Читать книгу "Слуга государев 3. Потешный полк"

Денис Старый, Валерий Гуров
Слуга государев 3. Потешный полк

Глава 1

Москва. Кремль

18 мая 1682 года

Она, возможно, не была красивой. Но уж точно не назвать эту женщину безобразной. Чего наверняка не отнять – Софья Алексеевна выглядела молодой. И редко какая женщина не покажется в молодости привлекательной. Нет, уж верно она не та злобная баба, которую известный художник нарисует на своём холсте в будущем.

Каждую женщину есть за что любить. У каждой найдётся та изюминка, за которую зацепится мужской взгляд. А бывает так, что иным взглядом любят. Редко, но возможно – любовь из-за каких-то особых качеств человека, не связанных с внешней красотой.

Умные, пронзительные глаза смотрели на меня. Тёмно-русые волосы царевны были аккуратно уложены под витиеватый головной убор, обрамлённый жемчугом. Такой небольшой кокошник, или диадема. Софья была полновата. Но это лишь в моём понимании. Так-то телеса Софьи Алексеевны были, по местным понятиям, очень даже привлекательными.

– Как смеешь ты в моём присутствии сидеть? – пристально рассмотрев меня из-под нахмуренных бровей, спросила царевна.

– Как сижу? Неудобно, – спокойно отвечал я. – Вот как бы подушку подложить, так было бы удобнее.

Я был уверен, что сейчас Софья Алексеевна взорвётся гневом. Ну а мне нужно было прощупать настроения царевны. А после неустанно раскачивать ее, изводить. Устроить эмоциональные качели, чтобы в итоге скорее диктовать уставшей женщине свои условия, чем спорить о каждой мелочи.

Нужно было понять, как строить разговор, чтобы он состоялся. А также чтобы этот разговор не был весь в одну калитку, когда меня так и сяк учат уважать царскую кровь, но не отвечают на вопросы.

Она приняла мой выпад спокойно. Лишь только ещё больше свела брови и посмотрела в мою сторону с особым интересом.

– Нет, ты не батюшки моего семя. Видать, что иные желают успокоить себя, что подчиняться тебе приходится. Оттого и выдумывают небылицы, – весьма мудро заметила Софья Алексеевна.

Я тоже, когда думал, почему обо мне распространяются слухи, что я, мол, внебрачный сын Алексея Михайловича, приходил к схожим выводам. Людям категорически не хотелось не то чтобы подчиняться мне, а даже позволять какому-то полковнику Стрельчину недостаточно глубоко кланяться.

Неприятно думать, что полковник и вовсе не «какой-то», а уже в определенном смысле политическая фигура.

– И откуда ж ты такой выискался? – спросила Софья, когда я подготавливал бумагу и перья для записи протокола.

Придется самому писать, причем так, как умею, ибо стану думать ятями и ерами, скорее сам растеряюсь.

– Задавать вопросы буду я, – спокойно бросил я в сторону Софьи Алексеевны.

– Не убоишься, что я, придя изнова в царские палаты, с тебя спрошу? – сделала очередную попытку меня запугать Софья Алексеевна.

– Я? Нет не страшусь ни тебя, ни кого иного. А ты сама, царевна, смерти не боишься? – с ухмылкой спросил я.

Софья лишь только в очередной раз метнула в меня грозный взгляд, но промолчала. Наверняка подумала, что с её стороны не имеет никакого смысла меня пугать. Иной бы с пеной у рта пытался доказывать, что я не прав и что хляби небесные разверзнутся и меня накажут. А царевна зря сотрясать воздух не собирается.

– Расскажи, царевна, где ты находилась во время бунта! – задал я первый вопрос.

– Молилась о спасении душ человеческих, убиенных тобой.

– А где молитва твоя случилась?

– Знамо где, и ты об том осведомлён должен быть.

– Так где же?

– В Новодевичьем монастыре, – ответила, наконец, Софья Алексеевна.

Стало понятно, что лёгкого разговора у нас не получится. Ну да я и настраивался на то, чтобы целый день провести с царевной. Как бы это заманчиво ни звучало, дело было совершенно в другом. С нею придётся повозиться, походить кругами, хитрости применить, чтобы раскачать.

