Текст книги "День Космонавтики"
![](/books_files/covers/thumbs_240/den-kosmonavtiki-261067.jpg)
Автор книги: Борис Батыршин
Жанр: Попаданцы, Фантастика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Мне даже заранее стало немного неудобно – в душе, про себя, разумеется. И неважно, что Кулябьев почти на голову меня выше и куда шире в плечах – ни единого шанса ни у него самого, ни у его шайки нет. Помните, у Высоцкого в «Профессионалах»: «Как школьнику драться с отборной шпаной?..» А никак. Во всяком случае, не сейчас. Извините, ничего личного, простейшая психология. Не повезло вам сегодня…
Так, картина ясна. Сумку, скорее всего, выбросил Черняк. Заводила же сам мараться не станет – он и ещё один прихлебатель, устроившись на подоконнике, наблюдают за происходящим. С ухмылочками наблюдают, в предвкушении…
Короткий взгляд на часы – три минуты ещё есть. Пожалуй, достаточно.
Кулябьев обычно сидит на последней парте в среднем ряду, рядом с Черняком. Да вон же его портфель – рыжий, как и шевелюра хозяина, потёртый, стоит у ножки парты в проходе. Крышка откинута, оттуда выглядывает уголок учебника. Подходяще…
Я подхватил портфель Кульябьева, перевернул – и содержимое пёстрым потоком посыпалось на пол. С дребезгом раскатились карандаши и ручки, разлетелись под парты учебники, раскрывшаяся тетрадь спланирована на середину прохода. Никто из одноклассников даже шевельнуться не успел – только поворачивали головы в сторону происходящего, а я уже встряхнул портфель и с размаху нахлобучил на голову обалдевшего от такого беспредела Черняка. Тот сделал попытку вскинуться, но я пресёк это поползновение солидной плюхой по макушке – не больно, удар кулака смягчил портфель, но очень, очень унизительно. Черняк звучно плюхнулся обратно на стул и обеими руками схватился за то, что теперь заменяло ему голову.
Пауза длительностью секунды три – вот теперь на меня со всех сторон уставлены ошеломлённые, потрясённые взгляды. Высокая девочка, стоящая в проходе – Лариса Ивлееева, кажется? – громко охнула и схватилась обеими ладошками за губы. Глаза – огромные, в пол-лица.
– Ух ты! – кто-то восторженно ухнул где-то за спиной, и это звук заглушил рык Кулябьева:
– Ты чё, Монахов, совсем?..
Дослушивать, что именно «совсем» я не стал. Кулябьев соскочил с подоконника (его подпевала, кажется, Генка Смирский) так и остался сидеть на прежнем месте, отвесив челюсть и явно не веря своим глазам) и попёр на меня по проходу.
– Ну, ща я тебя!..
Если кто-то ждал, что я пущусь наутёк, перепрыгивая через парты, то он был сильно разочарован. Вылетевшая из кармана «бабочка» сверкнула тёмной сталью – недаром вчера я половину вечера крутил ей, рассматривая книги и газеты. Утерянный вместе с мышечной памятью навык восстановился удивительно быстро – ну, может не на прежнем уровне, но вполне приемлемо. Да и нет ничего хитрого в такой пальцевой эквилибристике – если, конечно, нож хорошо сбалансирован и не болтается в каждом сочленении.
Мой – не болтался. Я вообще неравнодушен к ножам, собрал целую коллекцию из самых разнообразных экземпляров, а этот приобрёл, помнится, на ножевой выставке в «Гостином Дворе» – меня тогда подкупило сочетание полированных половинок рукояти из нержавейки с чёрными костяными вставками и тёмно-серого, в чёрных разводах клинка из кручёного дамаска. Лезвие, длиной около двенадцати сантиметров, было сделано в классической манере – узкой, длинной щучкой, и великолепно держало заточку. Дома у меня имелся целый арсенал оселков, разнообразных брусков и ремней для тонкой правки – и здесь рука не поднялась уродовать любовно направленное лезвие единственным найденным на кухне точильным камнем сомнительного качества. Надо будет одолжить у деда что-нибудь поприличнее, а пока и так сойдёт – крайний раз я наводил остроту на свою стальную «бабочку» всего за день до «попадалова», и с тех пор особо нож не использовал…
Кулябьев, как и прочие зрители, не сразу сообразил, что это так весело блестит у меня в руке, а когда понял, наконец – я уже приблизился на расстояние трёх шагов.
