной, прекрасно отремонтированной, с новой мебелью. Повсюду в прихожей были маленькие безделушки вроде фарфоровых слоников и гравированных картинок с осенними пейзажами. Потолки высокие, я слышал эхо от своего же шороха и своих слов. На стене в рамке под стеклом висела небольшая бабочка. Было темно, и я толком так и не разглядел ее. Пока я снимал обувь и скидывал куртку, девушка торопливо закрыла дверь в комнату, очевидно не желая, чтобы я, гость явно нежданный, стал свидетелем беспорядка.
Мы прошли на кухню – крошечную, но уютную. На столике рядом с плитой стояла стеклянная кастрюля, а за ней в рамке фотография – моя новая знакомая рядом с немного грузным мужчиной и улыбающейся худенькой, коротко подстриженной женщиной. «Родители», – догадался я, взглянув на нее почти в упор. Она сидела рядом и, очевидно, уже приготовилась отвечать на мои вопросы.
– Зачем вам это все?
– Что именно? – не понял я.
– Знать всю нашу семейную историю? Зачем?
– Просто хочу проверить свои догадки, те гипотезы, которые я построил, пока читал письма. Знаете, все-таки хочется убедиться в своем умении разбираться в людях, – не без гордости заявил я.
Она несколько смутилась. Это было видно по ее рукам. Она перебирала пальцами быстро и нервно, а, заметив, что за этим наблюдаю я, просто сжала руки в кулаки. У нее были голубые глаза, светлые, чуть вьющиеся волосы и нос, слегка вздернутый кверху.
– И что вы там накопали? Как Шерлок Холмс, ей богу. Неужели из этих писем можно сделать какие-то выводы? Понять, кто и кому их написал?
Сомневаюсь.
– Ну, и зря, – невозмутимо ответил я, держа на коленях сумку, на дне которой, вложенные в какую-то из моих тетрадей с конспектами лежали письма в конверте.
Не скрывая своей гордости за построенные и логичные, как мне казалось умозаключения, я изложил свою версию. Девушка удивленно слушала. Когда я закончил, она улыбнулась и спросила:
– Чаю хотите? Да, вижу, что хотите, тем более что разговор предстоит долгий, – она встала и спокойно стала набирать воду в чайник. – Видите, я же говорила, что ничего вы не знаете и не понимаете из истории нашей семьи.
– Неужели я совсем не прав?
– Совсем не правы.
– А то, что они расстались? – почему-то мне казалось, что это место в моей гипотезе самое очевидное.
– И с этим тоже, – она вновь села напротив меня, облокотилась на стол и подперла голову руками. – Все в жизни гораздо сложнее, а вы воспринимаете все поверхностно. Я же еще тогда вам говорила, вчера, когда была у вас, что письма эти очень личные. А вы пытаетесь воспринимать все буквально. Но я рада, что вы пришли и вообще простите меня за вчерашнее вторжение. Понимаю, это было уже поздно вечером, не самое лучшее время для того, чтобы ходить в гости и к тому же что-то требовать.
Я поставил на колени сумку, открыл ее, отыскал конверт с письмами и положил на стол так, как будто это был счет, подаваемый официанту в каком-нибудь третьесортном кафе. Я терпеть не могу свой эгоизм, но с ним, к большому моему сожалению, мне так просто не совладать. Иногда он берет верх, обнажая мое альтер эго, которое я тщательным образом скрываю.
Она с осторожностью взяла конверт, вынула письма, развернула, рассмотрела и убрала обратно. Засвистел чайник, она встала. Загремели чашки, блюдца и ложки. А во мне вновь проснулось желание не отдавать письма даже за рассказ о том, как обстояли дела на самом деле. Но это желание я в себе подавил, растоптал его к чертовой матери, потому что это было бы уже верхом подлости – дать надежду, согласиться, и тут же передумать.
– Вы не стесняйтесь, это пахлава, я сама пекла, – она подвинула ко мне чашку с чаем и вазочку с аккуратно сложенным башенкой печеньем. – Ваши выводы, может, и логичны, но с жизнью имеют мало общего. Вы думаете, что отношения между людьми просты? Нет, это далеко не так. Вроде как встретились, понравились друг другу, побыли вместе, друг другу надоели и разошлись? Это в сериалах так, а не в жизни.
