Читать книгу "Кривая дорога"

Верста 5
Яма

Солнце ленилось даже хмуриться, не то что выглянуть из-за низких туч. Лёгкая морось трепетно перебирала желтеющие листья на берёзе, выискивая хоть один, что ещё не почуял приближение осени. Толстый полосатый кот с бандитской рожей прятался под кроной, недовольно чихая всякий раз, когда на нос капала вода. Вода капала часто, зверь распушил изрядно намокшую шерсть, но не уходил: уж очень интересное представление предстало его взору.

Вокруг маленькой аккуратной избушки носился высокий худой мужчина. За ним, временами останавливаясь и переводя дух, гналась круглая разрумянившаяся старушка. Словно плетью на непослушную лошадь, она замахивалась кухонным полотенцем и смачно бранилась. Всякий раз, когда старушке делалось тяжело бежать, сероволосый замирал в косой сажени2323
  Косая сажень – расстояние между кончиками пальцев вытянутой руки и противоположной ей ноги.


[Закрыть] и дожидался, покуда хозяюшка отдохнёт и снова бросится в погоню.

– Неслух! Околотень2424
  Околотень – неслух, дурень.


[Закрыть]! Дубина!

– Бабушка Весея, ну что ты прям так сразу? Неужто так плох?

– Плох, ещё как плох, ащеул2525
  Ащеул – зубоскал.


[Закрыть]!

– Да я что? – Серый растерянно почесал в лохматом затылке. Стоило вернуться из леса, бабка накинулась на него так, словно её слепень ужалил. – Дров наколол, воды натаскал, плетень обновил. Где урезина2626
  Урезина – проступок.


[Закрыть] нашлась?

– Я тебе сейчас расскажу, где урезина! – Старушка едва доставала противнику до груди, но все одно выходила победительницей. – Ты почто жену обижаешь, нелюдь?

– Я?

– А то я, что ли?!

– Не обижаю…

– Ах, не обижает он! А из-за кого она слёзы лила только вчера ввечеру? Ты, стало быть, гордость свою показал, пропал, болван, аж на целую ночь и думаешь, что она тебе это спустит? А ежели она и спустит, я – точно нет!

Ох и страшна Весея в гневе! Тут не один оборотень, а целая княжеская дружина дала бы дёру! Но Серый ажно ликом посерел не от испуга.

– Слёзы? – только и спросил он.

И без того бледное солнце померкло окончательно. А Серый ссутулился и сжал кулаки.

– Дурак я. Без задней мысли же…

– Так и она тебе без задней все уши пообрывает. А я подмогну!

От зоркой Весеи не укрылось, как зашевелились волосы на загривке у постояльца, как вздёрнулась, обнажая зубы, губа. Но, если кого подобное и осадило бы, то точно не её.

– Ты кому тут гримасничаешь? Мне? Нет, мила-ай, мне можешь рожи не строить. Я за свои лета уже много рож перевидала! Пострашнее твоей!

Серый спешно опустил голову. Всего меньше стоило тревожить добрую женщину страшной звериной харей. Он принюхался, силясь взять след жены, и, сам того не желая, выдохнул:

– Бабушка Весея, я хороший муж…

Сказал или спросил?

Весея шумно выдохнула и таки хлестнула дурня полотенцем для острастки. Серый прикинулся, что знатно струхнул – мастерство, коим он в совершенстве овладел ещё в далёком детстве, когда тётка Глаша ловила на краже мёда или сала, засоленного к зиме.

– Хороший муж уразумел бы, когда супруга мается, когда ей ласки да тёплого слова хочется. А ты – горе луковое! Иди уж, винись.

– За что виниться-то? – Глаза оборотня вспыхнули, – за то, что о ней же и забочусь?! Я как лучше… А она…

Весея возвела очи к небу, попросила у богов терпения и, убедившись, что они не вняли её просьбе, скрутила полотенце в тугой жгут.

***

Спустя время, Серый, промокший до нитки, уставший и злой ввалился в харчевню. Взять след жены в провонявшей рыбой деревне никак не удавалась, а вредная Весея, хоть и знала, но не выдавала, куда отправилась Фроська. Пришлось изрядно побегать от двора ко двору, выспрашивая и вынюхивая, и к тому времени, как дело прояснилось, Серый успел обежать прилесье, заглянуть в каждую вторую избу и известись от беспокойства. Ну как, поплакав, жена начала злиться и обернулась? Ну как сожрала кого или себе навредила?