Как там советовал сын турецко-подданного? «Клиента надо довести до состояния, когда его можно испугать простым финским ножом». Ну, может, не точно так, не слово в слово – но общий смысл передан верно, и Кулябьеву придётся в этом убедиться…
Это был полнейший беспредел, разумеется. На моей памяти ни в той, прежней, ни в этой школе, ни разу за все десять лет не то что ножей – свинчаток в ход не пускали. Да что там не пускали, не припомню, чтобы кто-то из одноклассников хотя бы хвастался подобными опасными игрушками. Всё же, интеллигентский район, где я обитал раньше, как и новое место жительства, проходящее по разряду элитного (хотя здесь такие понятия ещё не в ходу) – это вам не хулиганские Лихоборы или совсем уж бандитская Капотня. И ничего подобного приличные мальчики и девочки из восьмого «В» класса школы номер семь никак не ожидали. Ну, извините, так уж получилось: нет у меня ни времени, ни желания долго и упорно убеждать вас, что я не маменькин сынок, не размазня и не потенциальный объект для небезобидных шуточек, а то и откровенной травли. Давайте поставим все точки над «Ё» сразу, жирно, чтобы все поняли, что к чему – а там видно будет…
А Кулябьев-то сдулся, причём как-то сразу, вдруг. Веснушки сделались яркими на враз побледневшей физиономии, на лбу выступили крупные капли пота. Он уже не прёт буром навстречу – наоборот, пятится, не отрывая полных ужаса глаз от пугающей «мельницы» в моих пальцах. Шаг, ещё шаг – и вот он упёрся лопатками в доску, и Ирка Кудряшова, вторая «рыжая» в нашем классе, испуганно прыснула в сторону со сдавленным «ой, мамочки…»
Смещаюсь чуть вправо, так, чтобы моя спина загораживала хотя бы от части одноклассников картину происходящего. А ведь с Кудряшовой-то станется выбежать сейчас с воплем в коридор – и если на её зов явится кто-то из педагогов, мне придётся кисло.
А значит – не будем терять времени.
– Ты чё, а?… – выдавливает из себя Кулябьев.
– Через плечо. – отвечаю нарочито ласково. – Просьба к тебе имеется. Ты ведь не откажешь, верно?
Балисонг клацнул, складываясь в рабочее состояние. Лезвие метнулось к воротнику расстёгнутого пиджака. Громкий деревянный стук – это затылок моего визави пришёл в соприкосновение с доской, после того, как он попытался размазаться по её поверхности.
Стальная бабочка порхнула чуть ниже, к верхней из ряда блестящих ярко-белых пуговиц. Бритвенно-острая кромка без малейшего усилия перехватила нитки, продетые в алюминиевое ушко, и пуговица весело запрыгала по полу.
– Видишь ли, какой-то придурок уронил в окно мою сумку. – я нарочно говорю громче, чтобы слышно было в каждом уголке класса. – Так ты попроси Черняка сбегать за ним, хорошо? А то урок вот-вот начнётся, а у меня колено что-то побаливает…
А балисонг тем временем живёт своей жизнью. Вторая пуговица заскакала по серо-зеленоватому линолеуму… третья… четвёртая ударилась о плинтус и закатилась под учительский стол. Я скашиваю взгляд – Черняк уже успел стащить с головы портфель и попытается спрятаться за партой. Безуспешно – над краем торчит взлохмаченная макушка и перепуганные глаза.
– Так ты попросишь? Вы же, вроде, кореша, он тебе не откажет…
Последняя пуговица улетела куда-то вбок.
– Или мне отрезать ещё что-нибудь ненужное?