Тут что ещё важно – кто кого пересидит, переговорит. Вот я, к примеру, только что поел. Уверен, что и до вечера, до ночи потерплю, с меня не убудет. Воздерживаться же от еды станет одна Софья Алексеевна.

Она может рассчитывать на то, что по первой же её воле принесут много еды, или же я отпущу. Но не всегда бывает так, как мы рассчитываем. Более того…

– Стража! – выкрикнул я. Тут же в комнату зашёл Гора. – Отведи царевну! Василия Голицына же приведи!

– Ты ещё об этом жалеть станешь! – буркнула Софья, но подчинилась и пошла впереди Горы.

Пускай немного обдумает своё положение и примет взвешенное решение – что со мной нужно сотрудничать.

Я же только пока знакомился. Это как первый раунд в боксе. Нужно противнику нанести удар, понять, как держится, почувствовать силу своего оппонента. А после, в перерыве получить установку тренера, ну и самому понять, с кем приходится иметь дело. Мы с Софьей ударили словесно друг друга. Теперь перерыв.

Как там в боксе между раундами? Девчонки выходят полуголые? У меня несколько иначе. Сейчас выйдет мужчина, холеный, считающийся щеголем. Умный и образованный.

Мне стоило немалых усилий добиться того, чтобы допрашивать Годлицына и Софью Алексеевну первоначально самому. Обходиться без каких-либо свидетелей. Уверен: был бы здесь отец Иннокентий, так уже мог бы стать на сторону царевны.

Не буду лукавить: не столь важно мне что-то вызнать. И так все понятно и без допросов. И доказательную базу я бы подогнал, даже немного бы и приврал, если нужно.

Однако, я хотел бы договориться. Да, в этом случае я иду на некоторые конфликты со своей совестью. Но ещё больше конфликт был бы, если бы я не думал масштабами государства. Мне безразлична Софья, или Голицын, как люди. Они нужны, как политические деятели.

Я понимаю, что им во-многом замены нет. И нужно придумать, как использовать этого голубя с закрученным залихватски усами, и голубку, которая носит девичью косу, но при этом почти открыто блудит с женатым князем.

Поставить свою подпись на том, чтобы казнить Софью, а также всех её приспешников – много ума не надо. У меня более чем хватает свидетельств, что она виновна. Более того – она вдохновитель и организатор всего того, что произошло.

Полуживой, но между тем охотно рассказывающий все подробности Хованский сейчас под охраной. Там, дежурит Прохор и тот десяток, который он сам себе набрал. Они должны быть верны мне. Я и серебра не поскупился, чтобы тем самым выделить бойцов из общей массы. И пока жив Хованский я могу не только брать у него правдивые свидетельства, но и подмахнуть под печать князя какой интересный документ.

Василий Васильевич Голицын вошёл, высоко подняв свой необычайно мощный подбородок. Челюсть этого считавшегося красивым мужчины была и вправду выдающаяся. Не столь комичной и несуразной, как на картине. Наверное выделяющиеся скулы и волевой подбородок можно было сравнить с тем, как выглядел один актер австрийского происхождения, Арнольд Шварценеггер. Да, похоже было на то.

Одет Голицын был в красный камзол, скорее, по европейской моде. Тут и вышивка была немного золотом на манжетах, подоле; и на рукавах и груди виднелись серебряные нити. Такой камзол будет стоит очень дорого. Ну или почти камзол, так как был пошит таким образом, чтобы, вроде бы, и на русский фасон похоже, но при этом и европейскому отдавало дань.

Василий Голицын был брит, однако его залихватские усы были закручены по последней французской моде.

– Садись, Василий Васильевич! – сказал я, сам не вставая со своего места.

Голицын со злобой бросил на меня взгляд, но всё же присел на стул напротив.

– Что для тебя важнее: порочная, греховная связь твоя с царевной али держава Российская? – спросил я.

Голицын молчал.