Но Фроська не обернулась и уж точно не лила слёзы. Она сидела довольная и весёлая, хохотала во всё горло и, прихлёбывая сладкий мёд, увлечённо трепалась с местными. Серый аккурат застал, как плюгавенький мужичок восхищённо присвистнул:

– Правду баешь? Самой Всемиле? Косу?

Фроська неспешно перехватила кружку с мёдом и резанула ладонью воздух:

– Раз – и нету!

Плюгавенький аж расцвёл! А остальные озерчане подхватили:

– Давно вертихвостка просилась, чтоб на место поставили! Да что коса? Пояс бы срезала! Так и надо ей, недотроге! Вот за меня бы жёнка так вступалась!

Рыжий харчевник всё больше помалкивал. Он протирал столы засаленной тряпицей и своё мнение, по обыкновению, держал при себе. Возможно потому и слыл малым разумным. Однако глумливое веселье Светолику приходилось не по вкусу: если хорошо приглядеться, можно было заметить, как он качает головой. Но осуждал ли он Фроську или попросту переживал, что за сплетнями гости не оценят вкуса только вчера дозревшего пива, никто не знал. Да и не размышлял на этот счёт.

***

Оказывается, так тоже можно! Свободная, довольная, радостная. Когда мне в последний раз доставалось подобное счастье? Я отвоевала своё, показала зубы, да к тому же осталась со всех сторон правой.

Ещё чуть, и мужики, что расселись поблизости и уже в третий раз выслушивали рассказ о вечорках, начали бы петь мне заздравную.

Праздник, как водится, испортил муж. Серый вломился в харчевню, открыв дверь с ноги. Та шумно стукнула о стену, привлекая всеобщее внимание. Оборотень был зол, мокр и несчастен.

– Фроська!

Мои собутыльники переглянулись и дружно захохотали:

– Да, великая ценность! На такого, чуть не доглядишь, все девки вешаться станут! Что ж косу? Голову сопернице открутить за такого богатыря мало!

Серый сразу смекнул, над кем смеются. Не удержалась от ухмылки и я: сейчас на него не позарилась бы и хромая векша2727
  Векша – старая незамужняя женщина.


[Закрыть]. Но мужу выдержки не занимать. Углядев, что я жива-здорова, он мигом успокоился, отряхнул голову, разбрасывая серебристые капли, и степенно подошёл к нашей своре.

– Куда же ты запропастилась, душа моя? Всё утро тебя ищу.

Я отвернулась.

– Да вот, с друзьями засиделись с вечера, – последнее выделила особо. Знай, мол, что не про тебя всю ночь думала, не у окошка сидела. – Не стала ждать, пока ты с прогулки воротишься и пошла одна. Ты, видать, ночью так и не явился?

Серый ответил кратко:

– Дела были. Пойдём, что ли?

– С чего бы? Я не мешала отдыхать тебе, а ты уж меня не дёргай.

Мужики окрест замерли: не будет ли ссоры? Как куры на насесте, право слово! Но Серый и тут удивил. Зрители, может, и надеялись на то, что он взъярится да поучит супругу уму-разуму, но не дождались. Хотя и без представления не остались: Серый горестно взвыл, рухнул на колени словно подкошенный и обхватил меня за ноги.

– Прости горемычного! – напоказ зарыдал он.

Я так челюсть и уронила.

– Вставай, оболтус!

– Не встану, любимая! Хочешь, бей, а не встану! – Серый то ли лил слёзы, то ли хохотал, пряча лицо в моих коленях, поди разбери. – Прости бездаря! Виноват, как есть виноват!

– Уймись, ненормальный!

А Серый всё скулил, иногда замолкая и прикладываясь к кувшину с брагой, чтобы промочить горло. Или чтобы ещё горестнее заламывать руки.

– Только не бей больше сковородкой, пожалуйста! Хотя бы не по голове, а то только-только в глазах темнеть по утрам перестало!

– Ты что несёшь?!

– Молчу, молчу, любимая! Я понял, сплю сегодня у порога! Можно хоть дерюжку подстелить?

Я уж и сама гоготала. Ну как на такого зло держать? Дитё малое, право слово! Подумаешь, чуть поцапались. Эка невидаль? Может, устал человек за день, а я на него налетела сразу.

А озерчане тщетно подливали масла в огонь:

– Баба! Сразу видать, кто в семье голова! Что ж ты спину гнёшь? Всех мужиков опозорил!

– Позор мне, позор, – безропотно согласился Серый.