Лезвие обозначает движение вниз, по направлению к паху, но останавливается на полпути. Перегибать всё же не стоит, как бы не обмочился… Беспредел тоже должен иметь свои пределы.
А Черняку указание, похоже, не требуется – он торопливо выскакивает из своего убежища, с грохотом опрокидывает один стул, спотыкается о другой и вылетает из класса. Хочется верить, действительно, за моей сумкой, а не за завучем, директором, трудовиком – или кто там ему первым попадётся на лестнице?
– Вот и хорошо! – «бабочка» скрывается в ладони, сложив с лёгким звоном стальные крылышки. Я поворачиваюсь на каблуках и, сопровождаемый потрясёнными взорами всего класса, иду к своей парте. Мне нужны ещё две или три секунды, чтобы сесть и незаметно засунуть нож в чехольчик из сложенной вдвое картонки, которую я предусмотрительно примотал пластырем к внутренней стороне лодыжки. Если мне на самом деле сподобятся устроить обыск – хрена лысого они его там найдут.
VIII
Вошедшую учительницу встретила мёртвая тишина и перепуганные взгляды. Кудряшова, а за ней ещё одна девочка, прижавшаяся к стенке возле шкафа, стали пробираться к выходу, где-то позади раздался громкий всхлип. Девушка – именно девушка, а никак не взрослая училка, лет двадцати самое большее, в легкомысленных кудряшках, длинной, почти до щиколоток узкой юбке и белоснежной блузке с кружавчиками – обвела класс недоумённым взглядом, чуть задержавшись на содержимом кулябьевского портфеля, усыпавшего проход.
– Что-то случилось, ребята?
Если сейчас позволить кому-то отвечать, – с оглушительной ясностью осознал я, – начнутся половецкие пляски с непредсказуемым финалом. Конечно, практикантка (точно, это же одна из студенток педвуза, присланных к нам в школу на практику!) это не завучиха, и даже не полноценная учительница – но, чтобы поднять кипиш, и её хватит с лихвой. Скорее всего, пошлёт кого-нибудь – да хоть ту же Кудряшову, вон она, уже почти подобралась к ней по стеночке, – за старшими товарищами, и тут такое начнётся… Ножа у меня, может, и не найдут, но я бы предпочёл, чтобы разбирательство состоялось как можно позже – лучше всего, завтра, когда эмоции поулягутся, и острота восприятия учинённого мною безобразия притупится. А значит, как говорил Папанов в известном фильме: «куй железо, не отходя от кассы…»
– Екатерина Андреевна, он… – всхлипнула, было, Кудряшова, но я не дал ей договорить.
– Тут маленькая неприятность вышла. – я изо всех сил старался, чтобы голов мой звучал беззаботно. – Вова Черняк решил пошалить и выбросил мою сумку в окошко. Ну, я объяснил, что так поступать нехорошо, Вова проникся и побежал на двор, за сумкой. Сейчас вернётся.
По коридору торопливо простучали подошвы, дверь распахнулась настежь, едва не снеся хрупкую Екатерину Андреевну (так, оказывается, зовут практикантку), и на пороге возник Черняк. Физиономия перекошена, глаза вытаращены, шевелюра всклокочена, мокрую, заляпанную грязью сумку он прижимает к груди, как спасательный круг.
– Вот видите, я же говорил – добавляю в голос искренней радости. – Спасибо, Вова, это очень любезно с твоей стороны.
Строго говоря, я сейчас нарушил все и всяческие нормы поведения в пацанской среде – стукачество, жалобы учителям дело последнее.
Практикантка не понимает ровным счётом ничего. Она ошарашена даже не столько содержанием моего спича, сколько тоном, которым всё это изложено. Но против фактов не попрёшь: вот она, сумка, вот и сам провинившийся.
– Володя… тебя же Володя зовут?
Торопливый кивок. Пальцы, вцепившиеся в кожзам, побелели.
– Володя, ты действительно выбросил его сумку в окно?