– Имеешь ли ты разумение, что будет с тобой и с твоей семьёй? – спросил я, но, понимая, что ответа не последует, тут же и продолжил: – Тебя четвертуют, семью твою сошлют в Сибирь. Имущество твоё казне уйдёт.

– И не казне все мое уйдет, а Нарышкиным. А ты полагаешь, как бы было иначе? – заинтересовался Голицын.

– А я предлагаю тебе, князь, спасти Софью Алексеевну и свою семью, а с ними и себя.

Василий Васильевич поудобнее сел на стул, опёрся вытянутыми прямыми руками о стол. Стал рассматривать меня с особым интересом, будто бы нависая. Я чувствовал себя монитором, в который уставился любитель социальных сетей. Но тоже молчал. Делал невозмутимый вид. Только что и не хватало, чтобы рассматривал свой маникюр. Ну или его отсутствие.

– Ты не веришь моим словам и словам Софьи Алексеевны, что мы ни в чём не виновны? – спросил Голицын.

– Нет, в том веры нет. Я ведаю, что было! Читай! – сказал я и дал ему дюжину исписанных мелким почерком больших листов бумаги.

Василий Голицын принялся читать. И чем дальше читал, тем всё больше хмурился. А ещё казалось, что его усы зажили отдельной жизнью. Они как будто бы стали егозить да топорщиться.

– Хованский живой ли? – спросил Василий Васильевич Голицын. – Сказывали иное.

И был в его словах страх. Причём скрыть это ему не удалось, пусть он и попытался взять себя в руки и состроить безразличное выражение лица.

В тех бумагах, что сейчас читал Василий Васильевич Голицын, были главные обвинительные свидетельства. Наверное, больше, чем это предполагала Софья и самые приближённые к ней люди.

– Ты, полковник, говорил, что я могу спасти Софью Алексеевну и себя, и семью свою? И как же, – он ткнул пальцем в бумаги, – мне это сделать? Тута изложено на чертвертование.

– А вот это уже правильный разговор…

Софья Алексеевна мне нужна была, наверное, намного больше, чем даже Голицын, с тем, что в иной реальности ему удалось присоединить к России Киев. Там все было несколько странным, конечно. И зачем покупать то, что уже у нас. Но все равно Василий Васильевич мог бы найти себя. Или в дипломатии, пусть даже и в Просвещении.

Да, Софья заслуживает казни. Это не по моей вине, а по её наущению пролилась кровь русских людей в сердце России, на Красной площади.

Однако впереди реформы. Кроме того, пытаются поднять голову старообрядцы. И я с удовольствием примирил бы их. По мне хоть двумя перстами, хоть бы и тремя. И как именовать Иисуса с одной ли «и». Как-то это мелочно. Можно было бы примириться. Но ведь и те такие упёртые, что и слушать ни слова о примирении не станут. И патриарх таков, что только новой крови жди. Для меня же все – русские люди!

Софья, как по мне, – отличный противовес патриарху. Это сейчас с владыкой у нас вооружённый нейтралитет. Но как только станет возможным, патриарх пойдёт на меня войной. Он не преминет раздавить меня, отомстить за то, что я прижал его шантажом. В этом я был уверен абсолютно.

Так что Софье место в монастыре. Пускай и в Новодевичьем. Однако в этом монастыре она должна играть весомую роль и быть проводником новых веяний, реформ. Да, Софье Алексеевне не удастся, даже будучи игуменьей монастыря, единолично составить конкуренцию патриарху. Однако же буду и я, который ей будет в этом помогать.

Так что вот – моя совесть. Вот то, что меня гложет. Мне приходится делать выбор между реформами и будущим России, или же справедливостью и даже прямой неприязнью в отношении Софьи Алексеевны – государственной преступницы.

Если она только согласится на мои условия, если действительно сама будет видеть, что России нужны преобразования, то будет в них помогать. Баба она умная, хитрая. Как мне кажется, даже патриарх может попасться в её интриги. Ну а если эти интриги будут согласованы со мной, так придумаем, как Иоакима сдержать и смириться.

И не будь так нужна Софья, оставлять в живых подобного противника или даже временного союзника – казалось бы, неправильно. Но тут можно поблагодарить церковную систему, где если уже принял постриг, то в мир выйти не можешь. Как только Софья станет монахиней – она не имеет права претендовать на престол.

