Читать книгу "ИНКВИЗИТОР. Божьим промыслом. Книга 18. Засовы и решётки"

***

Графиня фон Мален в доме Корнелиуса Цумеринга вела себя как хозяйка; едва мажордом объявил уже собравшимся гостям, что явился барон фон Рабенбург с супругой, она, шурша юбками, быстро пошла к ним навстречу, румяная и красивая. Сначала Брунхильда присела в книксене и поцеловала руку Волкову, сделала это показательно, все гости должны были видеть, как она почитает первого и пока единственного мужчину в их фамилии. Чтобы все понимали, кто является ей и её сыну графу фон Малену защитником. Волков поцеловал её в лоб, потом графиня уже совсем по-родственному расцеловалась с баронессой.

– Ах, какое у вас прекрасное платье! – чуть расстроенно воскликнула Элеонора Августа, увидав шикарное платье графини с весьма смелым декольте. Сама же она, по настоянию мужа, была в том самом платье, в котором покорила прием у герцогини в Вильбурге. Платье было великолепным, но очень уж целомудренным, как и чепец баронессы. И замысловатые причёски других дам, по легким нравам Ланна пренебрёгших головными уборами, её очень огорчали.

– Вот вечно так, – тихо шипела Элеонора Августа супругу, – послушалась вас, все пришли как на праздник с танцами, а я как к причастию вырядилась.

Дальше барон уже здоровался с самим хозяином дома, и их приветствия не выглядели формальными, Корнелиус вёл себя с Волковым с дружеской теплотой, почти по-приятельски. Они обнялись. Казначей Его Высокопреосвященства тоже желал показать собравшимся гостям, что со знаменитым генералом он хорошо знаком и даже близок. После этого Корнелиус Цумеринг стал представлять чете Рабенбургов всех собравшихся гостей. И кое-кого генерал уже знал. Например, Фердинанда Лейвениха, советника архиепископа, человека, приглядывавшего от лица Его Высокопреосвященства за сбором налогов во Фринланде. Как и штатгальтера Его Императорского Величества господина Ульрика. Все остальные господа были им под стать, случайных людей на таких ужинах не бывает. И генерал обрадовался, когда среди важных персон увидал свою племянницу. Она стояла с видным священником.

– Эту дщерь прекрасную вы и сами знаете, – произнёс Цумеринг, останавливаясь подле них, – а это наш большой учёный, богослов и близкий друг Его Высокопреосвященства епископ отец Бернард.

– Рады с вами познакомиться, – и хоть на подобных, светских мероприятиях этого можно было и не делать, Волков и его супруга просили у отца Бернарда длань и целовали перстень.

Волков хотел подчеркнуть свою набожность, как раз и строгое платье жены тут пришлось ко времени, он всё-таки Рыцарь Божий, Хранитель веры и Меч Господень, и почитание отцов церкви для него обязательно. После племянницу он, почти по-отечески, поцеловал в щёку. Агнес, кстати, была в платье весьма простом и закрытом. И почти без украшений, хотя и с непокрытой головой, что, впрочем, для незамужней девы не возбранялось. В общем, что и говорить, дева была умна, и даже тут преподносила себя очень правильно.

Генерала пригласили не зря, он это понял ещё по делегации, что к нему приходила. Теперь же он был вынужден рассказывать про событие, о котором почти ничего не знал, тем не менее собравшиеся с большим удовольствием слушали про жениха, прекрасного юношу графа Сигизмунда, и про добродетельную невесту принцессу Оливию, которых он знал лично. Снова одна из дам спросила у него про замок Тельвисов и про то, как колдуны держали маркграфиню в плену. И ему снова пришлось всё рассказывать, хотя, признаться, слушали его все внимательно, и тут один из гостей всё-таки задал ему вопрос, которого он хотел бы избежать:

– Господин барон, неужто Вильбург простит подобное злодеяние?

– Да, – поддержала его одна уже не юная дама. – Барон, скажите, война будет?

«Господи, да откуда же мне знать?!».

Волков понимал, что это первейший из вопросов, который мучает всех здесь собравшихся, но ведь он и сам был им мучим.