Хоть Вовой не назвала, и на том спасибо – а то в моё исполнении это прозвучало нарочито-издевательски, как и сознательно вставленное «решил пошалить». Практикантка, к тому же терялась, поскольку не успела выучить имён и фамилий – и, скорее всего, не успеет, за те три-четыре урока, которой ей предстоит у провести в нашем классе. И в этом плане мне, конечно, незаслуженно повезло, потому как с историчкой Аллой Георгиевной подобные штучки не прокатили бы.
Тем не менее, позволять говорить ни ей, ни Черняку сейчас не стоит. Хотя – он и так ни слова выдавить из себя не способен, только еле слышно поскуливает.
– Не стоит, Екатерина Андреевна! – Я подхожу к Черняку (он сжимается, сразу становясь меньше) и мягко высвобождаю своё имущество из его рук. Пальцы для этого пришлось разгибать по одному.
– Он не хотели ничего плохого, просто неудачная шутка. Он больше не будет. Ты ведь не будешь… Вова?
Как он закивал! Мне даже показалось, что шейные позвонки захрустели. А вот в классе при этой моей реплике кто-то хихикнул. И хорошо, продолжаем переключать внимание…
– Вот видите, Екатерина Андреевна! Инцидент исчерпан.
– Ну, не знаю… – Практикантка нахмурилась. – Ладно, садитесь по местам. А ты… как твоя фамилия?
– Монахов. Монахов, Алексей. Геннадьевич. – добавляю я после крошечной пазы. Снова смешки в классе, практикантка неуверенно улыбается.
– Ты, Алексей Геннадьевич, сумку-то почисти, а то она вся в грязи. Сходи в туалет, тряпку какую-нибудь найди…
А вот это сейчас точно ни к чему. Откуда мне знать, что начнётся, когда я выйду из класса?
– Не стоит, я прямо здесь.
И, прежде, чем практикантка успевает возразить, беру с доски одну из тряпок, старательно вытираю сумку и – штрих мастера! – тщательно прополаскиваю тряпку в рукомойнике, в углу класса.
– Вот и всё!
– Ладно, садись.
Киваю, поворачиваюсь и иду к своей парте. Огибаю Кулябьева – он на четвереньках, шарит по полу, собирая своё имущество и испуганно смотрит на меня снизу вверх, будто опасается, что я походя отвешу ему пинка. Остальные провожают меня взглядами, а я вижу только огромные в пол-лица глазищи Ленки Титовой, моей соседки по парте.
– Кто скажет, что у нас на сегодня?
– Про Болива́ра, Екатерина Андреевна, про Латинскую Америку! – Катя Смолянинова на первой парте торопливо выбрасывает руку вверх. – А ещё Алла Георгиевна задала дополнительно почитать про революцию в Мексике. Этого в учебнике нет, но она обещала, если кто подготовиться, спросить на пятёрку!
Мне бы сейчас посидеть, перевести дух – щедрая порция адреналина постепенно рассасывается, колени становятся ватными, ещё чуть-чуть и задрожат пальцы. Я уже дошёл до своей парты и даже взялся за спинку стула, но садиться не стал – поднял руку и легкомысленно помахал ладонью в совсем не «школьном» жесте.
– Можно мне, Екатерина Андреевна? Я учил, правда!
Практикантка, похоже, уже смирилась, что странный восьмиклассник ломает все шаблоны – поэтому только кивнула мне в ответ. Смолянинова, видимо, подготовившаяся по дополнительному материалу и рассчитывавшая что вызовут именно её, недовольно фыркнула и опустила руку. И ещё кое-что изменилось: словно по мановению волшебной палочки, разлитое в воздухе напряжения, только что ощущавшееся почти физически, уже спадало. Спрашивают домашку – что может быть обыденнее, привычнее? Осталось наложить завершающий штрих, и дело в шляпе…
Я начал с того, что одарил всех – и практикантку, и одноклассников, и отдельно Катю Смолянинову – чисто американской улыбкой. И добился своего: по классу пронёсся недоумённый шорох.
