Читать книгу "Гость Дракулы. Рассказы"

На холсте был изображен судья в мантии алого сукна, отороченной горностаем. Его лицо дышало силой и беспощадностью; в нем читались злоба, хитрость и мстительность. Чувственные губы, крючковатый нос, напоминающий клюв хищной птицы, и кожа трупного, землистого оттенка внушали отвращение. Но страшнее всего были глаза – они отличались необычайным блеском и выражали нечеловеческую жестокость. Вглядевшись в них, Малкольмсон похолодел: это были в точности те самые глаза, что смотрели на него из крысиной морды. Лампа в его руке дрогнула. Он заметил, как крыса с тем же пагубным взглядом выглядывает из прорехи в углу картины, и осознал, что прочие обитатели стен тут же смолкли. Преодолевая дурноту, он продолжил изучать полотно. Судья на картине сидел в точно таком же большом резном кресле, справа от массивного каменного камина, а в углу комнаты с потолка свисала веревка, кольцами лежавшая на полу. С чувством, граничащим с безумием, Малкольмсон узнал в изображении ту самую комнату, в которой находился сейчас. В священном ужасе он оглянулся через плечо, ожидая увидеть за спиной некое призрачное присутствие. Затем он вновь перевел взгляд в угол у камина – и с громким криком выронил лампу.

Там, в судейском кресле, на фоне свисающей веревки, восседала крыса с судейскими глазами – теперь они казались еще огромнее и горели подлинно сатанинским ухмылением. Если не считать завываний бури за толстыми стенами, в доме воцарилась абсолютная, звенящая тишина.

Грохот упавшей лампы вернул Малкольмсона к действительности. К счастью, резервуар был из металла, и масло не разлилось. Необходимость заняться делом на мгновение успокоила его нервы. Потушив фитиль, он вытер пот со лба и задумался.

– Так дело не пойдет, – прошептал он самому себе. – Еще немного, и я превращусь в безумца. Этому нужно положить конец. Я обещал доктору не пить чая… Черт возьми, а ведь он был прав! Мои нервы и впрямь расстроены. Забавно, что я не замечал этого раньше – ведь никогда прежде я не чувствовал себя столь бодрым. Впрочем, наваждение прошло, и более я не позволю себе быть таким дураком.

Он приготовил себе крепкую смесь из бренди с водой и решительно уселся за книги.

Почти через час он снова поднял голову, потревоженный внезапно наступившей тишиной. Снаружи ветер выл и неистовствовал еще яростнее прежнего; дождь сплошными потоками хлестал по окнам, барабаня в стекла, точно град. Но внутри не было слышно ничего, кроме отголосков ветра в огромной трубе да редкого шипения, когда в краткие миги затишья капли дождя всё же прорывались сквозь дымоход в очаг. Огонь в камине осел и больше не давал пламени, но еще пылал глубоким багровым жаром. Малкольмсон напряженно вслушивался и вскоре уловил тонкий, едва различимый писк. Он доносился из угла, где свисала веревка; сперва юноше показалось, что это волокна скрипят о пол, когда колокол наверху раскачивается от ветра. Однако, взглянув вверх, он увидел в тусклом свете, что огромная крыса висит на веревке и увлеченно грызет ее. Пенька была уже почти перекушена – обнажившиеся светлые волокна белели сквозь истертые пряди. Пока он наблюдал, дело было завершено: обрывок веревки со стуком упал на дубовые доски пола, а крыса на мгновение зависла на верхнем конце, точно меховая кисточка, после чего обрубок начал мерно раскачиваться из стороны в сторону.

На мгновение Малкольмсона пронзил новый страх: теперь он окончательно лишился возможности призвать помощь извне. Но тут же ужас уступил место слепой ярости. Схватив книгу, которую читал, он со всей силы запустил ею в грызуна. Бросок был точен, но прежде чем фолиант достиг цели, крыса соскочила вниз, мягко спружинила о пол и растворилась в густых тенях комнаты. Малкольмсон осознал, что на сегодня с наукой покончено, и решил напоследок развлечь себя охотой на дерзкого зверя. Он снял с лампы зеленый абажур, чтобы свет залил всё пространство зала. Мрак под потолком мгновенно рассеялся, и в этом ярком потоке света, столь непривычном после долгого полумрака, картины на стенах выступили вперед пугающе отчетливо. Застыв на месте, Малкольмсон уставился на третье полотно справа от камина. Он протер глаза, не веря увиденному, – и в этот миг на него начал надвигаться подлинный, леденящий ужас.