– Господа, право дело, даже и сам не знаю, но уверен, что сие злодеяние приведёт моего глубокочтимого сеньора в бешенство, – отвечал он. – Другое дело, что казна у Его Высочества будет сильно ограничивать его ярость, – все понимающе кивали, а он продолжил: – Да пока даже и не ясно, кто за тем злодеянием стоит. За кого и с кем придётся воевать – непонятно. А увидим ли мы лицо врага без маски – неизвестно, так что говорить о войне считаю пока преждевременным.

– Ну а если всё-таки дойдёт до железа, вы поведёте полки Ребенрее? – не отставали от него гости.

– Господа, уверяю вас, что, кроме меня, у моего сеньора есть и другие отличные полководцы, – скромничал Волков. – Так что выбор командующего будет зависеть от воли Его Высочества.

Тут господа, после пары бокалов вина, стали делиться своими наблюдениями и мыслями, внимание их к генералу хоть чуть ослабло, и он смог приступить к печёной говяжьей вырезке с розмарином. А после второй перемены блюд слуги стали менять скатерти, и господа встали размять ноги, вот тут он и понял, для чего Корнелиус пригласил его.

Камин и множество свечей нагнали в залу жары. Волков едва успел уединиться в углу с Брунхильдой, которая хотела о чём-то пошептаться с «братцем», но тут явился сам хозяин дома и просил у графини прощения:

– Госпожа моя, позвольте похитить вашего уважаемого брата, для разговора очень важного?

– Вы всегда так эгоистичны, Корнелиус! – едва скрывая негодование, произнесла красавица, смерив при том «возлюбленного» тяжёлым взглядом своих прекрасных глаз.

– Ах, насколько прекрасна, настолько же и несносна ваша сестрица, дорогой барон, – вздыхал Цумеринг, отводя Волкова к распахнутому окну.

– Не вы первый из её друзей сердца, это заметивший, – отвечал ему генерал с улыбкой, – но, как я полагаю, вы затеяли этот ужин не для того, чтобы жаловаться мне на сестру.

– Вы необыкновенно проницательны, – в свою очередь улыбался казначей Его Высокопреосвященства. – Я хотел поговорить с вами по двум вопросам и думал, что это будет удобный повод вас повидать.

– Я к вашим услугам, мой добрый друг.

– Итак, у меня к вам два дела.

– Я весь во внимании.

– Собирается война… – сказал Цумеринг и сделал паузу, чтобы дать барону вставить своё замечание. И тот понял:

– Видно, вы знаете больше, чем я.

– Ах, не притворяйтесь, барон, уж вы лучше меня знаете нрав своего сеньора, давайте будем честны: свадьба, о которой так мечтал принц Карл Оттон, сорвана, войне быть, или, на худой конец, людям из Винцлау придётся выдать ему кого-нибудь из своих на заклание, и это при том условии, – продолжал чуть задумчиво Корнелиус, – что новый жених из фамилии Маленов в самом скором времени будет венчаться с принцессой Винцлау в Эдденбурге. Но мы же с вами, дорогой Рабенбург, понимаем, что это невозможно.

– Согласен с вами, это маловероятно, – осторожно поправил его генерал. Стоять у окна под дуновениями прохладного воздуха было очень приятно. И тут он поинтересовался: – Хорошо, я допускаю, что война неминуема, что из того?

– Большая война, большие траты, – продолжает Цумеринг и вдруг удивляет генерала: – Ваш герцог не очень-то вам доверяет, – после этой его фразы барону пришлось приложить усилие, чтобы не выдать это самое удивление, но он смог сохранить лёгкую улыбку на лице. А казначей Его Высокопреосвященства всё развивает свою мысль: – И поначалу отправит туда кого-то из более надёжных своих генералов, а вот когда те публично получат в Винцлау по носу, он, безусловно, призовёт вас, – Волков молчит и ждёт, куда выведут казначея его предположения. И тот завершает: – И вот уже в том случае, когда вам придётся исправлять положение, он предоставит вам большие полномочия.

– Полномочия? – Волков решил уточнить. – Это какие же?