– Во-первых, Катя, (очередная улыбка, адресованная персонально Смоляниновой) правильно говорить не Болива́р, а Боли́вар, хотя об этом частенько забывают…
Такого она снести, конечно, не могла.
– Но Алла Георгиевна на прошлом уроке…
– Стереотип, и только. – ещё одна лучезарная улыбка. – И, как и большинство стереотипов, ошибочный. Не верите – можно потом справиться в Большой Советской Энциклопедии, там всегда в именах собственных ударения проставляются, не то, что в учебниках. Если уж и это для вас не авторитет…
И я шутовски развёл руками, получив в ответ широко потрясённый взгляд нашей признанной отличницы. Пассаж насчёт энциклопедии предназначен, впрочем, не ей, а практикантке, которая смотрит на меня во все глаза, слегка приоткрыв рот. Народ, то есть восьмой «В» в полном составе, безмолвствует.
…Удивлены, девочки и мальчики? То ли ещё будет!..
– Я, с вашего позволения остановлюсь на дополнительной теме, то есть на мексиканской революции шестидесятых годов прошлого века – это почти через сорок лет после Симона Боливара и падения последнего оплота испанцев на континенте, перуанской крепости Кальяо. – бодро начал я свой «доклад». – Времена действительно были тогда занятные: по всему континенту, от южной оконечности, Аргентины и Чили, и до границы Мексики и Североамериканских штатов бурлило, как в закипающем котле, только войны за гуано и Великая Парагвайская война чего стоят…
По недоумённому выражению, проступившему на миловидном личике, было ясно, что об этих событиях Екатерина Андреевна слышит если не впервые в жизни, то уж никак не более второго раза. Вот и хорошо, это мне и нужно, добавим интриги…
– Один поэт, наш соотечественник, побывавший в тех краях, сочинил на эту тему стихотворение… своеобразное, но довольно забавное, и как раз об интересующих нас событиях. Вы позволите?..
Девушка кивнула. Я набрал воздуха и…
…В ночном саду под гроздью зреющего манго
Максимильян танцует то, что станет танго.
Тень возвращается подобьем бумеранга,
Температура, как под мышкой, тридцать шесть.
Мелькает белая жилетная подкладка.
Мулатка тает от любви, как шоколадка,
В мужских объятиях посапывая сладко.
Где надо – гладко, где надо – шерсть…
Своего я добился – на задних партах скабрёзно захихикали, оценив по достоинству заключительный пассаж. Практикантка попыталась что-то сказать, но только открывала и закрывала беспомощно рот, словно вытащенная на берег краснопёрка.
…А в тишине, под сенью девственного леса
Хуарец, действуя как двигатель прогресса,
Забывшим начисто, как выглядят два песо,
Пеонам новые винтовки выдает.
Затворы клацают; в расчерченной на клетки
Хуарец ведомости делает отметки.
И попугай весьма тропической расцветки
Сидит на ветке и так поет…
На самом деле, я ничем не рисковал. Бродский, которого после эмиграции действительно занесла нелёгкая в Мексику, сочинил – вернее, только ещё сочинит – это стихотворение из цикла «Мексиканский дивертисмент» в текущем, 1975-м году. В СССР они станут известны лишь через несколько лет, когда бард Александр Мирзаян положит стихи на музыку под названием «Мексиканское танго» – так что сейчас уличить меня никто не сможет даже в теории. Ну, а если потом кто-нибудь вспомнит и удивится, то мне это будет уже глубоко по барабану.
…Презренье к ближнему у нюхающих розы
Пускай не лучше, но честней гражданской позы.
И то, и это порождает кровь и слезы.
