Читать книгу "Негодяй"

– Ты думаешь, он заметит, что они не мужские? – волновался Шафик.

– Они не выглядят как дамские, – заметил я, – разве что очень маленькие.

– О господи боже мой! – Христианская божба казалась Шафику выразительнее, чем арабские ругательства. – Если окажется, что это не то, он убьет меня!

– А если ты вернешься вообще без часов?

– Тогда Каддафи отрежет мне яйца!

– Мы берем их, – сказал я продавцу и подал ему свою кредитную карточку.

И вот теперь я увидел эти часы на руке Халила и догадался, кто он. Хайауин не настоящее его имя, равно как и Халил и Дауд Малиф – так обычно называли его западные газеты. Иль-Хайауин – это арабское оскорбительное слово, означавшее «животное», первый слог этого слова произносится взрывным выдохом. Но никто никогда не осмеливался произнести это слово в лицо Халилу, ибо во всем мрачном мире террора он слыл самым изощренным, самым свирепым и самым отчаянным из всех убийц, какие когда-либо выходили из лагерей палестинских беженцев. В этом пантеоне смерти Хайауин был главным божеством, беспощадный убийца, надежда всех этих обездоленных людей. В трущобах Газы и в гетто Хеврона он представлялся олицетворением борьбы за равенство, он наводил страх на израильтян и терроризировал американцев. Дети в лагерях палестинских беженцев слушали легенды о подвигах Хайауина: как однажды он убил израильского посла в чайном садике в Женеве, как бросал бомбы в американских солдат в ночном клубе во Франкфурте, как захватил израильский школьный автобус и перебил всех, кто там находился, как освободил заключенных палестинцев из тюрьмы в Омане. Где бы несчастье ни сразило кого-нибудь из врагов Палестины, заслуга в этом всегда приписывалась ему. Так, когда охваченный пламенем пассажирский лайнер упал с неба над Шотландией, палестинцы довольно посмеивались: иль-Хайауин снова взялся за дело. Некоторые западные журналисты высказывали сомнение, что такой человек существует на самом деле: они полагали, что такая могучая личность, как иль-Хайауин, – мистический образ, порожденный фантазией отчаявшегося народа. И все же он существует, и я разговариваю с ним в кают-компании французской яхты, стоящей на якоре в гавани Монастир.

Террористы живут в своем собственном мире искаженных представлений. Этому миру присуща особая логика. Их отношение к реальной действительности подчинено понятию о верности своей высокой цели, и любое существо, которое движется, ползает и роится на земле, рассматривается ими под этим углом зрения; и не существует на свете ничего такого, что из-за своей отдаленности, обыденности или невинности могло бы оказаться вне предначертания этой высшей цели. Так, например, с точки зрения человека такого склада, как иль-Хайауин, игра в бейсбол – это не просто безобидное времяпрепровождение, это свидетельство того, что американское общество не придает должного значения чудовищному преступлению, которое совершается против палестинского народа. Более того, это значит, что американский народ сознательно не хочет видеть это преступление, предпочитая наблюдать за игрой. И следовательно, убийство людей, присутствующих на играх в бейсбол, может быть оправданно, поскольку это заставит остальную Америку понять эту истину. А поскольку они все видят через искаженную призму, то в их мире опрокинутых представлений вполне разумно, например, нагрузить золотом судно и оплатить им оружие. Разумно рисковать этим золотым грузом, переправляя его на парусном корабле через Атлантический океан. Разумно, наконец, предоставить выбор судна палестинскому террористу – это также имеет для них какой-то смысл. И то, что согласно этой же извращенной логике самый знаменитый среди палестинцев убийца участвует в покупке ракет «Стингер», предназначенных для Северной Ирландии, также вписывается в эту логику.

А может быть, все не так.

Халил спрятал сложенную газетную вырезку обратно себе в карман. Его сигарета догорела, и он закурил другую, глядя мне прямо в глаза.

– Шэннен, вы уехали в Ирландию, когда вам было двадцать семь, не так ли? – спросил он с какой-то неприязнью в голосе.

– Да.

– Вы прожили год в Дублине и в Белфасте – два?