Побег? Это может случиться, но Софья знает – народ такую царицу, которая перестала быть невестой Христа, не воспримет. Даже и без пострига Можно же организовать охрану, определенный пропускной режим. Ну и лишать ее опоры в виде преданных и умных соратников. Уедет Голицын куда-нибудь с дипломатической миссией, Щекловитого отправить в Сибирь чем-нибудь руководить.

Да и все. Милославские прижмут хвост. К ним и соваться не нужно. Нарышкины обязательно пойдут в контрнаступление, даже если не выгадают отыграться в приговорах за участие в бунте.

– Уговори, Василий Васильевич, Софью Алексеевну пойти на сделку. Иначе уже завтра я подпишу бумаги о вашей казни и предоставлю их государю на подпись, – сказал я, не сводя прямого взгляда с Голицына.

И всё-таки Василий Васильевич Голицын взял себя в руки. Его черты лица, и без того ладного и привычного к улыбке, разгладились. Мне являли образ этакого невозмутимого баловня судьбы, который к сложившейся ситуации имел мало отношения.

– Ты, полковник, не стращай меня. Чай не из пугливых буду. Что до царевны Софьи Алексеевны, так не тебе её судить, – разливался Голицын, а я молчал, решив дать ему выговориться. – Тебе не меня спасать нужно, себя спаси. Разве ж не видишь ты, что тебя виноватым во всём сделают?

Видел я. Ещё как видел. Именно поэтому я сейчас разговариваю с Василием Васильевичем Голицыным и с Софьей Алексеевной, а не приказал запереть их в холодную да скоренько повесить на дыбу.

Даже и Софью Алексеевну! У меня такая доказательная база её преступлений, что это вполне реально. Конечно, с одобрения боярской думы и государя. Проводи мы такое изыскание через полгода-год, когда несколько уже пожухли бы краски всех тех ужасов бунта, может быть, бояре и сомневались бы. А сейчас, по свежим эмоциям, вполне возможно, что даже и Софью Алексеевну казнят.

Если будет на то решение и если ничто не помешает.

– Ты, князь, всё ли сказал? – говорил я, чуть ли не зевая.

Наигранно, конечно, – сегодня я как раз-таки чувствую себя выспавшимся.

– А тебе будет того мало, что ты сам в опалу попадёшь? Али ещё того быстрее – убьют. Ты же, разгребая руками своими всю грязь, дорожку им подчищаешь, – видимо, Голицын ещё не всё высказал.

Он говорил, и в выражении его лица всё больше было заметно недоумение. И куда же ушёл тот баловень судьбы, возвышавшийся над бытием и считавший, что всё знает? Теперь Голицын смотрел на меня подняв брови, уже понимая, видимо, что говорит то, что я и прежде него понял.

– Ты… всё это знаешь? Разумеешь, что тебя ожидает? – достиг, наконец, точки просветления, Голицын.

Ведь чтобы понять, что я не только осознал своё положение, но и подготовился к последствиям, нужно признать во мне умного человека. Или даже больше – хитрого и очень опытного старикана, пусть и в теле молодого мужчины. И как раз это и сложно. Тем более, когда не перестаёшь любоваться самим собой, а тут нужно уже признавать, что юноша напротив не глупей самого «всезнайки» и «всеумейки» Василия Васильевича Голицына.

– Как-то так и Сократ говорил со своими друзьями и последователями, – усмехнулся я.

– И про Сократа ведаешь? – вновь лицо Голицына изменилось, он заинтересовался, даже подвинул свой стул поближе к столу. – И что Сократ давал другим говорить, лишь сам наталкивая на мысль? А Сократ сказал: и ведаю я, что не ведаю ничего.

– А вы не ведаете и этого, – добавил мудрец, – усмехаясь, говорил я.

Признаться, я даже подался немного назад, опираясь на мощную спинку своего огромного стула. И Голицын посмотрел такими влюблёнными глазами, что я испугался… Нет, я не боюсь, да ничего, пожалуй, не боюсь, кроме как чтобы на меня смотрели такими влюбленными глазами мужики.