Тем паче в тропиках у нас, где смерть, увы,
Распространяется, как мухами – зараза,
Иль как в кафе удачно брошенная фраза,
И где у черепа в кустах всегда три глаза,
И в каждом – пышный пучок травы…
Дальше пошли пояснения. Фраза «Максимильян танцует то, что станет танго”, говорил я – это намёк на африканское происхождение названия танца (буквально, на нигерийском наречии означает «пляска под барабан»), а на родине современного танго это слово вошло в обиход лишь в девяностых годах прошлого века. Сам танцор – это не кто иной, как император Фердинанд Максимиллиан Иосиф фон Габсбург, получивший сан при поддержке французского императора Наполеона III. Последнему императору Мексики крупно не повезло: революционеры расстреляли его в 1867-м году, и эта дата, заявил я, и была взята поэтом в качестве заглавия. Имя автора стихов я благоразумно забыл упомянуть, а когда въедливая Смолянинова, не простившая мне унижения с ударением в имени Боливара, всё же поинтересовалась – улыбнулся лучезарнее прежнего и сослался на забывчивость.
На сём мой бенефис завершился. Екатерина Андреевна, к тому моменту кое-как опомнившаяся, вывела в дневнике пятёрку, и я направился на своё место, провожаемый удивлёнными, но уже без страха и неприязни взорами одноклассников.
…Теперь-то мне дадут, наконец, прийти в себя?..
Кажется, из классического набора попаданца в «себя-школьника» я почти ничего не упустил? Так, зажимаем пальцы. Первый, большой: «начистить физиономии злыдням, которые обижали тебя в школе», готово. Правда, обошлось без мордобоя, но это, во-первых, ещё не поздно, а во-вторых ни к чему – результат получен, причём именно силовым путём. Второй палец, указательный: «завоевать авторитет самого крутого перца в классе» – первый шаг сделан и, думается, с результатом проблем не будет. Третий, средний: «потрясти одноклассников и учителей своими знаниями, чем углубить и расширить эффект от предыдущего пункта» – а я виноват, если оно само так получилось? Не двойку же было домой тащить… хотя заглядывать в мой дневник всё равно некому, во всяком случае, в ближайшие неделю-полторы…
Пункт насчёт «трахнуть одноклассницу, в которую был безнадёжно влюблён в прошлый раз» я благоразумно пропустил – она, эта самая одноклассница, идёт рядом, и её портфель оттягивает мне руку. Не то, чтобы я был совсем уж равнодушен к зову гормонов, но здравый смысл пока одерживал верх, да и ситуация пока не грозила выйти за рамки романтической привязанности. А раз так – оставим пока всё, как есть и не будем торопить события.
– Вот уж не думала что ты, Лёшка, такой… – подала голос предмет моей безнадёжной страсти. Я покосился на Ленку – от школы мы отошли уже шагов на двести, миновав трёхподъездную восьмиэтажку и выйдя на внутриквартальный проезд, – а она только сейчас заговорила о моих давешних художества. А ведь наверняка только об этом всё время и думала…
– Я такой. – отвечаю с самоуверенной ухмылкой. – Одно слово: сомнительный тип. И это ты ещё не видела, что я с котятами делаю!
– Что? С какими котятами?
Кажется, она испугалась. Ну что за народ здесь, элементарных шуток не понимает…
– А таких. – говорю. – Которые в фольге и пустые внутри. Неужели ни разу не видела?
Шоколадные фигурки котят, медведей и зайчиков я обнаружил в кондитерском отделе «Диеты».
– Фу, дурак… – она ткнула меня острым кулачком в плечо. – А я уж и вправду, подумала…
– Что я их ем? Так и есть, ем. Знаешь, какие вкусные?
После этих слов ей оставалось только рассмеяться – звонко, заливисто, пролив живительный бальзам на мою истерзанную душу.
– А это твой нож… – она заговорщицки понизила голос. – Он что, и правда, настоящий?
Вот это постановка вопроса!
– Нет, игрушечный. Откуда у меня настоящий, я же не бандит какой-нибудь!
– Врёшь! – ещё один тычок в плечо. – Я сама видела, как ты ему пуговицы обрезал, так игрушечным не сделаешь!
– А раз видела – чего ж спрашиваешь? – я пожимаю плечами. – Ну да, настоящий, только не бандитский, а филиппинский.
– Какой-какой? Опять твои шуточки?..