Я рукавом утёрла выступившие от смеха слёзы и как могла нахмурилась. Зрелищ хотели? Будут вам зрелища! Упёрла руки в боки, топнула и велела:

– Теперь носить меня повсюду будешь на руках.

Серый, не мешкая, подхватил меня и с лёгкостью закинул на плечо. Мужики завистливо ахнули: я хоть и некрупная, но всё ж силы тощий пришелец, видно, немалой. Запомнили.

– Ещё, – продолжила я, кряхтя, – букет васильков у подушки каждое утро.

– И зимой?

– Зимой в первую очередь!

– Чай из свежесобранной липы и…

– Тумака? – без особой надежды подсказал супруг.

– Только что испечённый крендель из белой муки, – мстительно закончила я.

Серый согласно похлопал меня пониже спины, а я ощутила, как улетучивается злость. Казалось, ничто в целом мире не может разлучить нас! Хотелось обнять суженого, но дотянулась я лишь куснуть его за бок. И так сойдёт. И только мы собрались убраться восвояси, как многострадальная дверь харчевни снова шумно распахнулась, впуская плечистую волосатую детину с вилами наперевес. Светолик бросил свою тряпицу и удивлённо воззрился на мужика: зачем пожаловал? А тот сразу наставил перст на нас.

– Вот они где, голубчики! Ну держитесь!

И с этими словами выскочил под дождь.

Откуда ж могла беда прийти? Знамо дело: следующей в харчевню вплыла Всемила. С опухшими красными глазами, но аккуратно прибравшая остатки волос под праздничный расшитый кокошник с убрусом2828
  Убрус – подобие платка, повязываемого поверх кокошника. Обычно носили его только замужние женщины.


[Закрыть]. На вытянутых руках она несла срезанную косу. За Всемилой шла толпа. Были и парни помоложе, и мужики погрознее, и бабы поскандальнее. И всякий прихватил дрын или лопату, а у одного даже мелькнул топор.

Серый бережно опустил меня на пол и заступил, а Всемилу от этого перекосило.

– Вот они, злыдни! – завопила она. – Добрым людям гадят, жизни не дают! Поглядите, что наделали!

И подняла косу выше, чтобы все разглядели. Серый округлил глаза.

– Девица, это ж кто тебя по головке так стукнул, что ты на добрых людей напраслину возводишь?

– На добрых?! – пуще прежнего взвилась Всемила. – Да разве добрые люди опозорят невинную на весь край?!

Мои бывшие собутыльники придвинулись, чтоб не упустить чего интересного, но встать с мест против пришедших и не подумали.

– Кто же тебя опозорил? – растерялся Серый.

– Ты, ты! Ты, похабник, соблазнил, а баба твоя ревнивая выследила меня да косу срезала-а-а-а!

Серый огляделся, но никто из заступников красавицы не засмеялся: это вам не шутки!

– Что за ерунду несёшь? – возмутился он. – Я тебя и пальцем не…

Я робко коснулась мужниного плеча. Тот было начал оправдываться:

– Клянусь, я её не…

Но я перебила:

– Это я.

– Фроська?!

– Что «Фроська»?! Она чужого мужика со двора свести пыталась, кто ж такое стерпит? А вы, – я обратилась к защитникам девичьей чести, – постыдились бы в бабьи разборки лезть! Чего дубинами размахиваете? Чай только напугать ими и можете. Ну, подходи! Кто готов один на один?!

Серый не без труда оттеснил меня назад, а то бы в самом деле в драку бросилась. А что? Я бы всем желающим не волосы, так руки повыдёргивала б!

– Фрось, посмотри на меня! Фрося! Ефросинья!

Он обхватил моё лицо ладонями и заставил посмотреть в глаза. Зубы, уже начавшие меняться, снова стали человеческими.

– Фросенька, ты что, правда этой гульне2929
  Гульня – гулящая баба, женщина, ведущая себя непотребно.


[Закрыть] косу срезала?

– Это кто гульня? Это я гульня? – встряла Всемила.

– Помолчи, когда тебе слова не давали! – рявкнул Серый. Девка аж заткнулась от неожиданности. Повышал ли на неё хоть кто голос прежде? – Милая, ты зачем это сделала?

– А что она… – Я смущённо отвела взгляд. – Я своё защищала!

Муж испытующе склонил голову набок:

– Неужто взревновала?

– А если и так?

Ох, сейчас начнёт докучать, что нельзя так, что надобно умнее быть и добрее… От одной мысли тошно! Но Серый улыбнулся широко и тепло и молвил:

– Душа моя, разве с тобой кто сравнится? Да ни одна девка в мире не сможет каждый новый день удивлять меня так, как ты!