– Ты чего, Василий Васильевич? – спросил я.

– Откуда? – заговорщицки, будто бы спрашивал у меня великую тайну мироздания, спросил Голицын. – Откель ведаешь ты Сократа?

Да, несколько я не подрассчитал. Ведь, действительно, то, что будет знать в будущем практически каждый школьник, здесь является высоким откровением. Ну где же колоссальное множество различных изданий о греческих философах? Да нет этого. Мало того – и в России девятнадцатого века такого и быть не могло. А уж сейчас, в связи с определённой позицией патриарха, крайне сложно представить себе печатные издания философов древности для широкой публики.

А тут я такой, в лёгкую цитирую Сократа. Впрочем, мой теперешний визави хотя бы будет понимать, что я поставлен руководить следствием не по причине того, что дурачок и не понимаю, что с любыми результатами следствия по делу стрелецкого бунта меня сожрут.

– О моём образовании я предпочёл бы говорить позже, – сказал я, беря лист бумаги и остро заточенное гусиное перо. – Нынче же слушаю тебя, князь, где ты был все эти дни, когда чинился бунт. Что видел, с кем говорил. Пиши по чести, Василий Васильевич. Иначе передумаю тебе хоть в чём-то помогать.

– А ты, полковник, мыслил помочь мне? – спросил Голицын с явной надеждой в голосе.

– А я всем, Василий Васильевич, помогаю. Кому быстрее с Богом встретиться, кому с чертями… – строго, стремясь явить Голицыну взгляд тигра, я продолжил говорить: – А кому и дале служить Отечеству нашему. Славу, может, русской дипломатии…

– Дипломат… Ты, полковник, всё больше меня поражаешь, – говорил Голицын.

Да, и слова я подбирал, по мнению Голицына, непростые. Да и в целом моё поведение наверняка выбивалось из ряда того, к чему привык бывший в каком-то там двадцать пятом колене от Рюрика князь.

А ещё насколько же я угадал, даже, наверное, интуитивно. У Василия Васильевича Голицына было множество друзей, он приобрёл по современным меркам колоссальные знания, отличное гуманитарное образование, но теперь оно лежало в душе и уме грузом и требовало выхода. С кем поговорить ему о Сократе? С кем обсудить Декарта или Макиавелли?

Может быть, именно поэтому они с Софьей и сошлись? Ведь царевна тоже получила сильное образование благодаря протекции Симеона Полоцкого. Действительно, тут и внешность, и красота уже играют второстепенную роль, когда просто находишь достойного собеседника. Такого человека, с которым можно и поговорить, да и не только. Это же уникальный случай – умная женщина на Руси! И она досталась Голицыну.

Так что, на самом деле, нечего историкам из будущего удивляться, почему такой, вроде бы, красавчик как Василий Васильевич Голицын вступил в порочную связь со считавшейся далеко не первой красавицей Софьей Алексеевной.

Уже через несколько минут пришёл Гора и проводил Голицына в ту комнату, где сейчас должна была в одиночестве пребывать Софья Алексеевна. Туда же следом должен был отправиться дядька Игнат. С его-то возможностями можно быть рядом, но оставаться незамеченным. Минутки три, не больше, Софья и Голицын будут находиться в одной комнате.

Тут же вошла Аннушка. Словно душное помещение поставили на проветривание, она принесла с собой другие мои эмоции.

– Ты уверена, что царевна не ела со вчерашнего обеда? – спрашивал я Анну.

– Тётки так сказали. Патриарх наложил на неё епитимью, так сказывают, – говорила Анна и одновременно совершала для постороннего глаза совершенно глупые манипуляции.

Как только вывели Василия Голицына, по моей задумке Анна занесла в допросную и хлеб душистый, который только-только вышел из печи, и мясо с ароматными приправами, чтобы даже не столько было вкусно, сколько одуряюще пахло.

– Сахарок же рассыпь немного по столу! – велел я.

И Анна без лишних ужимок повиновалась.