– Да.

– Вы вступили в ряды ИРА?

– Именно ради этого я и приехал в Ирландию.

– И по просьбе ИРА вы поселились на материке в Европе?

– Да, из материковой Европы легче, чем из Ирландии, поддерживать связь с иностранными группами.

– Однако шесть лет спустя вас отстранили от таких дел. Почему?

Я понял, ему известно про меня все, и этот допрос нужен только для того, чтобы я почувствовал себя не в своей тарелке.

– Из-за женщины, – сказал я.

– Ройзин Донован. – Он произнес это имя, и оно повисло в спертом воздухе салона. – Американский агент.

– Так говорят, – произнес я с безразличным видом.

– Вы верите, что она была агентом ЦРУ?

Я покачал головой:

– Нет.

– Почему?

– Я думаю, ЦРУ осмотрительнее подбирает своих работников. Ройзин была импульсивна и озлоблена, со взрывчатым характером. Ей нельзя было поручать секретные дела.

– А вам? – спросил Халил.

Я рассмеялся.

– Ни одно правительство не стало бы доверять мне тайны. Я бродяга. Государственные чиновники подбирают людей по своему образу и подобию – скучных, предсказуемых и надежных.

Халил поднес ко рту дрожавшую у него в руке сигарету и сделал несколько затяжек.

– Но агенты, о которых говорила Ройзин, не такие – они как раз были непредсказуемы.

Я ничего не возразил.

Он молча наблюдал за мной. Я слышал, как фал[8]8
  Фал – трос, веревка для подъема и спуска парусов, флагов и сигнальных знаков.


[Закрыть] ударяется о металлическую мачту, слышал даже слабое тиканье секундной стрелки хронометра на навигационном столе у меня за спиной.

– Этих агентов, – прервал Халил затянувшееся молчание, – отправляли из Америки, они не должны были поддерживать никаких отношений с Центром. Они могли оставаться годами без всякой связи со своим штабом, они не обращались к своему посольству, вели образ жизни, не имеющий ничего общего с поведением агента, просто наблюдали и слушали. А в один прекрасный день они вдруг исчезали. – Он сделал резкое движение здоровой рукой. – Они возвращались домой со всеми секретными данными, и больше их уже никто не видел.

– Это были фантазии Ройзин.

– Фантазии? – Голос Халила звучал зловеще.

– Она все выдумала, она была мастерица на это.

– Ройзин обвинила вас в том, что вы именно такой агент… – Он замолчал, подыскивая нужное определение. – Несуществующий агент, – наконец сказал он.

– Я же говорил, она все это выдумала.

Действительно, Ройзин обвинила меня в том, что я являюсь сверхсекретным агентом. Это была умная и убедительная мысль. Ройзин утверждала, что ЦРУ засылает за границу агентов, которые не поддерживают связей с Центром. У них нет нитей, связывающих их с Америкой, они не оставляют никаких следов, у них нет кличек, нет никаких контактов вообще. Это одноразовые агенты, тайные, неуловимые – «несуществующие агенты».

– Она выдумала это, – повторил я. – Она все это выдумала.

Халил оценивающе смотрел на меня. Я представлял, какую панику должно вызвать у террористов такое предположение. Терроризм достигает своих целей именно потому, что нарушает правила, но когда официальные власти сами ломают свои нормы и правила, то насилию подвергаются уже сами террористы. Когда англичане застрелили трех членов ИРА в Гибралтаре, это потрясло все движение: до тех пор предполагалось, что англичане вначале задают вопросы и лишь потом стреляют, предполагалось, что они всегда придерживаются законного порядка, подвергают аресту и предлагают обвиняемым адвокатов. Но вместо того англичане сами стали действовать как террористы, и это напугало ИРА. И иль-Хайауин тоже боялся, что в его организации могут оказаться предатели, которых невозможно обнаружить, так как они не поддерживают никаких контактов со своими настоящими хозяевами. «Несуществующие агенты» могут вести себя как террористы, думать как террористы, выглядеть как террористы, а потом, в какой-то момент, они исчезают, унося с собой все добытые ими тайные сведения.