И вот тут Всемила озлилась всерьёз. Быть может, на что-то ещё надеялась?

– Он, он меня обесчестил! – закричала она. – Соблазнил!

Я настороженно посмотрела на Серого.

– Да ни в жизнь! – скривился он. – Она ж глупа, как корова!

И не поспоришь ведь…

Но толпа уже завелась. Люди гомонили, накручивая себя и друг друга, набирали злость, как дворовые псы. И честь деревни защитить от наглых чужаков хотелось, и в драку бросаться боязно – рыбаки ж все, не охотники и уж точно не воины. А пришлый молодец двигается странно, ходит уверенно и топор держит так, будто не раз его метал.

Заварила всё, конечно, обиженная девка. Всемила кинулась на меня, растопырив пальцы и напрочь позабыв, кто из нас сильнее. Её защитнички одобряюще загудели, нетерпеливо сжали потные ладошки на дубинах.

Я с готовностью приняла врагиню в объятия, провернула и подставила ножку. Всемила звонко стукнувшись лбом о пол, проскользила до ближайшей стеночки. А я подлетела к ней, взгромоздилась сверху и, позвав волчицу в помощницы, опустила кулак чуть пониже налитой девичьей груди. Лгунья задохнулась от боли и засучила ногами по полу.

Мои вечерние знакомцы сразу попрятались под столы. Друзья, тоже! То поддакивали, слушая, как Всемиле прилетело, а то в кусты! Небось теперь будут брагу хлестать с тем, кто здоровее из драки выйдет. Огромный волосатый мужик пошёл на Серого. Остальные теснили нас внутрь харчевни, но сами пока не лезли: оценивали, как сильно самому смелому достанется. А то, может, он один справится, а они и вовсе не при делах. Так, за компанию пришли. Пива взять.

Плечистый выставил вилы, но Серый не двинулся с места. Лишь показал ровные белые зубы. И от этой улыбки нападающему стало не по себе. Мужик пугнул вилами, неловко дёрнулся и тут же лишился оружия, а оборотень крутанул добычу в руках, оценил металл и покачал головой:

– Хорошие вилы. Им на огороде место. Как и тебе. – И аккуратно приставил утварь к стеночке. – Как проспишься, заберёшь.

Мужик удивился:

– Просплюсь?

Серый сверкнул глазами и ударил неповоротливого бугая по колену. Тот упал, заскулил и получил мягкий тычок ладонью в шею. С тем и лишился чувств. Мой волк брезгливо отёр руку о штаны.

Разом двух сторон попытались зайти два одинаковых крепыша, и их Серый столкнул лбами. От кинутого наугад топора легко увернулся, но тот угодил прямиком в бочку с едва вызревшим пивом, а этого уже не мог стерпеть харчевник:

– Так, уважаемые! Валите-ка вы! Мы здесь пивом торгуем, а не на драки любуемся!

Возглас потонул в бульканьи золотистой браги, захлеставшей из трещины. Мужики ругались, не решаясь напасть ни поодиночке, ни вместе, у Серого на загривке вздыбились волосы, а я колотила ревущую Всемилу куда придётся и едва сдерживала ликующий вой.

– А ну всем стоять! – гаркнул окрепшим голосом харчевник. В руках он многозначительно покачивал взведённый самострел. Держал хорошо, правильно и со знанием дела. Не так прост оказался Светолик, как о нём думали. – Что ж вы, нелюди, творите? Глупой девке на слово поверили и людей чуть на тот свет не отправили? Да я с ночи слушаю, как эта вот Всемиле косу срезала и могу подтвердить… что дуры бабы обе! Одна – глупая, вторая – ревнивая. А вы? Эх! Ещё мужиками себя зовёте! Куда лезете, а? Кулаки почесать охота? Ну, давайте, кто смелый, вперёд! Давненько я стрел не спускал! А ведь не пожалею, коли не образумитесь!

Желающих вступаться за честь обиженной девки резко поубавилось. Всех Светолик, конечно, не зашибёт, но первым, даже если единственным, становиться не хотелось никому. А харчевник продолжал:

– Вы хоть разобрались, что к чему, прежде чем дров наломать? Девку-то кто хоть попытал, али, ежели красивая, так обязательно честная? Повитуха её поглядела?

Защитники переглянулись. Проверить, не врёт ли Всемила, никому в голову не пришло.

– Пойдёшь к повитухе?

Я тряхнула дурочку. Лицо её сморщилось, светлые очи превратились в узкие щёлочки, венец сбился набок.