Прежде, чем мы начали допрос наиболее значимых в стрелецком бунте фигурантов, я потрудился кое-что разузнать о них. Тут, конечно, основным моим информатором был шут Игнат. Прозорливее и разумнее его информатора мне и вправду не найти. Да и вообще мудрый мужик. Нужно будет его пристроить.

Так что к приходу Голицына, а уж тем более Софьи Алексеевны, я готовился с особым тщанием. В последнее время Софья Алексеевна всё чаще молилась об одном и том же своём грехе…

Кто-то мог бы подумать, что она отмаливает греховную связь с Василием Голицыным, но это не совсем так. Умная, расчетливая царевна и вовсе считала ненужным лишний раз своему духовнику напоминать о прелюбодеянии.

А замаливала чаще Софья грех чревоугодия. Полюбила она есть. Уже сейчас можно было увидеть, как из невысокой худенькой девочки вырастает ладная толстушка.

А теперь Софья Алексеевна не ела уже сутки. Что ж… Начинался следующий акт допроса. Решающий многое. А еще успеть бы на вечерний урок к государю. У нас тема сегодня: разложение общинного строя и создание первых государств. Ну и чистописание. Подготовил я царю «завитушки да крючечки» попробуем хоть сколько выправить почерк царя.

Дел впереди очень много.

Глава 2

Москва. Кремль

18 мая 1682 года

В чём же заключалась задумка? Очевидно, что голодный человек, даже самый искушённый в интригах и переговорах, обязательно станет теряться, не зная, как вести себя. Одурманивающие ароматы будут сводить с ума. Мысли о еде, как их не гони прочь, настойчиво буду стучаться в голову. Я и собирался давить на эти болевые и уязвимые точки Софьи.

Да с такими ароматами, которые сейчас растекались по помещению, я и сам захочу есть через полчаса. И это после густого какао со сдобой.

– Иди сюда! – сказал я и ухватил Анну за её сарафан.

Наверное, девушка ожидала чего-то другого от меня, но я взял прямо из её рук пышущее ароматом мясо, раз его укусил, схватил сахарный крендель и его тоже быстро умял. Не хватало и мне думать о еде. А похоже рисковал попасться в свою же ловушку.

Анна стояла с разочарованными глазами, словно бы жаждала утишить совсем другой мой аппетит, а потом, присмотревшись ко мне, громко рассмеялась. Так что в какой-то момент мне даже рукой, всё ещё пахнущей мясом, пришлось прикрыть её очаровательный ротик. Руки же девушки были заняты большим подносом.

Ах, как же она облизнулась! В срочном порядке, одновременно со следствием, нужно провентилировать ситуацию с теми девицами из боярских, что нынче на выданье. Как в одном известном анекдоте из будущего: «Жениться вам, барин, надо». Рассчитываю, что влечение к этой девушке – это, прежде всего, влечение ко всем представителям противоположного пола.

Ведь если я влюблен именно Анну – это беда.

Ещё минуты через три ввели царевну Софью Алексеевну. Было видно, что она сменила свою тактику и теперь глядела нарочито приветливо. Я даже был удостоен снисходительной улыбки. Кстати, весьма обворожительной. Было видно, что Софья Алексеевна научилась нравиться мужчинам. Видимо, Василий Васильевич Голицын – неплохой наставник в этом деле.

Может князь и на мнение Софьи повлиял? И теперь у меня будет спокойный разговор с перечислением требований и их принятием царевной?

А потом выражение лица Софьи Алексеевны сменилось. Учуял её носик великолепнейшие ароматы. Узрели её глазки рассыпанный сахарок, будто здесь чаёвничали несколько человек, на столе. Неряшливые люди, ибо рассыпали такой драгоценный продукт, как сахар. Не сдержалась царевна – срочно сглотнула слюну.

– Садись, царевна, негоже мне сидеть в твоём присутствии, а тебе стоять, – сказал я.

– А? Что молвил ты? – растерявшись, спросила Софья Алексеевна.

Стараясь подавить смех, я повторил предложение присесть.

Сработала моя уловка. Теперь любительница вкусно и много поесть будет стараться прогнать мысли о еде из своей головы. Может быть, это и удастся, но сил и времени потратить придётся изрядно.