– Никакие не шуточки! – я добавляю в голос капельку обиды. – Я правду говорю: «балисонг», его придумали рыбаки на Филиппинах. Такой нож легко разложить одной рукой, что очень удобно, когда другая занята какими-нибудь снастями. А во время войны американские солдаты, которые там воевали, эти ножики подсмотрели и привезли в Европу.
– Сколько ты всего знаешь… – с уважением протянула Ленка. – А тебе-то зачем этот… басилонг?
– Балисонг. – поправил я. – На тагальском – это язык, на котором говорят на Филиппинах – означает «бабочка». Очень удобная штука чтобы тренировать ловкость пальцев.
– Да, я видела, как ты ловко его крутил. – кивнула моя собеседница. – А тебе к чему ловкость пальцев?
…Вот ведь, любопытная! Нет, решительно ничего в этом мире не меняется: хорошие, воспитанные девочки по-прежнему неравнодушны к плохим мальчикам. И неважно, что те в состоянии принести из школы по три пятёрки зараз…
– Как зачем? – деланно удивляюсь я. – По чужим карманам лазить, зачем же ещё? Ещё можно карточные фокусы показывать, но это так, приятное дополнение…
– Монахов! – Лена остановилась и повернулась ко мне. Её зеленоватые, с коричневыми прожилками, глаза метали гневные молнии. – Ты вообще можешь говорить серьёзно?
– Так я серьёзно. Хочешь, фокус покажу? Правда, у меня карт с собой нет, но можно и с монеткой.
…Сказать прямо сейчас, какие у неё красивые глаза?..
– Всё, нет больше моих сил! – она рассерженно топнула ножкой, но гнев в глазах уже сменился весёлыми чёртиками. – Давай уже портфель, пришли. Ты когда со своей красоткой гулять выйдешь? Я с Джерри – через час, ждите нас в сквере, хорошо?
Легко повернулась на каблучках и скрылась в подъезде, оставив меня гадать о вечной, как мир, загадочности женской натуры.
Уже вечером, валяясь на родительском диване перед телевизором в обнимку с собакой, я сообразил, что не выполнил главного, пожалуй, ритуала любого попаданца: не задался вопросом «а что делать дальше?» И точно – не было такого! Удивление, недоумение, желание как можно быстрее разобраться в завихрениях здешней истории – да, было. Решение своих текущих проблем вроде легализации Бритьки или вопроса с Кулябьевым и его присными – а как же, разумеется! А вот глобального «спасти СССР» или там «предотвратить перестройку» пока не просматривается.
Может, дело в том, что этот СССР (версия 2.0, лицензионная, прокачанная, ха-ха…) пока не вызывает острого желания его спасать? И дело не в том, что он мне несимпатичен – как раз наоборот, одна только космическая программа с этой «орбитальной катапультой» чего стоит! – а… просто всё выглядит так, словно ни в каком спасении не нуждается. Нет, я понимаю, что и в моём прошлом семьдесят пятый год выглядел, во всяком случае, на первый взгляд, вполне благополучно – но не настолько же! Я ещё не брался за серьёзный анализ из-за недостатка данных, но общее ощущение было именно такое: всё здесь хорошо! Словно в фильме «Москва-Кассиопея», в первой его части, где дело происходит на Земле – почти идеальная с точки зрения зрителя из тех же восьмидесятых жизнь и полнейшее видимое отсутствие проблем, которые в итоге и привели страну … к тому, к чему привели.
Ощущения, конечно, дело не слишком надёжное – но были у меня и кое-какие фактики, помимо тех разительных изменений, что происходили в руководстве страны. А может, как раз и не «помимо», а как прямое их следствие? В общем, судите сами…
Я вытряхнул на диван содержимое сумки и извлёк обнаруженный в первый день томик Хайнлайна, «Тоннель в небо». Мелочь, вроде – ан нет, и не мелочь вовсе. В той реальности, которую я оставил, эту повесть не печатали аж до начала девяностых по сугубо идеологическим соображениям – есть там несколько пассажей, не вполне совмещавшихся с тогдашней генеральной линией партии. Не настолько, конечно, как в «Звёздной пехоте», при желании можно было и подредактировать, вымарать – но не стали, сочли враждебной вылазкой. Я быстро пролистал страницы – ага, здесь упомянутых эпизодов нет. Значит, идеологический контроль дал слабину? Или, наоборот, это сознательная позиция, возможно, следствие широкого сотрудничества с теми же Штатами в области того же космоса? А где гарантия, что космосом дело ограничивается?..