– Не пойду… – захныкала Всемила.

– Пойдёшь, спрашиваю, доказывать, кто тебя соблазнил, али правду признаешь?

– Не пойду, не признаю! – залилась слезами упрямица.

– Да не мучай ты девку, – зазвучали неуверенные просьбы. – Набрехала, с кем не бывает…

– Вы за клевету этой девки нас только что чуть насмерть не забили, – возмутилась я. – Я её теперь живьём сожрать могу!

Серый тревожно на меня покосился: правда собираюсь или только грожу? А я и сама бы не ответила. Больше не хотелось до зуда в груди перекинуться в волчицу, но я чуяла её рядом: в каждом вздохе, в каждом ударе сердца.

– А ну по домам пошли! – велел Светолик.

– Вот-вот, пошли! – подбрехнула я.

– Ты тоже! И Всемилу пусти!

Самострел многозначительно указал на меня. Серый встал меж мной и харчевником, однако согласился со Светоликом:

– Фрось, правда, пусти. Не трогал я её. И она это знает.

Я нехотя подчинилась, и Всемила, захлёбываясь рыданиями, поползла прочь. Не сдержавшись, я лязгнула челюстями ей во след, но Серый поспешил обхватить меня за плечи и прижать к груди.

– Ну его, болото это. Поищем приюта в другом месте, – шепнул он.

***

Я сидела на скамье и безразлично глядела в стену. Весея залезла на полати, отгородившись от молодых занавеской: даже тихого дыхания не слыхать. А Серый всё не выпускал меня из объятий, и всё больше чудились не руки любимого поверх плеч, а пудовые цепи.

Тишина давила.

– Фросенька, я боюсь за тебя.

– Я могу за себя постоять. Сам видел.

Серый тоскливо вздохнул:

– Видел…

Помолчали.

– Тебе тяжело?

Я передёрнула плечами.

– Ну ты б чуть руки убрал, авось полегче бы стало.

Муж засопел: отпускать не хотел. Выдумал тоже! Будто завтра расстаёмся!

– Тебе тяжело ладить с волчицей?

«Уже нет».

– Немного.

– Прости меня.

– Дурак ты.

– Дурак. Я снова всё запутал. В Озёрном Краю я искал человека… волка, который бы помог тебе. И вчера ночью напал на его след.

– Нашёл? – равнодушно поинтересовалась я.

– Лучше бы не находил…

– Он не поможет?

– Он сумасшедший.

– А я – нет?

Что уж, мы оба не в своём уме. Два неприкаянных оборотня без дома и семьи, без родного угла и давно забывшие обо всём на свете, кроме спасения собственных шкур. Разве это – жизнь?

– Все мы немножечко, – согласился любимый. – Он дал мне совет.

– Хороший?

– Надеюсь… Фрося, знай: я всегда рядом. Не уйду, не оставлю и никому тебя не отдам. Даже если попросишь.

Я не попрошу.

Надеюсь, что не придётся.

Верста 6
Поворот

Манящая, пряная, щекочущая моросью ноздри. Она подкрадывается сзади и закрывает глаза мокрыми ладонями. Грустно улыбается и накидывает тьму на плечи, но никак не может согреться.

Она не видит звёзд. Прячется от солнца, заворачивая землю в кокон туманов. Она обещает сказку. Но сама боится в неё поверить. Осень. Она наступила так внезапно, что никто и слова молвить не успел.

Сегодня я бегала в лесу одна. Отпустила волчицу, дала ей волю, отбросив страхи, и вместе с ней вдыхала мокрую землю и влажный листопад. Я не перечила, а она не злилась. Поладить оказалось не так сложно.

Мы перекинулись недалеко от селения. Женщины привыкли к боли. Испокон веков каждый месяц Мать-Земля напоминала, что мы – матери: дающие, дарящие, создающие жизнь. И мы привыкли принимать послание с гордостью, хоть и через боль. Превращаться… неприятно. Но сливаться воедино с силой, ломающей кости, чтобы родить тебя заново – иной, свирепой, живой, совершенной – стоит того.

Я напрягла уже человеческие мышцы, и волчица отозвалась. Зверь рядом: бежит по жилам, отзывается биением сердца, принюхивается при каждом вздохе. Грубые конопляные штаны неприятно льнули к коже, но так уж заведено у людей, что наготу должно прятать. Даже по главным дням вроде Посева или Купалы девки боле не ходят простоволосыми и скинув рубаху – ушло безвозвратно. Я подхватила опустевшую суму, где припрятала одёжу, пока носилась по чащобе, гоняя ленивого барсука, и направилась к деревне.