– Тогда рассказывайте, – сказал я. – Все как было рассказывайте, раз я такой дурак и ничего не понимаю в колбасных обрезках.
– Зачем вы так себя? Я и не собиралась в вас сомневаться, в том, что вы умеете разбираться во всяких таких историях. Просто это история не совсем обычная, этим все и объясняется.
– Я весь во внимании.
Откинувшись на спинку стула, я жаждал рассказа. Мне казалось, что это будет нечто из ряда вон выходящее, триллер с продолжением, с острыми поворотами и мелодраматической начинкой. Поэтому я посматривал на свою собеседницу так, будто в любой момент расхохочусь. Но этого не случилось. Мне даже больно вспоминать этот свой эгоистичный настрой, осознавать свою наивность. Но лучше поздно, чем никогда понять это, чтобы больше не повторять никогда. Она пропустила мимо ушей все мои издевательские намеки и, вздохнув, стала рассказывать, неторопливо, вспоминая детали, услышанные с чужих слов. Очень может быть, что она впервые собирала всю эту историю воедино и сама удивлялась ей.
– Моего дедушки не стало полтора года назад. Он был необыкновенным человеком, был знаком со многими известными людьми, интересовался театром, музыкой, хотя сам всю жизнь, почти до последних дней проработал учителем в школе, а параллельно еще и в институте. Учил детей биологии.
– Так вот откуда у него Трояновский! – воскликнул я и ударил себя рукой по лбу. – Как же я не догадался! Конечно, у кого еще может быть Трояновский!
– Кто? – переспросила моя собеседница.
– Неважно, – отдышавшись, ответил я. – Автор той книги, которую я купил, в которую были вложены письма.
– А-а-а, – понимающе протянула она и продолжила. – Он был увлекающимся человеком. Ну, знаете, бывают такие, которые чем-то увлекутся и все, считай, пропало, не оттащить и не отвлечь чем-то другим. Так было и с ним. Он помнил Лиду совсем маленькой девочкой, они здесь жили, совсем недалеко, на Подольской улице. Правда, мне так говорил дедушка. Прошла война, блокада. Ее семья дедушки провела в городе. А потом все закрутилось очень стремительно. У него были друзья в электротехническом институте, они вместе устраивали всякие вечера, посиделки. Дед участвовал, хотя потом перестал, приходил только смотреть. Просто времени не хватало.
Когда вернулся после армии, то пошел навестить друзей, стал снова ходить на все эти капустники.
– Вы говорите, что ваш дедушка был учителем биологии. Но как? В письме он пишет, что тоже учился в ЛЭТИ. Или я снова что-то напутал? – мои руки потянулись к конверту, чтобы достать письмо и еще раз перечитать, но я сделал над собой усилие и вместо этого потянулся к чашке с чаем.
– Надо же, – удивилась она. – Вы запомнили такие детали. Он туда поступил, были какие-то проблемы со здоровьем, лечился. Как долечился, почти ушел в армию, а когда вернулся, то передумал, и как-то сдав экзамены, поступил на биологический, сразу на второй курс. Так вот, на одном из вечеров он увидел Лиду. Он не строил никаких иллюзий, она уже была замужем и ждала ребенка, работала то ли на заводе, то ли в какой-то строительной организации, собиралась в декрет. Короче говоря, обычная биография обычной девушки. В послевоенном Ленинграде таких девушек были не то, что десятки, наверное, сотни. Днем где-то работали, кое-как сводили концы с концами, тянули семьи, а по вечерам пели, танцевали, ставили спектакли. Нам с вами этого не понять.
Я одобрительно покачал головой, мол, не понять. Хотя, чего тут непонятного? Сейчас многие занимаются тем же. Просто все поменялось, как-то ускорилось, усложнилось. Мы оставляем простые человеческие радости, находя их банальными, даже в чем-то вульгарными. Их место занимают другие увлечения. Одни прыгают с парашютом, другие играют в политику и стоят с одиночными пикетами вдоль трасс, по которым из аэропорта в своих кортежах должны пронестись сильные мира сего. Кто-то покупает пива, сигарет и весь вечер играет в какую-нибудь стрелялку на компьютере. Каждому свое.