– В первую очередь финансовые, дорогой мой барон, – объяснил Цумеринг. – Финансовые. Вам для найма новой армии и для её снабжения денег он скорее всего не даст, но… – тут он поднял палец, – Его Высочество принц Карл Оттон предложит вам трех– или четырёхпроцентные обязательства казначейства дома Ребенрее… И вот тут мы подходим к самому главному…

– Вы готовы обеспечить те векселя серебром? – догадался генерал.

– Трёхпроцентные пятилетние векселя мы с моими друзьями готовы обеспечить деньгами до ста тысяч талеров Ланна, – поясняет казначей, – четырёхпроцентные семи– и десятилетние – провиантом, лошадьми, оружием и всем, всем, всем, что только вам может понадобиться на войне. Причём без ограничения.

– Это очень заманчивое предложение, – произнёс барон с заметной долей холодности в голосе. И чуткий Корнелиус сразу эту его холодность уловил и правильно понял.

– Один процент со всего оборота – ваш, вне зависимости от цен на фураж, лошадей, продовольствие и порох, – продолжал казначей, – ну а цены на все закупки и ваши интересы в них, естественно, будут оговариваться при подписании каждого из договоров в отдельности.

Это всё, конечно, было интересно, но и тут генерал не поспешил соглашаться на это:

– Всё это очень заманчиво, но, во-первых, мне кажется, вы немного торопите события, ну а во-вторых, вы, уважаемый, должны понимать… что я хотел бы всё взвесить…

– Я и не ждал от вас иного, – подытоживает Цумеринг удовлетворённо, – я даже не прошу у вас ответа ни завтра, ни послезавтра, я говорю вам о будущем, возможно о следующей весне, когда всё и завертится. А пока мы только ведём ни к чему не обязывающие разговоры. Конечно же, обдумывайте моё предложение, взвешивайте, как вам будет угодно и столько, сколько захотите…

– Благодарю вас, что даёте мне время всё обдумать, – вежливо отвечал казначею генерал.

– Ну что же, кажется, всё готово, – говорит тут хозяин и жестом предлагает генералу вернуться к столу.

Глава 4

И снова пошли разговоры, разговоры; хорошая еда и особенно вино располагали людей. И тут Брунхильда, сидевшая от барона по левую руку, улучила момент и, чуть наклонившись, шепчет ему:

– Думаю, может, мне сегодня в монастырь поехать на ночь… Помолиться.

Эта мысль понравилась генералу, в принципе, он одобрял её намерение, но Волков неплохо знал свою супругу. Та уже была весела от вина и, значит, по приезде домой обязательно будет искать внимания мужа, а не найдя, будет потом дуться и обижаться несколько дней. Да и взгляды, что время от времени бросал на графиню Корнелиус Цумеринг, были весьма многозначительными. Видно, на эту ночь казначей строил на графиню большие планы. И поэтому барон отвечал ей так же негромко:

– Не сегодня, сегодня побуду с женой. А ты вон своего казначея утешь как следует, он на тебя весь вечер облизывается.

– С женой, – конечно, красавице разумность и осторожность генерала не пришлись по душе, она поджала губки, – ну, коли вы мне предпочитаете свою корову…

– Я предпочёл быть осторожным! – сухо ответил ей генерал, и добавил: – Научись уже наконец терпеть, терпение – вторая из добродетелей женских. Он хотел, чтобы их разговор был скорее закончен, и боялся, что на них начнут обращать внимание.

– А первая какая? – недовольно и высокомерно поинтересовалась Брунхильда.

Но Волков не успел ей ответить, к ним сзади подошла Агнес.

– Тётушка, дядюшка… Я вынуждена откланяться, – произнесла она.

– А куда ты так скоро? – сразу удивилась графиня, и то было понятно, отъезд «племянницы» рушил её планы на «молитву» в монастыре.

– Его Высокопреосвященство захворал вновь, – объяснила Агнес. – Доктор Штакельберг, личный лекарь архиепископа, очень близкий к нему человек, прислал мне записку, что у того приступ. Надо спешить, пойду я.

– Опять его подагра? – на всякий случай уточнил Волков.