Серый меж тем успел собрать наши нехитрые пожитки и прощался с прячущей заблестевшие глаза Весеёй.

– Детоньки, милые, ну куда ж вы к самым холодам? Оголодаете, и так вон какие тощие!

И всё подкладывала, подкладывала в узелки пироги с окуньками, сыр да сало. Серый вынимал и носил припасы обратно в холодное: негоже обирать одинокую старушку.

– Чай не безрукие, – объяснял он. – С голоду не помрём и уж точно не замёрзнем.

Едва я переступила порог, Весея бросилась навстречу и принялась жаловаться:

– Слыхала ли, чего твой мужик удумал? Уходить! Вам тут, никак, холодно-голодно? Неужто где-то лучше привечают?

Я ласково отстранила маленькие руки, вцепившиеся в ворот рубахи.

– Загостились мы, бабушка. Только переночевать просились, а сами седмицу тебя объедаем. Пора и честь знать.

Хозяюшка вспыхнула, но быстро отошла: заметалась по избе, достала откуда-то вяленой плотвы.

– Хоть покушать… Не обижайте бабушку…

Рыбу и калиток пришлось взять, иначе, того гляди, Весея заперла бы двери. Ясно, слёз старушка попусту не лила, чать не внуки любимые в неведомые дали уходят. Всего-то случайные жильцы, хоть и хозяйственные. Однако головой качала недовольно и неотрывно глядела вослед, покуда мы не скрылись из виду.

***

Скоро деревенские дома начали редеть, а там и вовсе сменились рощицей. За ней, я знала, начинался глухой лес, в чащу которого местные старались лишний раз не забредать – дурная ходила о нём слава. Серый уверенно и быстро шагал впереди, ловко перескакивая коряги. Не шуршали под его ногами листья, не трещали ветки. Раньше я дивилась, как это у него получается, а нынче сама шла так же. Шла и думала, а так ли нужен мне тот старый жрец, про которого рассказал муж? «Усмирить волчицу», – так сказал Серый. А к чему её усмирять? Быть может, лучше дать волю?

– Ранняя в этом году осень, – буркнул муж, чтобы хоть так разорвать липкий кокон молчания. А о чём ещё говорить?

– Угу.

– И холодная…

– Угу.

– Давно такой не было.

Я не ответила.

– Фрось?

– М?

– Ты в порядке?

– Угу.

Ну кто это придумал, что тишину обязательно надо прорезать голосом? Звери вон переговариваются только по делу. Запахов им хватает да жестов.

– Хорошая бабка Весея.

– Хорошая, – согласилась я.

– Только странная.

Я оскорбилась за старушку:

– Почему это?

– Запах. Ты заметила?

В маленьком гостеприимном домишке всегда витал дух свежего хлеба. Весея вечно стряпала то оладьи, то калитка, спешила подать на стол кушанье, как только мы возвращались в избу, топила печь даже тогда, когда было тепло. Пахло печевом, рыбой и дымом.

Я сбилась с шага. Печевом, рыбой и дымом – но не человеком.

– Интересно.

– Может она и сама волкодлак какой?

Я пихнула дурака в плечо.

– Или покойница. Сочинишь тоже.

– Только сочинять и могу. Не напрямки же было спрашивать. Видать так никогда и не узнаем.

За разговором мы и не заметили, как лес потемнел. Ёлки клонились низко-низко, касаясь одна другой пушистыми лапами, в их кронах терялся и без того тусклый свет Озёрного края. Недоброе место… И недобрые дело творились здесь.

Серый заметил неладное первым – он знал, куда смотреть. Опосля разглядела и я: провалившуюся мшистую крышу, повисшую на одной петле дверь, покосившуюся стену домика, словно прежде, чем войти по-людски, кто-то показывал силушку молодецкую. На чёрных от времени брёвнах белели свежие следы когтей. Не стало лесного жилища. Но где же жилец?

Привычный к бедам, Серый не тратил попусту время на ругань и беспокойство. Принюхался и заключил:

– Кровью не пахнет. А добром он бы не дался.

Я тоже втянула носом воздух. Волчица встрепенулась, навострила уши, заскреблась: выпусти немедля! Когти выступили сами собой, и я спрятала руки за спину.

– Ты говорил, старик обезумел. Может он сам и…

Оборотень мотнул сероволосой головой:

– Здесь было несколько человек. И… два волка?

