Читать книгу "Сапер. Крот Курской дуги"

Глава 5

Перо цеплялось за бумагу и брызгало.

Я вывел «Я, красноармеец Ковалёв» – и остановился, потому что буквы вышли не те.

Крупные, ломаные, с наклоном не в ту сторону. Так пишет человек, который последние пятнадцать лет тыкал в клавиатуру двумя пальцами, а от руки заполнял разве что графу «подпись» да поздравительную открытку матери на Восьмое марта.

Петька Ковалёв, семь классов елецкой школы, писал бы совсем иначе. Мельче, с нажимом на волосяных, с завитушками, которым учили по прописям, где на каждой странице сверху шёл образец, а снизу ты должен был двадцать раз повторить.

Я посмотрел на своё «Я, красноармеец» и подумал, что ежели Крутов сравнит это с елецким заявлением, то у нас с ним получится долгий и интересный разговор.

А потом посмотрел на свои пальцы.

Три ногтя на правой были сорваны до мяса и уже начали чернеть по краям. Указательный распух так, что не сгибался в последнем суставе, и от него по кисти шло что-то горячее.

И я почувствовал то, что в приличном обществе назвали бы облегчением, а по-простому – то самое, что чувствует школьник, у которого ко дню контрольной поднялась температура.

– Товарищ старший лейтенант.

Крутов стоял у окна не оборачиваясь.

– Пиши.

– Не могу.

Вот теперь он обернулся.

Я молча поднял руку и повернул ладонью к свету.

Он подошёл, взял меня за запястье – без всякой резкости, аккуратно, тремя пальцами, как берёт фельдшер, – повернул к лампе и осмотрел. Потрогал распухший сустав.

Я дёрнулся, и дёрнулся, надо сказать, вполне искренне.

– Земля?

– Земля.

– Промывал?

– Некогда было.

– Некогда, – повторил Крутов и отпустил руку. – Всем некогда. У нас тут в мае один боец три дня ходил с занозой и говорил, что некогда. Ему потом два пальца отняли, и стало сразу очень когда, и он с тех сидит в писарях и всем эту историю рассказывает, и правильно делает.

Он вернулся к столу, сел и взял мой лист. Долго разглядывал четыре слова, поворачивая бумагу так и этак, будто искал водяные знаки.

– Криво, – резюмировал он.

– Так точно.

– Совсем криво, Ковалёв. Я, знаешь, за войну много всякого почерка перевидал, но такого не встречал. У тебя буквы как забор после обстрела.

– Пальцы не держат, товарищ старший лейтенант.

Он положил лист, разгладил ладонью и посмотрел на меня.

И я понял про старшего лейтенанта Крутова одну важную вещь, которая мне потом много раз помогала и ровно столько же раз мешала.

Он не поверил.

Совершенно точно не поверил. Это было видно по глазам. И при этом не собирался на этом настаивать. Просто взял этот факт, повертел и положил куда-то себе внутрь. На полочку, к другим таким же.

– Ладно, – он придвинул чистый лист к себе. – Рассказывай устно, я запишу. Только уговор: я пишу, что слышу. Ежели я чего не так понял – поправляй сразу, не жди, пока допишу до конца.

Он писал минут сорок.

Быстро, ровным мелким почерком, переспрашивая только по существу: где стоял, куда шёл, сколько прошёл, что нашёл, как обозначал, кто где находился и что говорил.

Когда я дошёл до бинта и обмотки, он остановил перо на полуслове.

– Повтори-ка.

– Резал на полоски и вязал на траву. Через два-три метра.

– Зачем?

– Чтобы вернуться по своему следу. И чтобы кто-нибудь прошёл после меня, ежели меня там положат.

Крутов положил ручку.

Аккуратно, вдоль края.

– То есть ты, – проговорил он медленно, – пока полз к раненому по чужому минному полю, в темноте, – думал не о том, как самому оттуда выбраться, а о том, кто пойдёт после тебя.

Я пожал плечами.

– Так положено.

– Кем положено?

Молчание вышло долгим. В окно было слышно, как во дворе кто-то отчитывает ездового за нечищеную лошадь и как ездовой в ответ рассказывает, что лошадь у него не какая-нибудь, а с сорок первого года.

– Не знаю, товарищ старший лейтенант, – выговорил я наконец. – Просто положено, и всё.

Он посмотрел на меня ещё секунды три, вздохнул, дописал строку и придвинул лист.

– Подпись поставить сможешь? Или пальцы тоже не держат?

– Смогу.

Я расписался.

Коряво, кривой закорючкой. И, честно говоря, понятия не имел, похожа ли она хоть отдалённо на ту, что лежала у него в папке под тесёмками, – а спросить было решительно невозможно.

Крутов посмотрел на закорючку.

И ничего не сказал.

– Иди, – обронил он вместо этого. – В санчасть зайди. Скажешь – я направил, пусть посмотрят как следует и не отпускают, покамест не обработают.