Иль-Хайауина тревожила эта старая история.

– Ваша женщина утверждала, что ЦРУ внедрило долговременного агента в ИРА со специальным заданием обнаружить связи ИРА с другими террористическими группами. – Он помолчал. – Таким агентом могли быть и вы.

– Она была в безвыходном положении и готова была обвинить кого угодно в чем угодно. Она хотела спрятаться за дымовой завесой. И вообще, черт побери, как она могла бы все это узнать?! – Почувствовав, что этот довод произвел впечатление на Халила, я стал развивать эту мысль: – Вы думаете, ЦРУ доложило ей об этих «несуществующих агентах»? Или она прочла об этом в «Ньюсуик»?

– Может, вы сами рассказали ей об этом в постели.

Я рассмеялся. На это нечего было возразить.

Халил размышлял, не зная, как отнестись к моим словам и смеху. Конечно, не очень-то умно смеяться над Халилом, он был очень тщеславен, и тот, кто задевал его самолюбие, рисковал жизнью, но на этот раз он оставил мою выходку без внимания.

– Она обвинила вас в том, что вы предали одного человека.

Это обвинение нетрудно было опровергнуть.

– Я не знал, где находится Симас Геогеган, и уже поэтому не мог выдать его. Я был в Ливане, когда это случилось, а его схватили в Белфасте. – Симас был героем ИРА, чем-то вроде Хайауина Ирландии, и Ройзин выдала его англичанам. Во всяком случае, так утверждали сами англичане, и это обвинение означало смертный приговор Ройзин. Она попыталась переложить вину на меня – и умерла.

Однако обвинение Ройзин висело надо мной все это время. А теперь этим людям понадобилось мое особое умение управлять судами, но существовало все еще опасение, что я не тот, за кого себя выдаю. Я попытался переубедить Халила.

– В течение четырех лет я хранил все в тайне, хотя ни на что не надеялся. Если бы я действительно был агентом ЦРУ, я бы давно уехал домой.

– Значит, девушка врала? – Халил, видимо, был готов поверить моим объяснениям, но хотел знать наверняка, что я не лгу.

– Ройзин всюду виделись заговоры. Кроме того, она была очень вредной женщиной и именно поэтому выдала Симаса Геогегана.

Он наморщил лоб.

– Я не понял.

Господи, подумал я, теперь я еще должен объяснять террористу психологические тонкости! Симас боялся женщин. Самый храбрый мужчина в Ирландии, он никогда не отваживался пригласить девушку на танец: по его мнению, любая женщина – воплощенное совершенство, подобие Непорочной Девы. Я подозревал, что Ройзин пыталась соблазнить Симаса, но это ей не удалось, и она решила отомстить ему. Я не мог придумать другого объяснения. Симас был одним из моих ближайших друзей – и, вероятно, до сих пор остается таковым, хотя вот уже четыре года, как я его не видел. Теперь он жил в Америке, спасаясь от мести англичан. Его судили и приговорили к тюремному заключению, но год спустя он сбежал из лагеря для заключенных в Лонг-Кеш в ходе блестяще организованной операции ИРА. К тому времени Ройзин уже была мертва – за предательство она получила пулю в затылок.

– Вы видели, как она умерла? – спросил Халил.

– Да.

Она умерла в Ливане, в учебном лагере террористов под названием «Хасбайа». Ройзин страстно желала туда попасть, и именно это вызвало затем подозрение. Ее обвинили в том, что она намеревалась выдать местоположение «Хасбайа» так же, как выдала Симаса. И палестинцы распорядились казнить ее, одновременно услужив своим союзникам – ирландским террористам.

– Вы не пытались помешать ее убийству? – спросил Халил.

– А почему я должен был мешать?

– Ведь вы любили ее?