Волчица утробно заурчала, и когти сильнее впились в ладонь: да, мы тоже их чуем.

– Может, твой оборотень перекинулся?

– Но кто тогда второй?

– Есть другие оборотни? – ахнула я.

– Есть другие оборотни, – одновременно кивнул Серый. – Они не прятались, мы можем взять след.

– Можем, – не стала спорить я. – А хотим?

Сколько их было? Взбудораженная волчица рвалась на волю и не хотела дать ответ, но не один. И навряд двое. Силы не равны.

– Нельзя бросать Белогостя. Он бы никого из своих не бросил.

Брови волка сошлись на переносице, а глаза светились в полумраке.

– Кто он тебе? – спросила я, а сама подумала: «Белогость был дедом, когда Серый был ребёнком. Не всё ли равно, умрёт дряхлый сморчок сейчас или чуть позже. Нашей вины в том нет». Подумала – и ужаснулась собственным мыслям.

Немного помедлив, Серый ответил:

– Он… друг. Фроська, мы не бросаем друзей!Ты не бросаешь!

Я крепко задумалась. Пожалуй, раньше это в самом деле было так. За другом я бы метнулась и теперь. Но Белогостя знать не знаю.

– Ты ещё думаешь?!

Я прислушалась к волчице. Ей затея не нравилась.

– Мне затея не нравится.

– Но это ведь тебя не остановит?

Я вздохнула:

– Это никогда меня не останавливало.

Похитители не скрывались и не ждали погони. Следы находились нечасто: кем бы ни были гости старого оборотня, шли они так же осторожно, как мы. Но что не видно человеку, то разглядит оборотень: смятый лист, порванная паутина, растревоженный ёж. Вскоре наглецов стало слышно. Первым зазвучал немолодой ворчливый голос:

– Так и скажу, да-да!

– Ты, дед, из ума давно выжил, чтоб тебя слушали, – отозвался молодой и задорный.

– Наше дело маленькое: привести приведём, а дальше сами разбирайтесь, кто правый, а кто виноватый, – третий, совсем юный.

– Четверо с Белогостем, – прошептал Серый. – Один точно оборотень.

Я принюхалась. Да, волк. Дремал у маленького костерка, на котором варили похлёбку. Кабы не дым, давно нас учуял бы.

– Всего лишь люди, – бросила я свысока. – Нападём?

– Или волки в человечьем обличии. А теперь тс-с!

Муж приложил палец к губам и показал, что слушает. Непохоже, чтобы Белогость боялся или терпел боль. Ругался он, как обычный сварливый старикашка:

– Птенцы желторотые! Вот в наше время дедов никто не обижал. Хоть бы пальцем тронул, как сразу тот палец и оттяпали б!

– Деда, так и мы ж тебя не тронули! – удивился обладатель задорного голоса – крепкий приземистый парнишка с аккуратной бородкой.

– Как – не тронули? А это что? – Белогость торжественно продемонстрировал костлявый зад собеседнику. – Этот вот синячище откель? Не от вас, скажете?

Парни заухмылялись: видно, пинка вредному старикашке отвесили не без удовольствия.

Я тронула Серого за плечо:

– Ты уверен, что его надо спасать?

– Уже не очень.

Не успела я предложить убраться восвояси, раз такое дело, как оборотень, не таясь, вышел к костру.

– Доброго дня добрым людям, – радушно поздоровался он.

Бородатый, не выказав ни малейшего беспокойства, кивнул в ответ:

– И вам такого же, коль сами не худые.

Добро. Дальше либо один должен спросить, куда путник держит путь, либо другой попроситься к огоньку. Но молчали оба, потому я тоже вышла из укрытия: ежели мужик с бабой странничает, значит, плохого не задумал. А уж что та баба может горло любому перегрызть, знать необязательно.

– Пригласите ли к похлёбке, други? Мы в долгу не останемся: пирогами да рыбой запаслись, сама готовила, – бессовестно солгала я.

Волк у костра заинтересованно поднял голову и повёл носом в мою сторону.

– А то! – Бородка деловито пригладил волосы. – Вместе веселее. Чем гости с пирогами плохи?

Белогость вытаращился на Серого лишь на миг, а после равнодушно подкинул веточку в костёр, словно и не знакомца увидел. Хитёр или глуп?

– Кто сами такие? – грубее, чем нужно, чтобы подчеркнуть свою важность, спросил самый младший.

– Да вот, – Серый подстелил дерюгу, по-свойски уселся на землю, обнял меня и понёс околесицу: – С супругой путь держим к родне через лес. Сын у брата родился, идём поглядеть. А вы, я смотрю, тоже с дедушкой путешествуете?