И ещё одна пустяковая мелочь, едва не оставшаяся незамеченной за всеми перипетиями прошедшего дня – а если хорошенько подумать, то вовсе не пустяковая, и не мелочь. Дело в том, что во время вечернего похода в «Диету» в отделе мясной гастрономии обнаружился не замеченный мной в прошлый раз уголок с кормом для домашних животных. А в нём – в бумажных мешках с невзрачными этикетками (вместимость пять кэгэ, отпускается так же и вразвес) – самый настоящий сухой корм для собак, аж трёх разных видов: мясо, мясо со злаками и мясо птицы со злаками!
Ясное дело, я образовался, потому что это разом избавляло меня от ежедневной возни с овсянкой и ливерной колбасой – да и по деньгам выходило дешевле.
На вид сухой корм мало отличался от хорошо знакомой нам обоим «Чаппи» или отечественной «Трапезы» – всё те же буроватые комки с острым не самым приятным запахом. Видимо, и по вкусу он тоже вполне соответствовал, поскольку Бритти новинку одобрила, проглотив на ужин полную порцию.
Но дело, конечно, было не только в обнаруженном продукте, напрочь отсутствовавшем в оставленной мною реальности. Уже дома, рассматривая этикетку на упаковке, я обнаружил, что сухой корм изготовлен артелью «Собачья радость», город Клин Московской области. Артель, понимаете? Артели и потребкооперация – термины, казалось, прочно забытые к концу семидесятых, после экономических реформ «кукурузника», и всплывшие гораздо позже, во времена расцвета теневой экономики, воплощением которой стали цеховики. А вот тем, кто помнил прежние, сороковые и пятидесятые годы, понятие это вполне знакомо – и неотделимо от двуукладной по своей сути сталинской хозяйственной модели. Что же, выходит, здесь её решили сохранить? А что, логично – ведь порушил-то её Никита Сергеич, под бурные аплодисменты горячего приверженца идеологической чистоты товарища Суслова…
В ухо мне привычно ткнулся сначала мокрый нос, а потом купленный в соседнем мелочном магазинчике резиновый мячик:
«чего это ты задумался, хозяин, собаченька заскучала, давай, поиграем!» Я принял из собачьей пасти игрушку – так и есть, уже прогрызен в трёх местах, и больше, чем пару дней не выдержит, придётся искать что-нибудь ещё. Замахнулся, запустил мячик в коридор – Бритька, спрыгнув с дивана, кубарем поскакала следом. Ретриверы – они такие, дай только чего-нибудь притащить…
Ладно, бог с ними, с глобальными проблемами. Пока мне, по сути, необыкновенно везёт: и время для некоторой подготовки имеется благодаря родительской командировке, и материальных проблем пока нет, и даже в школе мои не слишком-то продуманные выходки имеют шанс обойтись без особых последствий, поскольку никто ещё толком не знает, чего ждать от новичка. На прежнем месте учёбы наверняка возникли бы вопросы, недоумение, а здесь, пожалуй, что и прокатит…
Итак, прикинул я, здесь, в апреле этого 1975-го года мною прожито в роли попаданца уже четыре дня. Возникает вполне разумный вопрос: это надолго? «Нет, ну, как вам сказать… – ответил И.О.О. на вопрос девочки Кати, пуская по глади Останкинского пруда сто двадцать восемь «блинчиков», – на всю жизнь…»
Что ж, на всю, так на всю. Я потрепал Бритьку по загривку и она, не выпустив из пасти мячика, с довольным урчанием перевернулась лапами вверх. Знаете, что, господа и товарищи, исполняющие особые и все прочие обязанности в этой истории? Пожалуй, мы оба не против…
Конец первой части
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?