– Но она предала моего друга, – сказал я, и в моей памяти жутким озарением вспыхнуло, как яркая кровь хлынула из пробитого пулей черепа Ройзин и растеклась по желтым камням. Дул горячий ветер, сметая пыльный песок с вершины холма. На мне была красно-белая клетчатая кефия. Она закрывала мое лицо, и Ройзин не узнала меня. Но это было слабое утешение. Несколько страшных минут, пока мухи облепляли ее смертельную рану, я ожидал, что меня тоже убьют, ведь я американец, но этого не произошло. Мне приказали похоронить ее. После этого палестинцы допрашивали меня, пытаясь выяснить, много ли знала Ройзин и что именно могла выдать своим хозяевам в Вашингтоне. Я сказал им все, что мне было известно. Мне не предъявили обвинений, но и не доверяли полностью. Меня просто выбросили во внешний мир и с тех пор давали только пустяковые задания. И вот теперь настал черед Халила судить, виновен ли я в тех давних событиях, и, пока он внимательно разглядывал меня, я размышлял: почему вдруг человек такого масштаба занимается незначительным делом, касавшимся всего лишь шести оккупированных графств Северной Ирландии. Смерть нескольких англичан на этом диком сыром острове мало что значила по сравнению с более широким миром Хайауина, особенно сейчас, когда арабский мир обрел нового вождя, развернувшего знамя ислама в борьбе против ненавистных американцев.

По-видимому, Халил почувствовал, что его обостренный интерес вызвал у меня ответное любопытство. Он вдруг махнул рукой, показывая, что разговор окончен.

– Осмотрите судно, – сказал он небрежно, – и скажите мне свое мнение.

Мое предложение использовать судно с двигателем его не заинтересовало. Итак, под молчаливым наблюдением Шафика, Халила и двух его телохранителей я стал лазить по «Корсару». У меня не было времени для подробного осмотра, но и так было ясно, что это надежное судно, хорошо построенное и содержащееся в полном порядке. Грот[9]9
  Грот – прямой парус.


[Закрыть] был свернут и спрятан внутрь алюминиевой мачты, а большой кливер[10]10
  Кливер – треугольный парус.


[Закрыть] лежал внизу, защищенный от солнечных лучей. Корпус корабля был пластмассовый, а палуба из тикового дерева. В кормовом рундуке[11]11
  Рундук – большой ларь с поднимающейся крышкой.


[Закрыть] хранилась надувная спасательная шлюпка и при ней – электрический насос для ее надувания. Это было разумно спроектированное судно, и единственное, что мне не понравилось, – это бензиновый двигатель, хотя и достаточно мощный – шестьдесят лошадиных сил. Однако мотор заработал нормально, как только я подсоединил батареи и повернул ключ зажигания.

Я обследовал каюту. Здесь еще оставались кое-какие вещи француза – владельца судна. В кормовом кубрике[12]12
  Кубрик – жилое помещение для команды в корпусе судна.


[Закрыть] я нашел свитер, начатую бутылку бренди, засунутую за навигационные книги, экземпляр «Плейбоя», две жестянки сардин, банку сахара, спальный мешок, верхнюю часть бикини и сломанную оправу от солнечных очков. Я поднял доски пола главной каюты, чтобы проверить в трюме эластичные цистерны с водой, и обнаружил там дохлую крысу. Вот почему на судне ощущался резкий запах гниения. Белые комья крысиного яда лежали на блестящих головках болтов, которыми киль крепился к днищу. Я поднял крысу за хвост и на глазах содрогнувшегося от отвращения Шафика вынес ее на палубу и швырнул в воду.

– Понравилось вам судно? – спросил меня Халил.

– Я предпочел бы дизельный двигатель.

– Почему?

– Бензиновые пары могут взорваться. Дизель безопаснее. Но судно годится. – Машинное отделение хорошо проветривалось и было оборудовано автоматическим огнетушителем, соединенным с сигнальной системой, оповещающей о концентрации газа, так что даже в маловероятном случае возгорания топлива «Корсар», вероятнее всего, уцелел бы. – Это неплохое судно, – сказал я, несколько слукавив, поскольку в действительности оно заслуживало большего. Это было изящное, хорошо построенное судно и, судя по широкому бимсу[13]13
  Бимсы – поперечные балки, связывающие борта судна и служащие основанием для палубы.


[Закрыть] и глубине кают, остойчивое[14]14
  Остойчивость – свойство судна плавать, не теряя положения равновесия.