Бородач ухмыльнулся, погрозил старику пальцем и честно ответил:

– Не дед он нам. Совсем старик ополоумел, с семьёй жить не желает. Схоронился в чаще, как сыч, и носа не кажет. Вот мы ему и подмогаем перебраться к любящим да заботливым.

– Во где я всех вас видал! – проскрипел Белогость, указывая себе между ног. – Вот там вы мне все и нужны! Век без вас жил и столько же протянул, коли не трогали б!

– Кажется, дедушка не сильно рвётся с вами, – заметил Серый.

– Да что с него взять? Дряхлый совсем, вот и бранится. Нашёлся бы повод, – отмахнулся бородатый.

Муж не сменил позу, не напрягся и даже не стал иначе пахнуть. Но я знала, что он подобрался.

– А ежели я, к примеру, у дедушки спрошу, хочет ли он пойти с вами или с нами, что он ответит?

Волк у костра уставился на нас немигающим взглядом. Не будь со мной моей волчицы, я бы, может, и струхнула. Серый же и бровью не повёл. Мальчишка, старавшийся казаться взрослым, положил руку на поясной нож:

– А твоего ли это ума дело?

– Успокойся, Яромир, – велел приземистый. Волк сел на место. – И ты, Могута, тоже. – Юнец насупился, но руку с ножа убрал. – Дедушка ответит, что с нами ему безопаснее. И что рано или поздно он всё равно бы пришёл. А ещё дедушка ответит, что вы с женой тоже пойдёте с нами.

Серый приподнял брови и насмешливо уставился на парня: уж не ты ли заставишь? Но тот поднял руки, показывая, что и не думает драться.

– И сделаете вы это по доброй воле, – закончил он.

– С чего бы? – с вызовом спросила я. Волчица так и просила драки, ждала, когда можно размять кости.

– С того, – ответил главный, – что оборотней в Озёрном Краю осталось не так много.

Бородатый носил звучное имя Данко. И тоже был оборотнем. Как и Могута и, разумеется, Яромир. Последний так и не пожелал принять человеческий облик. Конечно же, они меня учуяли: волчица и не думала скрываться от собратьев, показывая, что метит в вожаки. Но, с кем преломил один хлеб, на того уже зло держать не моги. Потому до драки или хотя бы ссоры не дошло. Ели мы все вместе, по очереди черпая густую наваристую похлёбку из котелка и заедая гостинцами заботливой Весеи. Яромиру поставили мису отдельно, но тот не перечил. Только Белогость подозрительно повертел пирог в пальцах, обнюхал, осмотрел так и эдак и не решился надкусить. Я без обиняков съела и его долю.

Путь предстоял неблизкий. Шли весь день, бросая друг на друга косые взгляды, но не враждовали. Волк Яромир и воркун3030
  Воркун – недовольный, ворчливый человек.


[Закрыть] Могута делали вид, что попутчиков не прибавилось, но, казалось, им довольно знать, что мы тоже оборотни. Серый так и вовсе с каждой верстой всё меньше оглядывался на резво ковыляющего в хвосте старика. Я же вся была как готовый к бою лук. Всех веселее был Данко: он оживлённо рассказывал про волчью общину, которую считал лучшим местом на земле. Там-то нам всем предстояло очутиться.

– В вот здесь заночуем, – решил Данко, когда начало смеркаться.

Серый невольно скривил губы: привык, что он в пути за главного. А вот! Побудет в моей шкуре.

В условленном месте путников поджидали кострище и шалаш, сплетённый из живого молодняка, чтобы сухие ветки не выдавали стороннему глазу укрытие, да и не обижать лешего без надобности. Могута собрал костерок, приладил котёл, занялся ужином, многозначительно поглядывая на меня: мол, твоё, бабье, дело стряпать. Я отвечала ему прямым наглым взглядом: стряпать-то особо не умела, а коли и умела бы, спину ради чужаков гнуть не собиралась.

Повечеряв, волки завалились спать, и Серый простодушно уснул тоже, словно сызмальства знал каждого и не ждал подвоха. Я же ворочалась с боку на бок, шуршала лежаком и, наконец, смирилась: выползла из шалаша, зевая до хруста челюсти. Данко, оставленный за сторожа, устроился поверх ещё тёплого кострища, накидав на него веток, и любовался на редко видимые в этом краю звёзды. Те перемигивались, прыгая по макушкам деревьев, и сверкая холодным осенним светом.