– Мой дедушка совсем потерял голову, хотя и сам только-только женился. Человек он был крайне порядочный и не дал этому своему увлечению разрушить семью. Только стал следить за выступлениями Лиды, старался не пропускать ее концерты, когда она, выйдя из декрета, стала выступать уже довольно часто.
– И в кафе «Север»? – спросил я. – Даже не знаю, где оно находится.
– На Невском. Оно и сейчас есть, только уже совсем не то. Мы с дедушкой ходили туда, пили кофе с пирожными, он мне рассказывал всю эту историю по второму или третьему разу, я не помню. Дедушка был прекрасным рассказчиком, я его заслушивалась. А, может, просто маленькая еще была. Так что мой дедушка был фанатом Лидии, если это можно так назвать. Тогда не было принято фанатеть. Свой восторг выражали аплодисментами, открытками, цветами. Все было как-то совсем уж сдержанно. Я бы так не смогла жить, наверное.
– И что было дальше?
– Дальше? Да ничего особенного. Работал себе, читал, ходил по концертам и по выставкам. В основном один, бабушка моя совсем другая, она домоседка.
В конце концов, дедушка решил написать Лиде небольшую записку и передать ее на очередном концерте. По своей скромности записку он, конечно, не передал, она так и осталась лежать дома.
– А как фамилия этой самой певицы, этой Лидии? – я вдруг опомнился, что не знаю самого главного. Мне стало обидно, что я, сам того не замечая, заслушался. «Вот растяпа, уже забыл, зачем пришел», – упрекнул я себя где-то в глубине души.
– Ой, а я не сказала разве? – моя собеседница даже немного покраснела, – Клемент, Лидия Клемент. Может, слышали?
– Неа, – огорченно процедил я сквозь зубы и отглотнул чаю.
– Жаль, – вздохнула она, – впрочем, откуда вы бы о ней услышали, сейчас ее уже мало кто помнит. Даже моего дедушки уже нет, чего уж там говорить о других.
– Сочувствую, – мне было действительно жаль, тут уже безо всякого притворства, – А зачем ваш дедушка написал второе письмо, раз первое так и осталось неотправленным?
– Не знаю. Наверное, решил, что уж на этот-то раз он обязательно передаст записку вместе с букетом цветов после очередного ее выступления. Но так и не передал. А, может, не пошел на концерт. Моя бабушка тогда, кажется, ждала мою маму. Им нужны были деньги, и дедушка подрабатывал, давал частные уроки. Тогда ведь это запрещено было, но ничего не поделаешь. И вот когда однажды дедушки не было дома, а бабушка делала уборку, она наткнулась на письма. Когда дедушка вернулся домой, то бабушка закатила ему такой скандал, что даже страшно себе представить! Дедушка рассказывал, что она в ярости трясла у него перед носом этими письмами. А он прикрикнул на нее и с силой вырвал эти письма у нее из рук.
– И именно поэтому у одного из писем оторван уголок? – предчувствуя положительный ответ на свой вопрос, я щелкнул пальцами. – Да, про Шерлока Холмса вы не зря вспомнили, это один из моих учителей!
– Не сомневаюсь! Все именно так и было.
– Интересно, а как ваша бабушка позволила ему написать третье письмо? – я спрашивал, улыбаясь, предвкушая, что услышу что-то комическое.
Но она почти сразу сделалась серьезной, такой, какой была, когда выслушивала от меня всякие нелицеприятные вещи, сидя на стуле на кухне. Наверное, я буду всю жизнь себя ругать за тот случай и свое поведение. Но что было, то было, назад не воротишь.
– Позволила, – грустно ответила моя собеседница, – потому что уже ничего было не изменить и, кроме того, бабушка чувствовала себя немного виноватой.
– За что? – воскликнул я.
– За то, все за то. Знаете, эта история тогда шокировала Ленинград. Бабушка рассказывала, что отойти не могли месяц, если не больше. И бабушка сама просила у дедушки прощения за скандал, за то, что она отругала его за письма. Наверное, вы слышали…
– О чем? – спросил я.