[Закрыть] при крутой морской волне. Оно, несомненно, было оборудовано для дальних морских путешествий, потому что над навигационным столиком с дорогими инструментами был установлен высокочастотный радиопередатчик.

– Можете отвести его в Америку? – спросил Халил. Он сидел в центральной части кокпита, рядом с большим рулевым колесом.

– Разумеется, – сказал я безмятежно, – если только оно будет должным образом подготовлено.

– Что это значит? – насторожился Халил.

– Для начала нужно поднять его из воды и как следует почистить днище. Необходимо нанести несколько слоев антикоррозийной краски. Затем нужно оснастить всем необходимым и сделать запас для трехмесячного путешествия. Мне сказали, что со мной отправятся двое ирландских парней, так что и для них необходим запас провианта…

– Составьте список, – перебил меня Халил.

– Требуются спасательные плотики, карты…

– Составьте список, – повторил он нетерпеливо.

– И наконец, документация! – предупредил я его. – У меня на руках должна быть купчая, разрешение на выход из вод Туниса, страховка…

– Список! – резко оборвал он меня еще раз.

Шафик коснулся меня дрожащей рукой.

– Пол, может быть, разумнее составить список? А мы пришлем за тобой, когда все будет в порядке.

– А разве не я буду готовить судно?

– Мы это сделаем сами, – отчеканил Халил. – Приготовьте список всего необходимого, мистер Шэннен.

Я переночевал на борту «Корсара», а на следующее утро принялся за дело. Получился длинный перечень припасов, необходимых для трех человек, пересекающих Атлантику, а также предметов безопасности и всяких мелочей, которые могут пригодиться в пути. Халил прибыл к заходу солнца и просмотрел написанный мною список. Многое было само собой очевидно: провиант, вода, топливо, спальные мешки, навигационные инструменты, но кое-что из записанного заставило его нахмуриться.

– Зачем это – маты из стекловолокна? Смола? Белая краска?

– Для того чтобы спрятать золото: нужно настелить фальшивый пол под каютой.

– А цистерны для воды? Трехдюймовые гибкие трубы?

– Мы разместим золото там, где сейчас цистерны с водой, так что потребуются новые водяные баки, сделанные по форме помещения, где они будут установлены. Было бы нежелательно, чтобы таможенники задумались – почему это круглые цистерны помещены в квадратное вместилище. А трубы понадобятся, чтобы перегнать воду в кормовые цистерны.

– Так, а свинцовые грузила?

– Балансировка судна нарушится, и нам придется ее заново отрегулировать. – Я непринужденно перемешивал ложь с правдой, получалось не хуже, чем у самого Хайауина, а может быть, и лучше. У каждого из нас свои тайны, вот почему взаимное доверие – такая редкая вещь.

– Все будет подготовлено, – твердо пообещал Халил.

Эту ночь я снова провел на «Корсаре». На следующее утро я опять предложил свою помощь, но Халил был непреклонен и утверждал, что мое пребывание в Монастире вызовет подозрение. Будет лучше, настаивал он, чтобы я ожидал у себя дома – в Бельгии.

– Когда все будет готово, я вас извещу.

– Сколько времени для этого потребуется?

– Чтобы собрать золото, понадобится месяц. Возможно, немного больше, а может быть, меньше. – Он говорил это самым естественным тоном, но я-то хорошо помнил, что Брендан Флинн уверял, будто золото уже полностью собрано. И Майкл Эрли торопил меня, предполагалось, что смертельные снаряды «Стингер» будут доставлены в Ирландию к Рождеству – такой вот рождественский подарок для англичан. Сказанные как бы между прочим слова Халила только увеличивали разнобой и странности вокруг истории со «Стингерами».

Но окружающий нас беспокойный мир и так был полон всяческих нестройных звуков. В Ираке и Саудовской Аравии раздавалось звяканье мечей, а на Западном берегу и в Иордании палестинцы улюлюкали и вопили о близкой победе украшенных полумесяцем исламских знамен, а в это время в Северной Ирландии зеленые вертолеты, громко стрекоча, летали в сером влажном небе. Было очевидно – готовится война.

Я вылетел домой в Ньивпорт.