В центре рамы зияло большое бесформенное пятно чистого бурого холста – столь свежего, будто его только что натянули на подрамник. Фон остался прежним – то же кресло, угол очага и веревка, – но фигура судьи бесследно исчезла.

Почти коченея от страха, Малкольмсон медленно, дюйм за дюймом, обернулся через плечо. Его затрясло так, словно тело разбил паралич. Силы покинули его; он был не способен ни к движению, ни к крику, едва ли даже к мысли. Он превратился в одно сплошное зрение и слух.

Там, в большом резном дубовом кресле с высокой спинкой, восседал сам судья – в алом сукне и горностаевой мантии. Его убийственно злые глаза были устремлены прямо на студента, а на жестком, непреклонном рту играла торжествующая улыбка. В руках он держал черную судейскую шапочку. Малкольмсон почувствовал, как кровь отливает от сердца – так бывает в минуты запредельного напряжения. В ушах стоял навязчивый звон. Сквозь рев бури до него, подхваченный ветром, донесся бой часов на городской площади – полночь. Некоторое время, показавшееся ему вечностью, юноша стоял неподвижно, как изваяние, с распахнутыми от ужаса глазами, не смея даже вздохнуть. И по мере того как часы отбивали удары, улыбка на лице судьи становилась всё шире; с последним, двенадцатым ударом он медленно водрузил на голову черную шапочку – символ смертного приговора.

Медленно, с нарочитой, пугающей размеренностью судья поднялся с кресла. Он поднял с пола обрывок веревки сигнального колокола, пропустил его сквозь пальцы, словно наслаждаясь фактурой, и принялся завязывать на одном конце узел, превращая его в петлю. Он затянул ее, проверил натяжение ногой, убедился в надежности и сделал скользящую удавку. Затем он начал обходить стол по противоположной от Малкольмсона стороне, не сводя с него гипнотического взгляда, пока не преградил путь к выходу. Только тут несчастный студент осознал, что загнан в ловушку. В глазах судьи таилась неведомая завораживающая сила, и юноша не мог отвести от них взора. Он видел, как старик приближается, по-прежнему оставаясь между ним и дверью, как вскидывает петлю и бросает ее, пытаясь захлестнуть шею жертвы. С колоссальным усилием Малкольмсон метнулся в сторону; веревка с глухим ударом упала на дубовый пол. Судья вновь занес удавку и вновь попытался накинуть ее, не сводя своего губительного взгляда с юноши. Снова и снова студент ценой неимоверного напряжения едва успевал уклониться. Это повторялось много раз: судья не выказывал ни тени досады или спешки, он будто играл с ним, как сытая кошка с мышью.

Наконец, когда отчаяние достигло предела, Малкольмсон затравленно огляделся. Лампа, казалось, разгорелась ярче, освещая каждый угол. Из всех крысиных нор, из каждой щели и паза дубовой обшивки на него смотрели бесчисленные пары горящих глаз; и это, казалось бы, физически осязаемое присутствие живых существ принесло ему мимолетную искру надежды. Он поднял взгляд выше и увидел, что веревка сигнального колокола буквально облеплена крысами. Каждый ее дюйм был покрыт шевелящимися телами, а из круглого отверстия в потолке продолжали сыпаться всё новые и новые грызуны. Под их совокупной тяжестью тяжелый колокол на крыше начал раскачиваться.

Раздался первый звук – язык колокола едва коснулся края. Звон был слабым, но это было лишь начало: раскачивание неизбежно должно было усилиться.