Она явно рассчитывала на то, что я знаю подробности, и ей не придется их мне пересказывать, что каким-то образом удастся перешагнуть этот эпизод. Но я не знал ничего. Впрочем, я даже не представлял, что я могу знать такого, что бы касалось истории этой семьи. Мозаика из обрывочных фактов никак не складывалась у меня в цепочку причинно-следственных связей, в которых было бы легко разобраться. Я не искал легких путей, не рассчитывал, что мне не придется приложить каких-то умственных усилий, чтобы понять причины появления этих трех писем. Но даже с таким настроем я не ожидал, что то, что скажет мне эта едва знакомая мне девушка, произведет на меня такое впечатление.
– О том, все о том… – чувствовалось, что она не знает, с чего начать рассказ и восстанавливает в памяти отдельные его детали. – Лидия выступала совсем недолго, год или полтора. Прошло совсем немного времени после того скандала с письмами. Было лето, концертный сезон закончился. Мне дедушка не говорил некоторых вещей, о многом я лишь догадываться могу. У Лидии были на ногах родинки, и одну из них она случайно повредила, расковыряла. Кто-то рассказывал дедушке, что она сразу поняла, что случится нечто страшное, что она заболеет. Поначалу болезнь тянулась, никак себя не проявляла. Но это было только внешне. В начале шестьдесят четвертого Лиде стало хуже, ее положили в больницу. В то лето была дикая жара, все веселились, гуляли, отдыхали. А в это время она умирала, ее силы таяли. Это была скоротечная саркома. Она даже не боролась, плакала, когда никто не видел, потому что знала, что это конец. Она еще пела, старалась успеть на какие-то съемки. Но обострение продолжалось недолго, совсем недолго. И она сдалась.
Я почувствовал в горле комок. Пытался что-то спросить, как-то поддержать беседу, но не мог. Комок подступал, становилось тяжело дышать. И если бы я не откашлялся, то точно бы поддался эмоциям.
«Нет, этого не может быть, они просто расстались. И каждый из них жил долго и счастливо. Нет! Такого не бывает. Как это могло случиться? Почему ей не помогли? Не помогли… Не спасли… Ясно… Что-то нужно сказать. Я не могу так сидеть и молчать».
– Сколько ей было?
– Двадцать шесть, – грустно ответила она и подняла глаза в потолок, должно быть, и у нее выступили слезы, и она просто не хотела мне их показывать. – Дедушка ходил на прощание с ней в Театр эстрады, потом на похороны. Цветов было море. Все просто молчали и плакали. Не потому, что это была горечь утраты, когда умирает близкий и родной человек и происходит это внезапно, так, что никто не успевает морально подготовиться и что-то осознать. Так получается, что уходят самые молодые и самые талантливые. Те, которым еще жить и жить, у которых потрясающие перспективы, признание. Дедушка сокрушался, что Лида не дала ни одного собственного концерта или отделения. Это были одна или две песни в программах и вечерах. И все. Но вы понимаете, надеюсь, как она пела, раз мой дедушка, да и не только он, не мог забыть ее всю жизнь. Даже бабушка смирилась. Кстати, все то, о чем я вам постаралась рассказать как можно более подробно, у нашей семьи, что называется, в крови, ведь через два месяца после того, как умерла Лидия, родилась моя мама.
– И ее назвали Лидией? – наивно спросил я.
Это была моя новая догадка, появившаяся буквально с ходу и казавшаяся мне абсолютно верной, если то, о чем мне рассказала Лида, действительно имело место.
– Нет, совсем нет, – она, наконец, улыбнулась. – Мою маму зовут Татьяна, Татьяна Валерьевна.
– Простите, простите меня, пожалуйста, – спохватился я и занервничал, даже пытался встать из-за стола, но задел скатерть, она сдвинулась, и ложка чуть не упала на пол. – Я же даже не спросил, как вас зовут. Общаемся все это время не по-человечески. И нет, чтобы вам мне замечание сделать. Вы же знаете мое имя, меня зовут Александр.