Вернувшись в Бельгию, я прежде всего отоспался после двух трансатлантических перелетов, а затем объявил Ханне, что закрываю компанию по доставке, обслуживанию и инспекции яхт в Северном море.

– Что вы делаете? – спросила изумленная Ханна.

– Я устал, Ханна. Хочу отдохнуть. Я решил купить парусное судно, стану морским бродягой.

– Это все Софи, правда? – Ханна не симпатизировала Софи и была уверена, что я не перенес измены и повредился рассудком. – А как же суда в Роттердаме? – Ее фламандский здравый смысл не мог примириться с такой безответственностью. Надо же – бросить работу ради развлечений!

– Я их осмотрю.

В Роттердаме было два судна, которые я взялся проверить, пока мне нужен был этот заказ, но как только придет вызов от Халила, я немедленно выеду.

– А что с этим мистером Шафиком? – спросила Ханна подозрительно.

– Если ты имеешь в виду доставку судна, то да, я берусь за это.

– Должна ли я выслать ему смету и проставить сроки в дневнике?

Она ждала, приготовив карандаш. На самом деле эта активность всего лишь маскировала любопытство. Ханне до смерти хотелось узнать, кто такой Шафик и почему я из-за него облетел полсвета, но этого я не мог ей объяснить. Мир бойцов ИРА и ливанцев, ночных переправок и перестрелок в засушливых долинах – это был иной, чужой мир, и я не намеревался знакомить ее с ним. К тому же в течение нескольких последующих недель я собирался разбогатеть, но и об этом она не узнает. Мне предстояло удалиться от дел, удовлетворить ее любопытство я не мог.

Вместо того я поручил ей заботы о кошке, закрыл свой банковский счет и начал поиски судна для самого себя. Мне нужно было что-то не совсем обычное – судно примерно в сорок четыре фута, зарегистрированное в Америке, но выставленное для продажи в Европе. Я разослал запросы брокерам по продаже яхт в полдюжину стран и обшарил объявления на последних страницах всех европейских яхтсменских журналов. Я не оговорил специальное условие о приписке судна к американскому порту, опасаясь, что это вызовет нежелательное любопытство по поводу мотивов моих действий, но, называя конкретный порт приписки, я имел возможность исключать суда иной принадлежности, кроме американской. Однажды я, казалось, нашел именно то, что хотел, в немецком порту Лангеог, но это судно, владелец которого был американец, не имело ни государственного регистрационного сертификата, ни какой бы то ни было таможенной документации.

– Ну и что ж с того? – спросил меня брокер – коренастый фламандец. – Мы здесь не так щепетильны.

Но я-то был весьма щепетилен и потому продолжал свои поиски. И однажды, как раз накануне Дня Всех Святых, одна брокерская контора в Корке, Ирландия, прислала мне данные об американском тендере, стоявшем в гавани Ардгрум в устье реки Кенмар.

Я вручил Ханне ключи от своей квартиры, а она пообещала ежедневно просматривать мои факсы и прослушивать автоответчик, а затем отправился в Корк, где нанял автомобиль и поехал в гавань Ардгрум. Там я подрядил у рыбака шлюпку и добрался до яхты.

Она называлась «Мятежная леди». Я с некоторым страхом принялся осматривать ее, опасаясь, что мое первое впечатление обманет меня, а первое мое впечатление было отличным.

Построенное в Америке одномачтовое судно сорока четырех метров в длину, с темно-зеленым корпусом, потрепанным морской волной и изъеденным океанской солью, было, очевидно, спроектировано для длительных путешествий: на корме, рядом с замысловатой вертушкой, урчал ветряной генератор. Чайки заляпали палубу пометом, а в выкрашенных черной краской шпигатах[15]15
  Шпигат – отверстие в палубе судна для удаления воды за борт.


[Закрыть] пробивалась трава. Однако, несмотря на запущенный вид, судно выглядело почти новым. К вантам штирборта было прикреплено нацарапанное от руки объявление: «Продается», а на корме, написанный изящными черными с золотом буквами, как и дерзкое название, красовался порт приписки: «Бостон, Массачусетс». Там же значился его массачусетский регистрационный номер. Судно как нельзя больше подходило для моих целей.