– Да, и ещё головная боль и частое сердцебиение, все его хвори к ночи вдруг разыгрались. И если головную боль и сердце доктор утихомирит, то боль в ногах ему никак не унять, – ответила дева и, попрощавшись со всеми, ушла. А с нею откланялся и отец Бернард. Видно, тоже поспешил к своему начальнику.

– А что такое? – переспрашивали друг у друга гости. И друг другу сообщали: – Кажется, у монсеньора приступ.

После этого огонь приятного вечера начал угасать, и гости стали расходиться.

Когда барон с баронессой вернулись к себе в гостиницу, то были удивлены. Оказывается, их там ждали. Вернее, ждал человек. По виду то был богатый городской торговец. Уже не молодой, седой. Но имени своего он почему-то не назвал:

– Что вам угодно? – без излишней деликатности поинтересовался Волков; в этот поздний час он не намерен был выслушивать торговые предложения от человека, что таит своё имя.

– Ничего, господин барон, мне поручили передать баронессе одну безделицу.

И прежде чем весёлая от вина баронесса успела с радостью спросить что это за безделица, барон полюбопытствовал у него:

– И кто же вас просил?

– Одна очень и очень важная персона, – уверенно отвечал торговец.

«Важная персона?». В свете последних событий со своим слугой генерал был не расположен принимать «безделицы» от каких-то непонятных «важных персон». Но прояснить дело было необходимо, тем более что супруга его разве что не подпрыгивала на месте от нетерпения и любопытства.

– И что это за вещица? – продолжал допрос Волков.

И тогда седой торговец полез под свой парчовый камзол и извлёк из-под него небольшой футляр, покрытый бархатом.

– Вот та безделица, господин, – он подошёл и с поклоном передал генералу футляр. – Прошу вас взглянуть.

Волков не спеша открывает футляр… Некоторое время разглядывает что-то, поворачивая открытый футляр к лампе, что горит в столовой гостиницы. Потом поднимает глаза на человека:

– Это баронессе?

А та уже изнемогает от неудовлетворённого любопытства, но, как и положено истиной и воспитанной жене важного человека, держится, через плечо мужа не заглядывает.

– Именно так, господин, – торговец снова кланяется.

– Это слишком дорогой подарок, – ещё больше интригуя супругу, произносит генерал. – И я хочу знать, кто передаёт моей жене подобные вещи.

– О! – только и произносит торговец. Но тут рядом с ним встаёт Биккель. Оруженосец устал за сегодняшний день, оттого не очень-то приветлив, в общем, вид его вовсе не двусмысленный. А взгляд и того неприятнее. И тогда торговец спешит всё объяснить: – Это я изготовил серьги, я ювелир, а оплатил мне их господин Цумеринг.

Ну, тут уже Элеонора Августа Рабенбург, урождённая Мален, не выдержала:

– Серьги? Что за серьги?

Волков молча передаёт ей футляр. В нём лежат прекрасные серьги, в каждой из которых вставлен очень недурственный изумруд величиной с ноготь его указательного пальца.

– Ах, – только и смогла произнести баронесса после того, как увидала украшение.

– И когда Корнелиус оплатил этот подарок? – интересуется генерал.

– Сегодня после полудня, – сообщает ювелир.

«Когда уже получил моё согласие быть на ужине. Хитрая бестия, он уже вкладывает деньги в будущую войну».

Если рассуждать здраво, то лучше было бы от этого подарка отказаться, но едва барон взглянул в лицо своей жены, как понял, что отдаст она эти серёжки, разве что если рубить ей руки под локоть.

– Спасибо вам, друг мой, – наконец сухо произносит барон. – Работа недурна, камни отменны. Сколько же Корнелиус заплатил вам?

– Господин Цумеринг то просил держать в тайне, – отвечал мастер, а сам косился на Биккеля. – Ведь то, как я понял, подарок.

Ну раз так, Волков не стал выяснять цену и отпустил ювелира; и предполагая, что Цумеринг поинтересуется у мастера, как Рабенбурги приняли подарок, сказал на прощание:

– Благодарю вас, почтенный, работа и вправду хороша, вы редкий мастер, а у Корнелиуса прекрасный вкус и, кажется, бездонный кошелёк.