При этом звуке судья, доселе не сводивший глаз с Малкольмсона, вскинул голову, и его лицо исказилось истинно дьявольской яростью. Глаза его вспыхнули, точно раскаленные угли, а когда он яростно топнул ногой, показалось, что содрогнулся весь дом. В тот же миг над самой крышей раскатился оглушительный гром. Судья вновь поднял петлю, в то время как крысы лихорадочно сновали по веревке, словно в попытке опередить время. На этот раз он не стал бросать удавку издали, а подошел к своей жертве вплотную, широко раскрывая кольцо веревки перед собой. Чем ближе он подступал, тем сильнее чувствовалось парализующее влияние самого его существа. Малкольмсон стоял неподвижно, словно труп. Он ощутил, как ледяные пальцы судьи коснулись его шеи, поправляя петлю. Веревка затянулась – туже, еще туже. Затем старик, подхватив оцепенелого студента на руки, легко перенес его и поставил на то самое дубовое кресло. Встав рядом, судья вскинул руку и ухватился за конец раскачивающейся веревки сигнального колокола. Как только его рука взметнулась вверх, крысы с пронзительным писком бросились врассыпную и исчезли в потолочном отверстии. Взяв свободный конец удавки, уже сжимавшей шею Малкольмсона, судья намертво привязал его к колокольному канату – а затем, сойдя на пол, резким движением вышиб кресло из-под ног осужденного.

Когда над Бенчерчем запоздало зазвонил сигнальный колокол Дома судьи, горожане быстро собрались на тревожный зов. Повсюду замелькали факелы и фонари, и вскоре молчаливая, охваченная дурным предчувствием толпа уже спешила к воротам. Они долго и громко стучали, но ответа не последовало. Тогда дверь была взломана, и люди во главе с доктором Торнхиллом хлынули в большую столовую.

Там, на конце веревки большого сигнального колокола, мерно покачивалось тело студента. А на лице судьи, вновь занявшего свое место на картине, играла торжествующая, злобная улыбка.

Скво

В те времена Нюрнберг еще не был так заполонен толпами туристов, как в последующие годы. Генри Ирвинг еще не представил публике своего «Фауста», и само имя этого древнего города оставалось почти неизвестным широкой аудитории. Мы с женой проживали тогда вторую неделю нашего медового месяца и, как это часто случается с молодоженами, втайне мечтали, чтобы к нашему дуэту присоединился кто-нибудь третий. Поэтому, когда на франкфуртском вокзале возник жизнерадостный незнакомец по имени Элиас П. Хатчесон – выходец из городка Бладинг-Галч, что в округе Мейпл-Три, штат Небраска, – мы не стали противиться судьбе. Он небрежно обронил, что вознамерился поглядеть на самый что ни на есть допотопный, древний, как Мафусаил, городишко во всей старой Европе, ибо, по его глубокому убеждению, слишком долгое одиночное путешествие способно довести деятельного и сообразительного гражданина прямиком до палаты для умалишенных. Мы уловили этот прозрачный намек и предложили ему объединить усилия.

Позже, делясь впечатлениями, мы с Амелией обнаружили, что каждый из нас собирался заговорить с известной долей робости, дабы не показаться навязчивым – подобная поспешность в поисках компании вряд ли сошла бы за комплимент нашему супружескому счастью. Однако весь эффект был испорчен тем, что мы начали говорить одновременно, в один голос осеклись и так же синхронно продолжили. Как бы то ни было, дело было сделано: Элиас П. Хатчесон стал нашим спутником.

Амелия и я тут же ощутили несомненную пользу от этого приобретения. Вместо того чтобы по малейшему поводу затевать размолвки, как мы делали до сих пор, мы обнаружили, что сдерживающее присутствие третьего лица заставляет нас лишь настойчивее искать случая обменяться нежностями в укромных уголках. С тех пор Амелия, опираясь на этот опыт, настоятельно советует всем подругам брать с собой в свадебное турне какого-нибудь приятеля.

Итак, мы втроем «осматривали» Нюрнберг, от души наслаждаясь меткими замечаниями нашего трансатлантического друга. С его причудливой речью и неисчерпаемым запасом историй о приключениях он казался персонажем, сошедшим со страниц авантюрного романа. Самую интригующую достопримечательность – Бург – мы решили оставить на десерт; и вот, в назначенный день, мы неспешно прогуливались вдоль внешней восточной стены.