Я вынул из сундука судовые ключи – брокер велел их там искать – и зашел в кубрик. Пахло затхлым воздухом, грязной одеждой и солью. Казалось, команда внезапно покинула судно – на плите стоял чайник, а в кухонной мойке, наполовину заполненной водой, плавали две пластмассовые тарелки. У койки по левому борту валялись резиновые кеды, а на стол кто-то бросил майку с рекламой ресторана в Шитуэйт, штат Массачусетс. На полке у главного бимса каюты был расположен ряд блестящих медных инструментов: хронометр, все еще исправно тикающий и показывающий время по Гринвичу, барометр, термометр и гигрометр. На навигационном столике лежал лот[16]16
  Лот – прибор для измерения глубины воды с судна.


[Закрыть], стоял высокочастотный радиопередатчик, лаг[17]17
  Лаг – прибор для измерения скорости судна и пройденного расстояния.


[Закрыть], измеритель скорости и направления ветра, магнитный компас и дорогой радионавигационный прибор Лоран. На полочке над навигационным столиком я обнаружил среди книг «Справочник приливов и навигации», и вид знакомого желтого переплета вызвал у меня почти физический приступ тоски по дому. Я не смог удержаться, чтобы не взять в руки этот потрепанный том и не перелистать знакомые страницы с расписанием высоких приливов и отливов в районе Бостона, с таблицей течений в канале Кейп-Код и карты приливных течений в заливе Баззардс и в бухте Нантакет. Эта книга напомнила мне о том, как долго я был вдалеке от своих родных морских просторов – вот уже семь лет.

Я сидел во вращающемся кресле перед навигационным столиком на борту «Мятежной леди» и думал о том, как хорошо бы она выглядела у мыса Код, как славно было бы плыть на ней на восток, к заливу Мэй, или на юг, к Чесапикскому заливу. Я зажмурил глаза и услышал, как хлюпает и плещется вода за бортом. Эти звуки вызвали щемящее чувство одиночества. Будь проклята Ройзин, которая разрушила все мои мечты. Яхта в сорок четыре фута слишком велика для одного. Мне было бы достаточно небольшой посудины для плавания по мелководью до залива Нантакет. Но «Мятежная леди» – это то, о чем я всегда мечтал, и в один прекрасный день она будет моим прогулочным судном, моим одиноким обиталищем, когда я поселюсь в своем доме на мысе Код.

Я позвонил брокеру из телефона-автомата в одном из баров Ардгрума и узнал от него, что «Мятежная леди» принадлежит одному американскому врачу, который, взяв творческий отпуск в своем институте, отправился с тремя сыновьями на поиски своих ирландских корней. Но оказалось, что летние парусные развлечения в залитой солнцем бостонской гавани – это совсем не то, что грозный шторм посреди Атлантического океана. Измученный морской болезнью, перепуганный и потрясенный, со сломанной рукой и ребром, бедняга доктор высадился на берег Ирландии и поклялся никогда больше не ступать на борт судна. Он с сыновьями улетел обратно домой в комфортабельном салоне самолета «Эр-Лингас» «Боинг–747», оставив «Мятежную леди» пришвартованной в гавани Ардгрум.

– Он согласится на любую плату, какую вы предложите, – сказал мне брокер в Корке с обезоруживающей искренностью, – но было бы крайне непорядочно дать ему меньше семидесяти пяти тысяч долларов. Хорошее судно, ведь правда? Жаль только, что оно зеленое. Доктор был недоволен цветом, потому что, по ирландскому поверью, зеленый цвет судна сулит несчастье.

Меня же тревожило не ирландское суеверие, а американская бюрократия.

– Вы уверены, что у вас есть все нужные бумаги?

– Я же говорил, что собрал все, до последней бумажки. В Америке очень любят бумажные дела, правда? Я раздобыл даже подлинную купчую, она при мне. Этому судну всего лишь два года, и оно все время принадлежало одному-единственному владельцу.

– Как фамилия владельца?