А это значит, что я могу полностью доминировать в разговоре.

– Выбора у тебя, царевна, не так много. Во-первых, знай: жив Хованский и говорил многое… Да ты и сама можешь догадаться, сколько он ведает, – не желая упускать эффект растерянности царевны, я продолжал нагнетать: – Нарышкины, как те жеребцы, копытом бьют, желают четвертовать тебя принародно. Бояре так не желают… Мыслят, что станем тебе голову сечь. Но сколь же они далече ушли в желаниях своих от Нарышкиных?

– Так невиновна я ни в чём! – выпалила Софья Алексеевна.

Она то и дело сглатывала слюну, и глаза у неё стали шальными, как у того наркомана. Ну так разве же чревоугодник – это в какой-то мере не страдающий аддикцией? Даже мне было слышно, как урчит живот у Софьи Алексеевны.

– Снедать желаешь, царевна? – наверное, даже немного издевательски спрашивал я.

– Желаю! – повелительным тоном сказала Софья Алексеевна. – Повелеваю принесть!

– То быстро… то сейчас же… – встрепенулся и я, будто бы намереваясь давать указание принести еду. – Ты только во всём со мной согласись, а после и кренделей сахарных, и заморскую какаву запьёшь. И мяса сколь угодно, и расстегаи с рыбой… Всего вдоволь принесут.

– Да как смеешь ты, холоп! – взвилась Софья, привстала, даже и нависла над столом.

Серьги её плясали от резкого движения, взор метал молнии.

– Сядь! – взревел я. – По твоей милости кровь православная пролилась, да не каплей – бурными реками. Кабы не я, так и царская кровь пролилась бы. Что же это?

Я пододвинул бумагу со списками людей.

Вновь удалось мне царевну ошарашить. Она смотрела на меня удивлёнными глазами. Как если бы мышь продемонстрировала кунг-фу и надавала по носу коту. Медленно, внимательно глядя на меня, царевна протянула мягкую ручку и взяла бумаги.

Ей было достаточно лишь только взглянуть, что именно я предлагаю ей почитать, чтобы тут же отодвинуть списки подальше.

– То Хованский список составил – тех, кого следовало убить, – после некоторой паузы тихо, не переставая изучать меня, сказала Софья. – Я не ведаю, о сим.

– Хованский жив, царевна! – повторил я. – Не след лжу возводить. Жив и все сказал.

– Так где же он? – строго спросила царевна. – Покажи Тараруя!

Всё-таки Софья постаралась собраться с мыслями. Наверняка, она всё ещё думала о еде, хотя запахи уже постепенно рассеивались. Мысли её должны были наполнять и тревоги о том, почему я вообще имею право на неё кричать – и угрожать, а не угождать. Может быть, строила она теперь в уме планы, как пойдёт жаловаться боярам, что с ней неподобающим образом обращаются?

Ну так пусть пойдёт жаловаться! И тогда никакой сделки быть не может! Казнят Софью Алексеевну – и делу конец. Я же немного погорюю, что не все мои планы реализуются. Да и все… Помер «Максим» да и хрен с ним. Софья тут за Максима сойдет

– Если ты не являешь пред очи мои и бояр Хованского, а они не ведают, что он живой… – наконец-таки Софья догадалась, к чему я клоню. – Ты свою игру вести вздумал?

Впрочем, я только что хотел об этом ей сказать, рассчитывая на то, что она всё ещё недоумевает от происходящего. Но она проявляла немалую прыть в соображении.

– О чём же ты хочешь договориться со мной? – спросила тогда Софья Алексеевна.

А потом она вздрогнула от того, как резко я дважды хлопнул в ладоши.

Аннушка тут же принесла какао и сахарные крендельки.

– В твоём присутствии снедать не стану, – сглотнула слюну Софья, демонстративно отодвинув тарелку с крендельками. – Не гоже царевне с мужем за столом.

Я поднял бровь, но ничего не сказал.

«Так на это же и расчёт, царевна!» – вот что мог бы выкрикнуть я, но сдержался.