Замок Бург высится на крутой скале, безраздельно господствуя над городом, а с севера его защищает ров невероятной глубины. Нюрнбергу несказанно повезло в том, что его никогда не брали приступом; не будь этого, он вряд ли сохранил бы свой нынешний цельный и нарядный облик. Ров уже многие столетия не использовался по прямому назначению, и теперь его дно превратилось в цветущий оазис с чайными садиками и фруктовыми рощами, где встречались деревья весьма почтенного возраста.

Бродя вдоль парапета и лениво греясь в лучах жаркого июльского солнца, мы часто замирали, любуясь открывавшимися панорамами. Перед нами расстилалась бескрайняя равнина, усеянная городками и селениями, а на горизонте таяла синяя полоса холмов, напоминавшая пейзажи Клода Лоррена. Насмотревшись вдаль, мы с неизменным восхищением возвращались взором к самому городу – к его бесчисленным старинным фронтонам и красным черепичным кровлям, раскинувшимся на целые акры и усыпанным ярусами слуховых окон.

Чуть правее вздымались башни Бурга, а совсем рядом угрюмо высилась Башня Пыток – место, которое было и остается, пожалуй, самым притягательным во всем городе. На протяжении веков легенда о Нюрнбергской железной деве служила символом той ужасающей жестокости, на которую только способен человек; мы давно грезили увидеть этот механизм воочию, и вот наконец оказались у его порога.

Во время очередной остановки мы перегнулись через стену рва и заглянули в бездну. Сад внизу находился футах в шестидесяти от нас. Солнце заливало его неподвижным, нестерпимым зноем, превращая дно рва в раскаленное горнило. С противоположной стороны вздымалась серая, мрачная стена, казавшаяся бесконечной; она уходила вправо и влево, теряясь в углах бастионов. Прямо над ней зеленели кроны деревьев, а выше вновь громоздились старинные дома, на суровую красоту которых время наложило лишь печать благородства.

Солнце палило немилосердно, мы никуда не спешили и долго стояли, опершись на камни. Прямо под нами разыгрывалась идиллическая сценка: крупная черная кошка нежилась на солнце, а вокруг нее резвился крошечный черный котенок. Мать то лениво помахивала кончиком хвоста, поддразнивая малыша, то мягко отталкивала его лапами, поощряя к игре. Они расположились почти у самого подножия стены. Элиас П. Хатчесон, желая поучаствовать в их забаве, нагнулся и поднял с дорожки камешек средней величины.

– Смотрите, – произнес он, – я сейчас уроню его прямо рядом с котенком. Пускай гадают, откуда свалился этот подарок.

– Ах, будьте осторожнее, – взмолилась жена, – вы же можете попасть в это милое создание!

– Только не я, сударыня, – отозвался Элиас. – Да я в таких делах деликатнее майнской вишни. Честное слово. Я бы скорее согласился скальпировать младенца, чем обидеть эту кроху. Можете ставить на кон свои лучшие чулки! Вот увидите: я зашвырну его подальше в сторону, чтобы и близко не задело.

С этими словами он перегнулся через край, вытянул руку как можно дальше и разжал пальцы.

Быть может, вмешалась некая сила притяжения, влекущая малое к большому; а возможно, стена была не строго отвесной, а расширялась к основанию, чего мы не приметили сверху. Камень, прорезав раскаленный воздух, с тошнотворным глухим стуком опустился прямо на голову котенка, мгновенно раздробив ему череп. Черная кошка рывком вскинула голову. На миг ее глаза, полыхнувшие яростным зеленым пламенем, впились в лицо Элиаса П. Хатчесона. Затем она вновь склонилась над котенком. Тот лежал неподвижно, лишь лапки мелко и часто подергивались, а из зияющей раны по черной шерстке потекла тонкая алая струйка. С глухим, почти человеческим стоном кошка припала к малышу, облизывая его раны и жалобно подвывая. Вдруг она словно осознала, что жизнь ушла, и снова подняла на нас взгляд. Я никогда не забуду этого зрелища: это было само воплощение абсолютной ненависти.