– О'Нейл. Доктор Джеймс О'Нейл. Отличный человек этот доктор, но лечит он лучше, чем управляет парусом. – Это было деликатное суждение – типично ирландское по точно взвешенному соотношению критики и комплимента.

– Я заплачу вам наличными, если это устроит вас.

– Да, пожалуй, – ответил он осторожно.

Бог мой, еще бы это его не устроило! Уклонение от уплаты налогов стало в Ирландии национальным спортом, и я давал ему таким образом возможность стать чемпионом года.

– Я заплачу вам, скажем, семьдесят тысяч, – сказал я, омрачив несколько его радость.

Он помолчал с минуту и согласился.

– Ладно, договорились, мистер Стэнли.

Я назвался ему Генри Стэнли.

Я вернулся в гавань, где порывы налетевшего вдруг западного ветра вздымали белые гребни над серой водой и уносили нити моросящего дождя в океан. Я вернулся на яхту, сорвал и выбросил за борт надпись «Продается» и с помощью ножа отодрал со стены каюты пластину с названием изготовителя судна. Я списал номер корпуса судна, указанный на поперечном брусе, серию и номер двигателя. Мой плащ намок под холодным дождем. Затем я отправился обратно в Корк и там, в дымном помещении бара, за пинтой крепкого пива, окончательно договорился с брокером и отсчитал ему за судно семьдесят тысяч ирландских фунтов. Это был настоящий грабеж, но доктор Джеймс О'Нейл будет доволен, что освободился от источника стольких бедствий. Обычная история – человек покупает судно, думая, что исполнилась его заветная мечта, а после первого же океанского вояжа эта мечта превращается в кошмар. Известно, на атлантических островах – Азорских и Канарских – можно задешево купить яхту, брошенную там после первого же этапа долго планировавшегося путешествия.

Брокер, который надеялся на щедрые комиссионные, с удовольствием пересчитал пачку банкнотов.

– Вы приобрели хорошее судно, мистер Стэнли, – сказал он, засовывая пачку денег в карман пиджака. Потом он выжидательно наблюдал, как я выкладываю на стол еще одну пачку банкнотов. – А эти деньги за что, мистер Стэнли, могу я спросить?

– Я плачу вам также за ремонт судна. Нужно снять мачты, поднять его на сушу и почистить днище. Потом просмолить корпус. Я извещу вас, когда нужно будет спустить судно на воду и вновь оснастить, но это не раньше следующего лета.

– Нет проблем. – Брокер пожирал глазами пачку денег.

– И я хочу, чтобы на корме было новое название.

– Хотите поменять название? – Он отхлебнул портера, затем стряхнул ладонью пену с усов. – Это плохая примета, мистер Стэнли.

– Там, откуда я приехал, так не считается. – Я пододвинул к себе салфетку и на ее краешке написал крупными буквами новое название судна – «Ройзин». Я прочел это имя вслух. – А еще нужно обозначить новый порт приписки – Стейдж-Харбор. Можете это сделать? Название должно быть написано гэльским шрифтом, черным с золотом.

– Нет проблем. – Он провел пальцем по краю пачки банкнотов. – Как я смогу найти вас, если вдруг возникнут трудности?

– Я уплатил деньги, и это должно быть гарантией, что трудностей не будет.

– Ладно, ладно. – Деньги исчезли у него в кармане.

Уходя из бара, я обозвал себя сентиментальным идиотом. В холле бара заглянул в зеркало и увидел отражение своей бородатой физиономии. На этот раз я не отвел глаза сразу, как обычно, а, нахмурившись, разглядывал свое отражение, как будто это был незнакомец. Мне он не понравился, как, впрочем, не нравился никогда. Это лицо носило на себе отпечаток ночных кошмаров, его выражение выдавало муки нечистой совести. Я вспомнил, как однажды на рассвете мы с Симасом Геогеганом сидели в машине. После долгого молчания он, вздохнув, сказал, что от размышлений человек не становится счастливым. Он был прав. А зеркала заставляют меня задумываться о своей жизни – вот почему в моем жилище так мало зеркал. Лучше не думать, не вспоминать, не размышлять о том, какую жизнь ты прожил к сорока годам.