Мастер кланялся ему и баронессе, ну а та… Даже не кивнула ему в ответ, так как была на седьмом небе от счастия, и поспешила в спальню. Генерал представить не мог, что его супруга может так быстро двигаться вверх по лестнице. Элеонора Августа, задирая юбки едва не до колен, буквально взлетела к их покоям, чтобы побыстрее расположиться в спальне у зеркала и примерить подарок. А служанки её тем временем зажигали все свечи, что только были в их распоряжении, чтобы госпожа могла рассмотреть в своих ушках прекрасные камни.

Гюнтер помогал генералу разоблачиться, Петер нёс таз с водой для омовения перед сном, служанки распускали волосы жене, причёсывали её, баронесса же так и сидела у зеркала, вертела головой из стороны в сторону, глядя, идут ли ей новые серьги.

– Интересно даже, сколько же они стоят.

– Думаю, что в ушах у вас целая кулеврина, – отвечал ей супруг, он уже ложился в кровать.

– Что у меня в ушах? Кулеврина? – не поняла сразу супруга. Она через зеркало взглянула с упрёком на мужа. В общем-то, жена воина знала, что такое кулеврины, тем более что одно время пушки мужа просто стояли у её дома, на заднем дворе, накрытые рогожей. – А сколько же это в деньгах?

– Не меньше двух тысяч, – прикидывал генерал. Хотя камни могли быть и лучшего качества, в таком случае подарок мог потянуть и на все три. Но об этом супруг из осторожности не стал говорить баронессе, чтобы та не потеряла рассудок от счастия.

– Две тысячи?! – воскликнула Элеонора Августа. И тут же добавила с некоторой горечью: – Теперь-то понятно, откуда у графини все её кареты с дорогими жеребцами и эти её драгоценности…

Вот этого в ней генерал терпеть не мог, и напомнил жене:

– Зависть – смертный грех, не завидуйте, иначе не отмолитесь потом.

– Ах, – отмахнулась баронесса. – Вздор, я ей не завидую. Я просто всё поняла.

«Хорошо бы всё-таки вернуть Корнелиусу его подарок, – барон смотрит на жену с укором. – Да только как теперь это сделать? Она же за сережки насмерть биться станет. Хитрый негодяй, видно, всё выяснил про мою дуру, и тут не обошлось без Брунхильды».

Едва вспомнил о ней, так сразу и пожалел, что не вышло сегодня у них «богомолье» в монастыре.

«Ну да ничего, и жене нужно внимание уделять».

– Вы идёте спать? – спрашивает он у супруги с недовольством.

– Иду, иду, – та счастлива, ещё раз глядит на себя в зеркало и наконец отпускает служанок; и, не сняв сережек, едва не кидается к нему в перины.

***

Агнес с утра – хороша, пригожа и чиста, дева пресветлая, да и только. И самое главное, была Агнес на вид скромна. В общем, Волков в который раз, глядя на неё, думал о том, что «племянница» его имени тут, в Ланне, не позорит. Она села возле супругов, которые завтракали, и, естественно, первым делом заметила новые серьги счастливой баронессы. Нахвалила их так, что баронесса ещё больше полюбила нежданное украшение. Да и «племянницу» тоже. А уже потом просила себе Агнес кофе, как и её любимый «дядюшка».

И когда лакеи поставили перед ней чашку чёрного напитка, она поглядела на Элеонору Августу, и Волков, поняв её взгляд, и говорит супруге:

– Дорогая моя, мы отойдём в мой кабинет. А вы побраните служанок, что ли, вы их сегодня что-то и не бранили даже.

Конечно же, баронесса была раздосадована такой бестактностью мужа, и потому лишь фыркнула:

– Ах, всё тайны эти ваши!

Но больше ругаться не стала, так как всё ещё была счастлива.

– Наш банкир ищет встречи тайной, – сразу начала Агнес, накладывая себе в кофе густые сливки.

– Тайной?

– Только тайной, – уверила генерала «племянница». – О том, что вы с ним встречаетесь, не должен знать никто. Лишь в этом случае он согласен встретиться.

– Он согласен? – Волков скептически хмыкнул. – Как будто это я его о встрече прошу.