– Очень приятно, – она протянула руку и пожала мою. – И давай будем на ты. Сама сижу и только и думаю, как бы случайно не назвать тебя на ты без разрешения. Идет?
– Идет, – улыбнулся я.
– А меня зовут Лидией. Можно просто Лида.
Я плохо помню, что было со мной после того, как она произнесла вслух свое имя и я медленно, будто боясь позабыть, проговорил его про себя: «Лидия, можно просто Лида». Вся история ее семьи, вся трагедия и сила духа, победа жизни над смертью стали для меня очевидными, теперь они касались и меня. Я даже подумал, что никогда ни в какой книге и ни в каком фильме не прочел бы и не увидел бы такой истории, таких судеб.
В очередной раз я подивился проницательности и предусмотрительности дяди Семы и книги были здесь совершенно не причем. Ведь если бы он просто взял и выбросил конверт с письмами как ненужный мусор, то ничего бы не случилось – ни со мной, ни с Лидой. Может, он где-то в глубине своего подсознания, бегло проглядев письма, понял их истинную ценность, такой вариант тоже исключать было нельзя. Кто знает, может быть, поэтому он так хитро улыбался и так настойчиво говорил об этих письмах, когда я дрожавшими от радости и волнения руками пролистывал страницы книги, пропуская часть его слов мимо ушей. Все-таки опыт торговли на рынке, да и еще таким специфическим товаром, как старые книги, не потеряешь и не пропьешь, если дядя Сема вообще питал слабость к алкоголю.
Промямлив что-то о том, что уже поздно и мне нужно идти, я засобирался. Лида заулыбалась.
– Я сегодня утром сходила и сделала-таки новый номер для телефона. Давай запишу в твой телефон, мало ли что, – сказала она.
– Мне негде записать, – признался я. Мне было как-то неловко, душно, что-то тянуло побыстрее вырваться из этой квартиры на свежий воздух и немного прогуляться. Тяжело было и ощущать на себе взгляд Лиды после всего того, что я устроил накануне и всех моих едких фразочек перед тем, как я узнал всю историю.
– Тогда диктуй свой номер, я тебя наберу, и у тебя останется мой номер, – Лида совсем по-простецки достала из кармана телефон, и мне не оставалось ничего, как, сбиваясь, продиктовать свой номер. Из моей сумки донеслось противное жужжание. – Ну вот, если что, звони, может, я еще что-нибудь вспомню и расскажу тебе. Вижу, что ты удивлен. Мне и бабушка моя говорит, что по истории нашей семьи когда-нибудь обязательно кино снимут. Саша, может, режиссером фильма будешь именно ты?
– Я? Да я совсем не гуманитарий, я книжный червяк, страшный зануда, измученный формальной логикой! Какое кино, ты смеешься?
– Значит и кино будет занудным, каким-нибудь документальным, – Лида, видя, что я уже стою в прихожей и натягиваю ботинки, спохватилась. – Так, я тебя никуда не отпущу без своей пахлавы. И не думай отказываться, никаких отказов я не принимаю. Будешь вечером пить чай и вспоминать обо мне. И соседку свою угости, такую прекрасную женщину, которая пустила меня посидеть, дождаться тебя.
– Но ты пекла ее для себя!
– Себе я еще напеку, Саша. А это пусть тебе будет за тот путь, который ты проделал сюда с другого конца города. А соседке привет.
– Передам, – вздохнул я, беря в руки бумажный сверток с ароматным печеньем. Оно было еще теплым. Сверток никак не хотел помещаться в сумку. Лида всплеснула руками, сбегала на кухню и вернулась с белым пакетом. В это время, вытянув шею, изогнувшись, чтобы не натоптать своими пыльными кроссовками, я в последний раз бросил взгляд на конверт с письмами, оставшийся на кухонном столе.
Наконец, я собрался и стоял в дверях. Это было нелепо. Я не знал, что сказать Лиде. Скажи я прощай – и это означало бы, что я продолжаю ерничать, что мне не понравилось ее общество, эти несколько часов, ее вкуснейшее печенье. Сказать: «До свидания»? И тем признать то, что надеюсь на новую встречу? Что эта встреча будет иметь какое-то продолжение? Должно быть, Лида поняла, к чему было мое молчание.