– Есть.

Я был уже у двери, когда он окликнул:

– Ковалёв.

– Я.

– Ты в санчасть зайди обязательно. Не для галочки и не потому, что я велел.

Он снова смотрел в свои бумаги.

– От столбняка люди помирают глупее, чем от мины, – прибавил он. – А ты, судя по всему, батальону ещё пригодишься.

***

Санчасть помещалась в погребе – том самом, что при хате Дарьи Егоровны, с земляными ступеньками и дощатой дверью на кожаных петлях.

Женя сидела на ящике и перебирала бинты – стираные, серые, скатанные в неровные рулончики.

Увидела меня, кивнула на табурет, взяла руку, посмотрела на палец и произнесла одно слово, которое девушкам говорить не полагается, а санинструкторам, судя по всему, полагается вполне.

– Сам виноват, – прибавила она уже нормально. – Двое суток ходил, да? Ты вообще соображаешь, что у тебя тут делается?

– Соображаю.

– Ни капли ты не соображаешь, а то бы пришёл сразу. У тебя тут уже дёргает, я по лицу вижу. – Она полезла в сумку и стала выкладывать на чистую тряпицу пузырьки. – Терпи. Больно будет. Очень.

Она не соврала.

Я сидел молча, стиснув зубы, потому что орать при девушке девятнадцатилетнему Петьке Ковалёву было стыдно, а тридцатичетырёхлетнему Сергею Тихонову – тем более.

Хотя, если по совести, орать хотелось обоим, и я не уверен, кому больше.

– Терпишь, – заметила она через некоторое время.

– Терплю.

– Кондратенко не терпел. Он у меня всю дорогу до медсанбата голосил как оглашенный, а на подводе ещё и санитаров матом крыл, и меня заодно. Хороший, кстати, мужик, я на него не в обиде.

– Он живой?

– Живой. Отправили дальше, в тыл, в Елец. Без ноги, зато живой, – она затянула узел и обрезала концы. – Он про тебя спрашивал.

– И что?

– Ничего. Спрашивал, как звать того, кто пришёл. Я сказала: Ковалёв Петька, сапёр, тощий такой, вредный и командовать любит.

– Спасибо.

– Не за что, я правду говорю, – она стала укладывать пузырьки обратно. – Он просил передать. Дословно так: скажи ему, что я долг не забуду и что ежели он в Елец попадёт, то пусть спросит Кондратенко, их там всякий знает.

– Хорошо, – кивнул я в ответ.

– Передала, – девушка кивнула ответ, будто бы отчитываясь перед кем-то.

Она защёлкнула сумку и вдруг посмотрела на меня прямо.

– Ковалёв, а ты чего вообще полез?

– Человек кричал.

– Он у нас в мае двое суток кричал, – произнесла Женя. – Двое суток, вон там, за той рощей. И никто не полез, и я не полезла, потому что мне сказали – нельзя, и это была правда, нельзя было. Я его до сих во сне слышу.

Она поднялась и закинула сумку на плечо.

– Так что я не про то спрашиваю, почему ты человека спасал. Я спрашиваю, почему ты его спас, а не лёг рядом. Потому что все, кто до тебя лазил, ложились.

– Я медленно шёл.

– Медленно, – повторила она. – Ну-ну, – добавила Женя и ушла, стукнув дверью.

***

Панкратов нашёл меня вечером, за кухней, где я домывал последний котёл.

Пришёл, сел рядом на перевёрнутый ящик, достал кисет и стал сворачивать самокрутку – медленно, обстоятельно, как делают люди, которым надо чем-то занять руки перед трудным разговором.

Я мыл.

– Я тебя видел, – старшина смерил меня изучающим взглядом.

– Когда?

– Всю ночь.

Он лизнул край бумажки и прижал.

– Я, Ковалёв, с той минуты, как ты щуп взял, с места не сходил. Стоял в кустах и глядел. Курить хотел до смерти – и то не курил, потому что огонёк.

Он прикурил, прикрывая ладонью.

– А как светать начало, я твою дорожку разглядел всю. От первого метра до последнего. Тряпочки твои белые.

Он затянулся и выпустил дым в сторону.

– Ты на восьмом метре камень выкинул. Я видал, куда положил. Справа от полосы, ровнёхонько, будто по линеечке.

– Так надо.

– Знаю, что надо. – Он повернул ко мне голову. – Я это знаю. Я, парень, на Днепрострое семь лет отработал, я там скалу рвал, когда тебя ещё на свете не было. Я и на финской побывал, и в сорок первом под Черниговом мосты валил, отходя, и не по одному. Мне про камень справа рассказывать не надо.

Он помолчал.

– Я – знаю. А ты откуда?

Вот и всё. Второй раз за один день.

Я поставил котёл, вытер руки о фартук и сел на землю, привалившись спиной к тележному колесу.