– Я так ему и сказала, – продолжает Агнес, отхлебнув напитка из чашки; она держала её двумя руками, а генерал не переставал удивляться, насколько в этой молодой женщине всё ладно и хорошо. И лицо свежее, и грудь притягательная, и даже пальцы у неё красивы. – И тогда он стал убеждать меня, что для вас эта встреча будет очень выгодной.

– Но в чём смысл встречи? Он не намекнул тебе?

– Нет… – ответила она и качнула головой. – Ах, как ваш кофе пробирает первыми же глотками.

– Ну хорошо, и что будем делать? – спрашивает генерал.

– Не волнуйтесь, дядюшка. Я всё устрою, – обещает дева, снова отпивая кофе. – Я сниму лучшие покои в «Принце Карле», вы и он подъедете туда после вечерни, уже темно будет, зайдёте через кухню или конюшню.

– А не опасно это? – теперь, после случая со слугой, он ко всему относился настороженно.

– Так вы мне дайте пару людей из своих, из тех, что поумнее, я с ними всё подготовлю, всё осмотрю и дам вам знать, и тогда вы уже с остальными своими людьми и подъедете. Но, думаю, ничего вам грозить не может, все в городе знают, что вы в большом фаворе у архиепископа. Сам же Винсенто Кальяри – человек тихий, почти незаметный, я про него кое-что узнала, он ведёт какие-то счета банка. Бухгалтер. У него двое сыновей и две дочери, все дети тоже скромны, сам Винсенто вперёд старших братьев не лезет. Всегда в тени. Уж и не знаю, что он задумал, но вряд ли что злое, – рассказывает Агнес. – А «Принц Карл» – постоялый двор тихий, там ни сброда, ни кутил не бывает, да и владелец – мой знакомец, я у него иной раз встречаюсь с покупателями, он человек молчаливый, что я в нём и ценю, он нам всё организует.

– Ну хорошо… Дай Бог, – соглашается генерал.

«Всё-таки далеко не все мужи так умны и способны к организации, как она».

Все, кто хоть немного знал эту красивую деву, оспорить его мысль нипочём не решились бы.

Глава 5

Заскучать в этот день чете Рабенбургов не дали. Ещё утром генерал с супругой были приглашены на обед господином Гебельманом, главой одной из самых влиятельных семей в Ланне, приближённой к архиепископу. Семья занимала видное положение, особенно среди военных города. В общем, это были его старые знакомцы, а один из Гебельманов состоял при генерале какое-то время. Не то чтобы генерал так хотел побывать на очередном званом обеде, просто отказывать влиятельной фамилии счёл шагом неумным. И… не пожалел о том, что согласился пойти.

На том обеде собралась дюжина самых старших офицеров города Ланна с жёнами, и разговор, под самое тёмное и крепкое пиво, жареную свинину и фаршированных бекасов с жирными пирогами, пошёл как раз о делах солдатских, любимых им. О дороговизне пушек и нового пороха, об избалованности и жадности солдат и обнаглевших стражников, которые не желают больше тянуть лямку за обычное жалование в четыре или пять талеров, и, конечно, о больших войнах, которые вот-вот могут разразиться. Ну и баронесса имела возможность показать свою обновку, которая у собравшихся на обеде дам вызвала неподдельный интерес.

А когда, он хмельной от крепкого пива, вернулся в гостиницу, Агнес уже его ждала.

– Дядюшка, вечереет уже, я еду в «Принц Карл». Дайте мне двух людей поразумнее. Я, как всё устрою, так пришлю за вами.

Тут, конечно, генералу захотелось отказаться от этой встречи, думал он посидеть да почитать спокойно, может даже, и пораньше лечь спать, но дело есть дело, и он кивнул «племяннице»: хорошо.

И не прошло и часа, как она сама вернулась и сказала барону:

– Едем, дядюшка, всё готово, банкир скоро будет.

Она села к нему в карету, и тут он вдруг вспомнил:

– Вы вчера ушли с епископом с ужина.

– Ну так я же вам сказала, что меня вызвал врач Его Высокопреосвященства, чтобы унять очередной приступ, – объяснила ему Агнес.

– И ты… м-м… значит, помогла курфюрсту? – чуть вкрадчиво интересуется «дядюшка».