Ну, знамо дело, что царевна не будет, в присутствии какого-то холопа, как она, наверняка считает, пихать в себя сахарные крендельки. Она бы это сделала с превеликим удовольствием, но одна или же с Голицыным. Мало того, что я мужчина, а принятие пищи – это некий почти интимный ритуал. Так я же ещё и следователь, перед которым нужно держать фасон.

А теперь, когда уже под самым её носиком ароматы – глиняная кружка с какао, рядом душистые хлебные завитушки, посыпанные, казалось, небрежно порубленным тёмным сахаром…

– У меня есть вот это, – сказал я, придвинув Софье признательные показания Хованского, те самые, что недавно читал Василий Васильевич Голицын.

Софья Алексеевна, разве что иногда коротко косясь на душистые крендели, стала читать. По мере прочитанного, а читала царевна бегло, словно бы по диагонали, крендели и вовсе переставали волновать Софью Алексеевну. Наверное инстинкт самосохранения сильнее, чем тяга к чревоугодию. Ну да я еще не слышал, чтобы умирающий человек устрицами сердечный приступ заедал.

– Эти показания подтверждаются иными. Ведала ли ты, что одна из монахинь Новодевичьего монастыря слушала все твои встречи… – я придвинулся к столу, нахмурился. – ВСЕ, царевна. Разумеешь, какие еще встречи?

Она побледнела. Я же понял, что попал в точку. Софья теперь спрячет гордость, да она вовсе будет иной. Мой блеф вернулся сторицей.

Не было у меня никаких показаний никакой монахини. Хотя косвенно можно было предположить, чем именно занималась Софья Алексеевна, когда оставалась наедине с Василием Васильевичем Голицыным в келье Новодевичьего монастыря.

Мало того, что сам факт, что кто-то слышал и слушал любовные игры этих двух людей, друг с другом не венчанных – это уже позор на всю жизнь, от которого не отмоешься. Так ведь это ещё случилось в обители! Такой грех!..

Влюблённые люди – они такие… затейники. В в своих затеях могущие зайти куда и глубже! И тут абсолютно не важно, в какие времена. Ведь людям в любые эпохи присущи некоторые помутнения ума во время влюблённости. Когда тело и душа принадлежат любимому, до разума ли? Природа сильнее разума.

– Патриарх… сие ведает? – каким-то опустошённым тоном сказала Софья Алексеевна.

Её глаза будто бы потухли, она опустила взор в пол, и теперь больше походила на запутавшуюся молодую женщину, деву в беде, чем на властную царевну. В этот момент мне даже стало её несколько жаль.

Но всё же стоит ли жалеть ту, кто блудил, хотя должна была девицей в монастырь уже отправится, как и иные царевны из царского терема. Или забыть, что Софья инспирировала один из самых жёстких стрелецких бунтов в истории России? Ведь это восстание ещё до сих пор некоторым образом даёт отголоски в других городах.

Приходят сведения о возмущениях не то что городских казаков или стрельцов. Нет, даже иные, словно бы впитавшие в себя флюиды вольности и вседозволенности, дворяне на государевой службе начинают роптать.

Конечно, все они угомонятся, как только узнают, насколько жёстко был подавлен бунт в Москве. Сколько крови пролито, что сейчас в стольном граде хватает войск, чтобы подавить любое возмущение. Но определённый урон экономике и социальному укладу России это нанесёт.

Для меня главное, что меньше, чем в иной истории. И не было целых недель бесчинств на Москве, не были разорены чуть ли не все усадьбы боярские, да и не только. Потому в какой-то степени, но я уже и на экономику страны влияю.

– Софья Алексеевна, ты можешь попробовать спасти Василия Васильевича, как и некоторых иных из своих приспешников, – участливым голосом сказал я. – Я не желаю всех на плаху отправлять. Но все зависит от тебя.

– Как? – чуть ли не плача, спросила женщина.

Как переменилась эта женщина от одного намека на любовные утехи в Новодевичьем монастыре! Сколь же сильно довлеют над людьми традиции и нравственность, вера! Я всё же дожал саму Софью Алексеевну! И это было для меня победой.