– Береги себя, – сказала мне она и пожала мне руку. – Звони обязательно. И спасибо за письма. Оказывается, есть еще порядочные люди.
– Угу, – пробурчал я.
Едва за мной закрылась дверь – и мне вновь захотелось вернуться обратно и побыть рядом еще с Лидой… Почему-то мне казалось, что та Лида, певица, и Лида, которой я вернул письма, были во многом похожи. И даже больше – были одним и тем же человеком.
«Сколько Лиде? Она старше меня, это видно и чувствуется. Лет двадцать пять, наверное, почти столько же, сколько было Лиде, от которой сходил с ума ее дед. Интересно, будь такое сейчас, в наши дни, ее дед не бросил бы жену ради нового романа? Сложно сказать. Это ведь от людей во многом зависит. Да и ее бабушка, она же не выгнала тогда его из дома, а поняла, смирилась. Ничего не понимаю во всем этом. Чем больше думаю, тем более фантастической все это мне представляется. Не напридумывала ли эта девчонка чего, чтобы просто удивить и разжалобить меня? Может, считала, что иначе я письма бы не вернул? Вернул бы, на кой мне они сдались. Вспомнить бы, как была фамилия той певицы… Клемент. Да, точно, Клемент».
Спешить было некуда. Это перед Лидой я разыгрывал спектакль о том, что я тороплюсь. Наверное, она все поняла и не обиделась. Теплый вечерний воздух приятно щекотал лицо. После душной квартиры ощущать простор и свободу было опьяняюще заманчивым. Я просто шел – по той дороге, где меньше народа, чтобы не мешать прохожим и не раздражать их своей медлительностью и шатанием из стороны в сторону. Мой стиль ходьбы явно не подходит для больших улиц и магистралей. По ним лучше уж ездить в транспорте, чем ходить пешком.
Надпись «Подольская улица» на указателе заставила меня встрепенуться. Вокруг меня были старые дома, узкие проезды с потрескавшимся асфальтом. Три дома позади меня и через улицу, напротив были какие-то затрапезные магазины с еще советскими деревянными витринами. А может это были кафе? Наверное, окажись я там лет тридцать или сорок назад, то застал бы все ту же картину. Только было бы меньше мусора, да и белые исполинские ящики кондиционеров не выглядывали бы и не свисали бы со стен, напоминая о том, какая на дворе эпоха.
«Я хочу зайти, сейчас же, зайти и посмотреть, что там, – решил я и дернул на себя дверь первой же парадной, которая оказалась открытой, несмотря на кодовый замок. – Никогда не был в таких местах».
Я поднялся по лестнице на второй этаж. Стены были выкрашены в грязно-зеленый цвет. Пахло кошками. Я зажмурил глаза: послышались задорные голоса, приглушенно звучала музыка, какой-то военный марш. На площадке вокруг меня стояли детские трехколесные велосипеды, большие коляски, какие-то сумки. Пахло жареной картошкой, щедро приправленной луком.
– Чего надо? – грубый мужской оклик заставил меня выйти из дремотного состояния. – Если срать, то это к нам. Выходите и идите в сквер. Там и выпить можно, и кусты рядом. Слышите меня? Участковый живет этажом выше. Слышите? Я видел в глазок, вы тут стоите уже пятнадцать минут. Наркоманам мы тоже не рады. Слышите вы меня или нет?
Конечно, я все слышал, только мне хотелось постоять еще недолго, чуть-чуть. В тот момент, когда на меня стали орать, все исчезло, испарилось – и голоса, и музыка, и коляски с велосипедами. Жареной с луком картошкой пахло уже не так аппетитно, а, напротив, тяжело и тошнотворно. Чуть приоткрыв дверь, на меня смотрел небритый тощий старик в растянутой майке. Одной рукой он держался за косяк двери, другой – за замок, чтобы в случае чего быстро ретироваться. Что поделать, наш народ научен горьким опытом ведения самообороны со всякими асоциальными типами. Спасение утопающих – дело самих утопающих.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?