– Помогла, – быстро и коротко ответила дева. И посмотрела в угол кареты, где в темноте напротив неё сидел Волков. – Вас что-то тревожит, дядюшка?

– И часто ты так помогаешь курфюрсту? – продолжал генерал всё так же осторожно.

– Да уж раз или два в месяц, а бывает, что и чаще, – отвечала ему «племянница». Судя по всему, она начинала понимать, куда клонит генерал. – Вам не о чем беспокоиться, дядюшка.

– Так уж и не о чем? – сомневается барон. – Ты мне скажи, ты снимаешь приступы его боли зельями или… как и мне, наложением рук?

– Сначала наложением рук, – говорит Агнес. – А потом, когда главная боль отходит, доктор даёт Его Высокопреосвященству маковый настой для забвения и сна.

– Значит, ты лечишь его руками? – для себя уточняет генерал. – И кто об этом знает?

– Дядюшка, вам не о чем беспокоиться, – твердит Агнес.

– Лечение руками… Это же прямая ворожба, – напоминает ей генерал. – Кто при том присутствует? Доктор присутствует?

– Доктор, ближайшие к архиепископу монахи и монахини, – раскрывает тайну Агнес. И так как «дядюшка» молчит в своём углу, она говорит дальше: – То ближний круг, преданные нашему святому отцу люди. Никто о таком никогда болтать не посмеет, да и не называют они моё лечение «ворожбой», все говорят «исцеление», я не ворожея, я целительница…

«Вот как, оказывается, она стала вхожа в дом курфюрста».

Конечно, это всё объясняло. Волков на себе знал, как умеет эта молодая женщина помочь в изнурительной, долгой и болезненной немочи. Возможно, это была одна из причин, что он её не бросил давным-давно где-то на просёлочной дороге.

– Когда-нибудь архиепископ Ланна, как ты говоришь, твой святой отец, умрёт, – напомнил он ей.

– Его Высокопреосвященство крепок, – заверила его Агнес. – Штакельберг уверяет, что если следить за его сердцебиением, то он ещё лет семь или восемь протянет, даже со своей подагрой. А умом старик ещё крепок… Так что…

– Ну через восемь лет всё одно упокоится, и что ты тогда делать будешь? – не отстаёт от неё генерал.

– Ничего, – абсолютно спокойно отвечала ему дева. – Иной придёт, и с ним как-нибудь уговорюсь. У всякого своя хворь имеется, – она действительно была уверена в себе. – У одних телесная, у других душа болеет. У кого подагра ноги разгрызает, а кто иной мальчиков любит, или золото без меры, или жён младых душить тайно. Про всякого всё узнаю и уговорюсь.

– А вдруг не уговоришься? – настаивает Волков. – Вдруг придёт такой, как отец Бартоломей, епископ Малена. А он лют, он ворожбы на дух не терпит. Что тогда будешь делать?

– Отец Бартоломей? Это которого из Трибунала вы устроили в епископы? – и тут вдруг Агнес так фыркнула неприятно, а потом засмеялась нагло и грубо, словно не веселилась, а смеялась от досады и со зла, смеялась, как не подобает смеяться деве благородной, и уже после говорит:

– Ежели такой в Ланн заявится, так я к вам подамся, вы к тому времени большую силу наберёте, если не помрёте, конечно, – и снова смеётся.

И этот смех был нехорош, и этот её тон был так мерзок, что сделалось генералу от них не по себе. Словно ветер ледяной в одно мгновение грудь до костей пробрал. Даже плечо старой, забытой болью тронуло. Он поёжился и потёр больное место, а после сжал в кулак левую длань. Смотрит генерал на Агнес и не видит девы прекрасной, как будто и не было её, а с ним только чернота холодная в карете едет.

«Вот и полезло из неё всё то, что она научилась так искусно прятать от людей. И как только люди, как Брунхильда или жена моя, её такой никогда не видят? Не замечают её черноты?».

Это было ему абсолютно непонятно. И больше ни о чём он её спрашивать не стал, не хотел слышать её голоса, но дева тут снова вернулась к своему образу чистому и светлому и, выглянув из окна кареты, уже мягко сказала:

– Подъезжаем, дядюшка. Вон огни, это и есть «Принц Карл».

***

Лакеи их уже ждали на въезде с фонарями. Они прошли через конюшню, полупустую столовую миновали быстро, там было света не много, их разглядеть вряд ли кто смог бы. По лестнице поднялись сразу на второй этаж и прошли в чистенькие покои. Там увидели двух похожих друг на друга людей: одного нестарого ещё и второго уже седого. Они встали, когда «дядя» и «племянница» вошли.

Агнес сделала им книксен, а потом представила старшего:

– Дядюшка, то Винсенте Кальяри, вы и сами знаете, что это за фамилия.

– А это мой старший сын, мой наследник, – заговорил пожилой, указывая на высокого и красивого молодого человека лет тридцати-тридцати пяти, – Антонио.

Молодой человек поклонился генералу низко, с уважением.

– Барон Рабенбург, – коротко представился Волков. – Рад знакомству, господа. Надеюсь, что эта тайная встреча будет нам всем полезна.

– И мы на это надеемся, – отвечал ему старший из Кальяри. – Прошу вас, господин барон, – он указал на накрытый стол, на котором горели свечи и стояли блюда с графинами.

Они быстро расселись, только Агнес садиться не стала, она звала лакеев и руководила ими, пока те раскладывали по тарелкам господ кушанья и разливали вино. Барон есть не хотел и давал знать слугам, что ему много еды не нужно, лишь на пробу… Когда все было исполнено, дева слуг удалила. Поклонилась, хотела было уйти, оставив мужчин, но генерал жестом остановил её:

– Господа, помешает ли нам моя племянница?

И тогда Кальяри старший вздохнул и произнёс:

– Эта беседа будет скучна для прекрасной девы, – всё было понятно, банкиры не хотели, чтобы кто-то кроме него, слышал их разговор.

– Хорошо, – согласился Волков. – Агнес, подожди меня.

– Да, дядюшка, – ответила та и после книксена пошла к двери, а молодой банкир не удержался и проводил её взглядом. Что было, в общем-то, неудивительно.

– Итак, господа, – когда она прикрыла дверь за собой, начал генерал, – я готов вас выслушать.

Старший Кальяри покряхтел чуть-чуть, видно, ему это всё давалось не очень легко, и заговорил:

– Нашему дому стало известно, что вы, господин барон, вместе с небезызвестным господином Цумерингом и другими достойными людьми, решили организовать банк у себя в Эшбахте.

Тут он замолчал, и, естественно, это его утверждение тут же обернулось вопросом, на который Волкову нужно было отвечать, но он не спешил давать банкирам утвердительный ответ и произнёс с интонацией лёгкой:

– Если бы даже так и было, неужто открытие маленького банка в каком-то захолустье могло бы заинтересовать и обеспокоить столь влиятельный дом, как «Ринальди и Кальяри?».

– Уверяю вас, что могло бы и заинтересовать, и обеспокоить, – весьма твёрдо отзывается на игривый тон старший Кальяри.

– То есть вы обратили на нас внимание?

– Да, поэтому мы тут, – ответил Винсенто.

– Прекрасно, – Волков был не настроен на долгие разговоры. – В таком случае, объясните причину нашего приятного знакомства.

И вот тут, первый раз за встречу, заговорил Антонио:

– Мы хотим честный пай в вашем начинании.

– Честный пай… – генерал ещё не понимал всех терминов банковского дела. – Это…

– Это доля прибыли, соответствующая доле вклада, – пояснил ему молодой Кальяри. А старший добавил: – С правом голоса на собрании акционеров.

«Право голоса? А значит, и право знать о делах банка изнутри? – нет, на это генерал согласиться не мог. – Эти волки нас просто съедят, едва мы пустим их к знанию наших внутренних дел!».

Он покачал головой:

– Господа, рад, что вы говорите начистоту, это нам сэкономит время, и я отвечу вам сразу: те люди, с которыми я собираюсь организовать дело, вряд ли согласятся пустить в него «Ринальди и Кальяри». Уж больно вы сильны.

И вот тут отец с сыном переглянулись, и отец кивнул Антонио: хорошо, говори ты.

Глава 6